Текст книги "Золотые рельсы"

Автор книги: Эрин Боумен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

Глава тридцать шестая
Шарлотта

Деревья простояли в снегу всю ночь. Нет даже легкого ветерка, и утром снег окутывает ветви, словно на них белые перчатки.

Только когда я спускаюсь с холодных гор, покидая едва видную тропу, следы снежной бури становятся не так заметны. К югу равнина выглядит одеялом из лоскутов грязно-белого снега и пыльной желто-бурой земли, расстилающимся до самого Прескотта.

Я выехала на рассвете, никого не предупредив.

Риз так и не пришел в спальню, а когда я прокралась на кухню после ночи, полной беспокойных обрывочных снов, он спал на стуле у очага, неловко свесив набок голову. Без шляпы его разбитое лицо было проще рассмотреть. Во сне оно выглядит моложе и кажется умиротворенным. Риз так часто смотрит на мир враждебно, что терзания накладывают на его лоб печать морщин и на загорелом лице застывает мрачное выражение. Но во сне он не похож на того человека, который накануне вечером выгнал меня из комнаты и чьи глаза горели гневом. Сейчас он выглядит так, что я едва подавляю искушение разбудить его и попрощаться.

Но я знаю, этого делать не стоит.

Я весь вечер избегала его. Кэти, должно быть, все слышала, по крайней мере, его возмущенные крики, потому что, когда я вытирала посуду, сказала:

– Когда кто-то указывает нам на наши ошибки, вполне естественно протестовать. Бывало, Джесси меня укорит, и я ему как выдам в ответ! Но иногда мы видим других лучше, чем себя. По крайней мере, в главном.

Меня раздражает, что она защищает Риза, а не старается утешать меня. Хуже того, я с отвращением понимаю, что она права. И Риз был прав.

Я хотела использовать их историю, их жизнь, как ступеньку в своей будущей карьере. Я это признаю. Но причина не только в моих репортерских амбициях. Просто единственным способом не вспоминать лужу крови, растекающейся под головой Паркера у меня на глазах, было заняться тем, что приносило утешение, – писать. Я делала это для себя, не думая об ущербе и задетых чувствах других.

А хотела я только одного – призвать к порядку своего дядю. И Риз снова был прав, когда сказал, что меня проблемы моей семьи важнее, чем любые катастрофы, сотрясающие мир Колтонов. Я слишком увлеклась поисками того, кто согласится мне помочь, не попытавшись сделать что-нибудь сама.

Пришла пора это исправить. Очерки полной превратностей жизни Риза, Кэти и Джесси напишет кто-нибудь другой, а я вместо этого займусь своей собственной историей.

Вряд ли мне предстоит приятное времяпрепровождение. В конце концов, люди, рискнувшие сунутся в логово льва, редко выбираются оттуда невредимыми. Но я видела, как уверенно и спокойно Риз идет навстречу своим демонам, и готова встретиться с тем, что поджидает меня, с гордо поднятой головой.

Моя цель – Прескотт.

* * *

Сегодня суббота, прошла ровно неделя с торжества по поводу открытия в столице железной дороги, и на улицах стоит разительная тишина по сравнению с моим предыдущим приездом. Довольно тепло и сыро, копыта гнедой чавкают по грязи. Только в затененных уголках на карнизах и крышах домов сохранились остатки снега, которые не смогло растопить солнце.

В квартале от почты я достаю свой дневник и листы из дядиных конторских книг, списываю цифры в дневник, потом вырываю чистый лист и набрасываю письмо. Закончив с ним, машу встречному мальчишке с мешочком соли под мышкой, и он подбегает с противоположной стороны улицы. От холода у него покраснел нос.

– Отнесешь это на почту и отправишь по адресу? – и я протягиваю ему лист бумаги с адресом «Юма инквайрер» на имя редактора Рут Додсон.

– На какие деньги? – спрашивает мальчишка. – Послушайте, мисс, мне в игры некогда играть. Мне мама уши надерет, если я не принесу ей соли.

Я вручаю ему мелочь для оплаты почтовых услуг.

– Возвращайся после того, как отправишь, и я дам тебе целый доллар.

Он смотрит на монету в моей руке. Я взяла ее из кувшина на полке в доме Кэти. Когда мы убирались в первый день, я заметила, что она хранит там немного денег. Мне неловко, но я непременно все верну.

Мальчик хватает мелочь и, развернувшись на каблуках, мчится в сторону почты. Я думала, он спросит, почему бы мне самой не сделать это, но, полагаю, награда оказалась слишком заманчивой.

Мимо с грохотом проезжает экипаж, взлетает в небо птица, бьют часы на здании суда.

Моего посыльного нет слишком долго.

Когда я почти уверена, что меня засекли, дверь почты открывается и выходит мальчишка. Я вздыхаю с облегчением. Меня наверняка узнают, но пусть это произойдет позже, не сейчас. У меня есть еще одно дело.

– Отправил? – спрашиваю я подбежавшего мальчика.

Он кивает.

– Давайте доллар.

– Только если пообещаешь никому об этом не рассказывать.

Он пожимает плечами:

– Как скажете, мисс.

Я отдаю ему заработанную монету, он засовывает ее в карман и убегает, не попрощавшись. Я осматриваю уличу. Непохоже, чтобы кто-то слышал наш разговор.

К зданию почты подъезжает дилижанс. В него грузят холщовый мешок с письмами и посылками. Даже если кому-то придет в голову просматривать корреспонденцию, адрес на моем конверте написан детской рукой. Но я все же медлю, ожидая отправки дилижанса. Его колеса оставляют узкие следы на грязной улице. Я стою неподвижно еще минуту после того, как он скрывается из глаз. Проходит еще пять, может быть десять минут, – достаточно для того, чтобы дилижанс покинул город.

Можно ехать в контору «Морнинг курьер», это всего в квартале от суда. На улицах становится оживленнее, на меня то и дело поглядывают. Наконец я останавливаюсь перед двухэтажным кирпичным зданием. Над аркой окна красуется вывеска со словом «Курьер» по белой штукатурке. Я привязываю лошадь и направляюсь внутрь. Не успела за мной захлопнуться дверь, как мужчина в запыленной рабочей одежде подбегает и внимательно изучает дядину гнедую. Он смотрит в мою сторону, я скромно улыбаюсь в ответ. Его намерения выдает неискренняя улыбка и то, с какой скоростью он удаляется.

Он не понимает, что мне это на руку.

Я спешу наверх, где находятся кабинет мистера Мэриона и печатная машина. Ежедневная газета – редкость в этих краях. Наборщики уже трудятся, верстая буква за буквой завтрашний номер. Наборные кассы высокие, словно трибуны, но в несколько раз шире. Это зрелище и пугает, и вызывает восторг. Только подумать, буквы, прячущиеся в ящичках, позволяют напечатать на газетных страницах все, что угодно. Один из работников замечает меня и указывает головой на приоткрытую дверь кабинета. Разумеется, мне нужен редактор. Иначе зачем женщине посещать типографию?

Я киваю и стучусь. Голос из кабинета приглашает меня войти.

Приоткрыв дверь, я вижу Джона Мэриона, склонившегося над столом и что-то лихорадочно строчащего. Он поднимает голову, чтобы поприветствовать меня, и я поражаюсь его невзрачной наружности. Стиль письма главного редактора «Курьера» отличается мощью и помпезностью, так что я ожидала увидеть мужчину выдающегося, по меньшей мере оставляющего впечатление великолепия и могущества, но у него клочковатая борода и неприметное узкое лицо. Темные волосы зачесаны назад, поэтому я ясно вижу недоумение в его глазах, когда он поднимает голову, чтобы поприветствовать меня.

– Чем могу быть полезен?

– Извините, что беспокою, мистер Мэрион. Я знаю, вы человек занятой. Глядя на ваших сотрудников, я понимаю, что моя просьба необычна, но…

– Так в чем дело? – это сказано неприветливым тоном, но выражение его лица вполне дружелюбное. Таков характер, видимо. Как и в своих статьях, мистер Мэрион не привык ходить вокруг да около или тратить время на пустые любезности.

Я приглаживаю мятый подол.

– Я ищу работу.

Он морщит лоб.

– Я хочу быть репортером, но понимаю, что, вполне возможно, мне придется начинать наборщицей.

Он откладывает ручку и пристально глядит на меня.

– И вы полагаете, я не возьму вас, потому что у меня в штате нет женщин?

– Я видела печатников по дороге в кабинет, сэр.

– У меня работали наборщицы. Моя жена, например.

– Да, но я не собираюсь за вас замуж.

Он от души смеется и теперь кажется мне не таким уж невзрачным. Мой отец был красивым мужчиной, но в этот момент мистер Мэрион вдруг напоминает его блестящими глазами и улыбкой.

– А я и не подыскиваю себе невесту. Моя жена больше не работает, но она жива и в добром здравии. Вы мне нравитесь. Чтобы работать в газете, нужен быстрый ум. Хоть я и не читал того, что вы пишете, думаю, вы далеко пойдете, здесь или в другой газете.

Я стараюсь не показать замешательства. Мистер Мэрион оказался совсем не таким, каким я его представляла. Я ожидала, что меня тут же выставят, а не будут делать мне комплименты. Я думала, он считает женщин неподходящими для такой работы, но, наверно, это были слова дяди Джеральда. Нечестно приписывать его взгляды мистеру Мэриону.

– Однако, – говорит он, – я даже не знаю, с кем имею честь.

– Шарлотта Вон, сэр.

Он хмурится.

– Полагаю, родственница Джеральда Вона?

Я киваю.

– Племянница.

Теперь, очевидно, мистер Мэрион в затруднении. Я совсем не соответствую образу, который, несомненно, описал ему мой дядя.

– А ваш дядя знает, что вы в городе? Мне кажется, он искал вас.

За дверью слышится шум, и дядя Джеральд с грохотом врывается в кабинет, распахнув дверь так, что она ударяется в стену.

Я знала, что он появится, и все равно, когда я к нему оборачиваюсь, у меня перехватывает дыхание. Одет он нарядно, хотя ему следовало бы находиться на прииске с рабочими. Будь он таким, как мой отец, он носил бы рабочие штаны с подтяжками, рубаху и кепку.

– Шарлотта, слава богу, – притворно-ласково говорит дядя, сгребая меня в объятия, словно ему и впрямь небезразлично мое благополучие. – Приношу извинения за вторжение, Джон. Это больше не повторится.

Он кивает редактору на прощанье и выводит меня из комнаты, словно я слишком слаба, чтобы устоять на ногах. Когда мы выходим на лестницу, все притворство испаряется, как и его заботливый тон:

– Я рад, что моя лошадь в порядке. А что до тебя…

Он смотрит мне на ноги.

– Нашла себе башмаки. А жаль.

Мы выходим на залитую утренним солнцем улицу.

На противоположной стороне собралась небольшая толпа зрителей, поэтому представление продолжается. Дяди обнял меня за плечи, словно несчастную больную девочку. Его рука крепко держит меня за талию на случай, если я надумаю бежать. Зрители наблюдают, как дядя провожает меня к своей лошади. Одна из женщин прижимает к груди руки от облегчения, другая смотрит с сочувствием. Всех их заботит моя судьба, они рады, что я вернулась домой. Дядины россказни распространились по округе, как пожар в прериях.

Я понимаю, что виду меня соответствующий. Платье давно нельзя назвать чистым, на воротнике запекшаяся кровь Риза. Грязные волосы висят в беспорядке. Я вообще удивляюсь, что мистер Мэрион выслушал меня. Наверняка он печатал сообщение о моей поездке с Малышом Роуза по просьбе дяди Джеральда, а там говорилось о моем душевном нездоровье и награде, которую выплатят тому, кто вернет меня домой целой и невредимой.

Дядя сажает меня на свою лошадь. Я могла бы кричать и сопротивляться на потребу собравшейся толпе, но безропотно повинуюсь. Чем послушнее я буду, тем меньше будет безоговорочного доверия рассказам о моей болезни и менее заметным мое следующее исчезновение. Потому что я не собираюсь задерживаться здесь дольше, чем нужно.

Я сижу между дядиных колен и в кольце его рук, держащих поводья его кобылы и моей гнедой. Он гонит быстрее, чем необходимо, я сижу в неудобной позе, подпрыгивая в седле и сталкиваясь с ним. Это даже хуже, чем то, как он держал меня за руку или затаскивал на лошадь. Но как бы это ни было неприятно, мне не обойтись без его поддержки, иначе я свалюсь с седла.

Когда мы приближаемся к дому, в эркере отодвигается занавеска и быстро возвращается назад, словно мигнувший глаз. Входная дверь распахивается, и на пороге появляется мама.

– Шарлотта, как ты могла? – хрипло кричит она. – Зачем ты вернулась? Зачем?

Она выгладит гораздо хуже. Лицо посерело, волосы утратили блеск. Прибавилось морщинок у глаз. Она и впрямь похожа на невменяемую женщину, какой старается изобразить ее мой дядя.

Меня слишком долго не было, мне вообще не следовало уезжать.

– Лилиан, иди в дом, – приказывает дядя. Не обращая на него внимания, она подбегает и заключает меня в объятия. Она прижимает меня к груди, и я вдыхаю ее запах, у нее на груда мне спокойней, чем в самой уютной постели. Она обхватывает мое лицо и отстраняет его, чтобы как следует рассмотреть. В уголках глаз стоят слезы.

– Глупая, так только хуже.

Она снова прижимает меня к себе.

– У меня есть план, – шепчу я ей на ухо.

– Лилиан! – взрывается дядя.

Она подходит к нему и берет за руку. И тут я замечаю его – кольцо у нее на пальце. Это не прежнее обручальное кольцо, это тоньше и тусклее. Оковы, которыми связал ее дядя. Они успели пожениться.

Глава тридцать седьмая
Риз

Утром оказывается, что Вон уехала.

– Нужно найти ее, – говорю я, упираясь ладонями в кухонный стол. Кэти сжимает в руках кружку с горячим чаем, так крепко, словно от этого зависит ее жизнь, а Джесси присматривает за овсянкой на огне. – Она не знает, что делает, да ей и не справиться.

– Не справиться? – Кэти опускает чашку и начинает считать, загибая пальцы на руке, – Сначала она попыталась застрелить тебя тогда в поезде, в Викенберге выдала властям банду Роуза… Она вынесла то, как ты обращался с ней в дилижансе, и сбежала. Потом она приехала ко мне в поисках стрелка и опять чуть не застрелила тебя прямо у меня на кухне. – Настала очередь пальцев другой руки. – Она услышала, когда приехал Джесси, пока мы спали. – Еще один палец. – Наконец, она выпуталась из происшествия с охотником за головами. Мне продолжать или довольно?

– Нет, я понял.

– Может, эта девушка и не стреляет так метко, как ты, но у нее хватит хитрости провернуть все, что она задумала. К тому же ты даже не знаешь, куда она направилась.

– Я просто беспокоюсь, понимаешь? Вдруг она опять примется искать наемного убийцу, но дело обернется хуже, чем в прошлый раз. И потом, вам правда безразлично, что она вот так уехала, ведь ее могут заметить и выйти на вас?

Джесси прекращает мешать кашу.

– Да кто ее заметит? Ты сказал, за тобой не было погони, а тут в горах нет никого, кто может взять след.

Я делаю большой глоток кофе. Кэти права насчет сообразительности Вон. Она много раз доказала это, не знаю, почему я чувствую такую потребность разыскать ее. Но если она отправилась на встречу с дядей без поддержки, я надеюсь, у нее есть отличный план. Если это не так, мы можем и вовсе не увидеться. Накануне вечером я разговаривал с ней немного резко, но совсем не хотел, чтобы она исчезла. Черт, я проснулся с мыслью, что надо поговорить с ней, сказать, что я вправду так думаю, но повышать на нее голос права не имел и прошу извинить. Видимо, я обидел ее. А ведь сам прихожу в ярость, когда люди относятся ко мне предвзято, считая, будто все обо мне знают! Но с ней я поступил не лучше.

– Ты точно отказываешься от денег за наше завтрашнее дело? – спрашивает Джесси.

– Точно. Но что касается этого золота… оно у вас где-то тут припрятано, нет?

– Иногда чем меньше знаешь, тем крепче спишь, – со значением говорит Кэти.

– Думаю, оно тут. Перевозить его не так-то просто и хранить лучше в безопасном месте, а не в таком, как ваш дом в Прескотте. Не удивлюсь, если оно зарыто где-нибудь за конюшней или спрятано под полом.

Джесси накладывает мне овсянки.

– Твой ум просто создан для воровства, словно тебе предначертано быть преступником.

– На-ка, почитай, – Кэти кладет на стол книгу в матерчатом переплете. – Тебе нужно чем-то занять голову, и Шарлотте, похоже, она понравилась.

Я смотрю на обложку. «Вокруг света за восемьдесят дней». Читать некогда, но, чтобы порадовать их обоих, засовываю книгу в большой внутренний карман куртки.

* * *

Позже днем Кэти находит меня в конюшне. Мы с Джесси отправляемся к поезду рано утром – нельзя, чтобы нас подвела подкова или захромала лошадь.

– Почему ты так интересовался золотом, Риз?

Я отпускаю ногу лошади и провожу рукой по ее бокам.

– Просто спросил.

– Тебе, похоже, интересно, где мы его храним.

– Нет, – отвечаю я.

Кэти закатывает глаза и неловко присаживается на подставку для седел. Ее живот стал еще больше за последнюю неделю. Я не уверен, что она сможет подняться без посторонней помощи.

– Ты мне напоминаешь Джесси, когда он был моложе. Над тобой словно висит огромная черная туча вины и сожалений. Если ты не позволишь дождю проливаться время от времени, она лопнет и утопит тебя.

– Что, черт возьми, это значит?

– Что бы ты ни делал, эта темная туча, возможно, еще долго будет висеть над тобой. Тебе надо научиться с этим жить.

Кэти отбрасывает прядь темных волос на спину, и это выглядит так, словно она отгоняет свою собственную тучу, приказывая ей держаться на расстоянии.

– А у тебя тоже есть? – спрашиваю я. – Такая туча.

– А разве не у всех у нас она есть? – она улыбается такой же противоречивой улыбкой, как когда она призналась в убийстве Уэйлана Роуза.

Снаружи у пруда захрюкали и завизжали свиньи, и я быстро выглядываю из конюшни. Но это просто Джесси пришел набрать воды.

– Она вернется, – говорит Кэти.

– Не знаю.

Вдруг мысль, что мы так и не попрощались с Вон, резанула меня словно ножом. Ведь после того, как работа в поезде будет сделана, мне придется исчезнуть за горизонтом раньше, чем появятся блюстители закона и превратят мою жизнь в ад.

– Я уверена, – говорит Кэти, – ведь это и ее история тоже.

Мне становится неловко.

– Так ты вчера все слышала?

– Ты так кричал, что, думаю, было слышно не только на кухне.

Я приподнимаю шляпу и вытираю лоб рукавом. Кэти продолжает:

– Сначала это была только моя история, затем моя и Джесси, потом и твоя. А теперь, думаю, и Шарлотты. Она попала в нее, потому что искала наемного стрелка и историю для газеты, но это стало для нее чем-то большим. И если она захочет остаться, тебе решать – да или нет.

– Это проповедь какая-то, что ли, я что-то не совсем понимаю…

– Я верю в Бога, но не особенно религиозна, так что нет. Просто… мы все – всего лишь люди, Риз. Люди – они в основном хорошие, но и бывают и жадными, эгоистичными, озабоченными собственной выгодой. Наши мотивы не всегда добродетельны, особенно поначалу, но они могут измениться, если дать им время.

Я выдыхаю, качаю головой.

– У нас с Вон ничего общего. Мы с ней цапаемся с того дня, как встретились, вряд ли это изменится в лучшую сторону.

– Точь-в-точь как мы с Джесси десять лет назад, а посмотри на нас сейчас. – Она хватается за скамью для седел и неловко поднимается. – Да, постарайся называть Вон по имени. Это важно. Знаю по собственному опыту.

– Я не поэт, и все эти туманные разговоры не для моего простого ума.

Она смеется:

– Знаешь, я терпеть не могла поэзию, считала высокопарной чушью, но с годами начала что-то понимать в ней. Правда удивительно, насколько человек может измениться?

Она ковыляет в сторону дома, придерживая руками спину. Я заканчиваю с лошадьми, бормоча себе под нос, а в голове эхом звучат слова Кэти: «Человек может измениться».

И тут я понимаю, почему начал смотреть на Вон – на Шарлотту – иначе. Она не называет меня Малышом Роуза, а обращается ко мне по имени.

Мы начали разговаривать – по-настоящему – о прошлом и будущем, о пути, по которому мы оба идем сейчас. Она спорила со мной, я спорил с ней, и, может быть, это шло на пользу нам обоим.

Думаю, она в чем-то права. Это история про всех нас.

Вдруг я понимаю, что сейчас больше всего хочу, чтобы Шарлотта вернулась. Ведь если она не сыграет свою роль здесь, у нее будет только ее собственная история.

Глава тридцать восьмая
Шарлотта

Они поженились вчера после полудня, церемония была быстрой, за окнами сыпал снег. Мама рассказывает мне об этом по пути в дом. Единственная причина, по которой она еще жива, что бракосочетание состоялось совсем недавно. Если бы ее не стало в первый вечер после свадьбы, это выглядело бы подозрительно. Я с трудом выношу ее взгляд. Я понимаю, что ей пришлось пережить прошлой ночью, и вина бьет меня наотмашь, словно молоток, вбивающий гвозди в шпалу.

До этого могло не дойти. Если бы я вернулась раньше, если бы не ездила в Бангартс, а направилась прямиком в Прескотт… Но теперь дядя – наследник состояния и, несомненно, избавится от мамы при первом удобном случае, или от нас обеих, если получится. Мой план больше не кажется мне таким удачным.

Я сжимаю подлокотники кресла, в которое усадил меня дядя. Снаружи мама колотит в запертую дверь кабинета. Дядя Джеральд кладет пистолет на стол красного дерева и разворачивает его дулом ко мне. Мое сердце чуть не выскакивает из груди.

Дядя, опираясь на стол, наклоняется вперед, возвышаясь надо мной. Он хочет меня напугать.

К несчастью, ему это удается.

– Где ты была?

– В отъезде.

– Это не ответ.

Я смотрю прямо перед собой, словно бы сквозь него. И не хочу поднимать на него глаза, чтобы не показать свой страх.

Он выбрасывает вперед руку, сметая со стола бумаги и книги. Бутылка с чернилами падает и разбивается, и на ковре расплываются черные пятна.

– Где, черт возьми, ты была? – вопит он.

– Сейчас вас должно заботить другое, – медленно говорю я, – то, где вы сами будете завтра.

Он обогнул стол рывком, словно перемахнул через него. Теперь его пальцы сжимают мой подбородок, теперь я вынуждена посмотреть на него.

– Не вздумай угрожать мне, Шарлотта. Я всегда говорил твоему отцу, что он не держал тебя как следует в узде. Стоит женщине дать волю, и ей в голову приходят странные идеи, она становится неуправляемой и никчемной, как необъезженная лошадь.

Он рывком поворачивает мою голову в сторону и складывает руки на груди.

– Ты убежала для того, чтобы потом вернуться? Зачем?

– Вы наверняка заметили, что в ваших конторских книгах чего-то не хватает. – Он замирает. В его глазах мелькнул страх. Нет, он ничего не заметил. – Я взяла с собой несколько страниц.

Он начинает рыться в куче сброшенных на пол бумаг, находит книги, просматривает. И натыкается на вырванные страницы годичной давности.

– Где эти листы?

– У мистера Мэриона.

Дядя взвивается:

– Что?!

– Занимательный рассказ получится, правда? Местный предприниматель мошенничает, скрывает доходы и прикарманивает прибыль. Узнав об этом, рабочие с прииска возьмутся за оружие. И все люди, с которыми вам приходилось вести дела, зададутся вопросом, не обсчитывали ли вы их. Очевидно, ваше слово с этих пор будет значить в Прескотте гораздо меньше.

Он хватает со стола пистолет и выбегает, даже не захватив со стула пиджак. Как только он распахивает дверь, мама оказывается на пороге. Он выволакивает ее в прихожую, хлопнув дверью. Я слышу, как поворачивается ключ в замке, запирая меня внутри, потом шаги, стук двери, затем наступает тишина.

– Шарлотта! – раздается мамин голос. – Шарлотта, скажи что-нибудь!

Я очень хочу ответить ей, но, боюсь, стоит мне открыть рот, я не выдержу и разрыдаюсь.

Я слышу ее шаги в прихожей, и минуту спустя вижу просунутый под дверь клочок бумаги. Я поднимаю его, это вырезка из «Морнинг курьер» с объявлением о моей пропаже, где сообщается, что я жертва Малыша Роуза и мое душевное здоровье под вопросом.

Сверху мама приписала: «Я тебя люблю». Огромным усилием я сглатываю слезы. Мне словно снова тринадцать, когда я впервые заявила, что хочу стать журналисткой. Папа поддержал меня, а мама посоветовала стать повитухой или удачно выйти замуж, мол, так будет лучше для меня. «Твой отец поощряет твои устремления, потому что мир к нему благосклонен. Мужчины не понимают, каково это быть женщиной в мужской профессии. Я слишком люблю тебя, чтобы видеть, как твои мечты рухнут из-за несправедливости этого мира».

Я ей не поверила, и она это знала. С тех пор мама начала подсовывать мне под дверь вырезки из газет, которые, как она думала, могли меня заинтересовать. На них всегда сверху было приписано «Я тебя люблю», совсем как на этой.

– Я тоже, – шепчу я сквозь дверь. – Мне так жаль, что я не вернулась раньше. Можно было все это предотвратить. Избавить тебя от…

– Не вини себя в случившемся ни секунды, Шарлотта Вон. Здесь только один виновный, это твой дядя.

– Он уже изменил завещание?

– Нет. Он собирался сделать это сегодня. Должен зайти мистер Дуглас.

– Значит, прииск «Лощина» и все папины предприятия принадлежат тебе и мне?

– Еще несколько часов – да.

Я перевожу дух. Слава богу!

– Где же ты была? – спрашивает мама.

Я рассказываю ей, как поехала повидаться с Кэти Колтон, как пыталась найти наемного стрелка, чтобы помочь нам освободиться от дяди. Как вляпалась в историю, потому что Колтонам пришлось бежать после того, как тот самый Малыш Роуза случайно открыл их местонахождение банде «Всадники розы», и я оказалась во всем этом замешана. Мимоходом упоминаю о происшествии с Паркером, не давая маме вставить и слова.

– Но нам не нужны ни наемные убийцы, ни помощь властей. Все, что нам нужно, – это чтобы газеты напечатали правду о дяде Джеральде, о том, какую угрозу он представляет. Когда он вернется, он поймет, что его репутации пришел конец, и немедленно покинет Территорию.

– Шарлотта, думаю, ты не понимаешь, как старательно твой дядя занимался подкупом влиятельных лиц в городе. Невозможно победить…

Звук распахнувшейся входной двери, с грохотом врезавшейся в стену, заставляет меня вскочить.

– Врешь, лживое отродье! – визжит дядя, распахивая настежь дверь. Я на секунду вижу мамино бледное лицо в прихожей, но он с силой захлопывает дверь и снова запирает ее. Тыльная сторона его ладони касается моей щеки, и я отшатываюсь, схватившись за стул, чтобы не упасть.

– Так это был твой план? Обманом заставить меня признаться редактору? – рычит он. – Самому затянуть петлю у себя на шее? Джон Мэрион мой старый друг и честный репортер. Он не станет печатать бездоказательных сведений.

– Но вы признались? – Достаточно взглянуть на его лицо – капли пота на лбу, бегающие глаза, – и я понимаю, что это так. Он влетел в контору мистера Мэриона с намерением объясниться. «Насчет тех конторских книг, – представляю себе я его слова, – они подделаны. Пожалуйста, ничего не печатай. У Шарлотты с головой непорядок. Я честно веду дела».

Неважно, что он наговорил, этого достаточно, чтобы посеять семена сомнения.

– Возможно, он ничего не напечатает, но поверит ли? Можете ли вы гарантировать, что он не упомянет вашу странную просьбу в разговоре с приятелем, тот может рассказать другому, например, тому, кого вы еще не подкупили? Представьте, как будут рассержены рабочие прииска, услышав об этом. Представьте, что произойдет, если эта история дойдет до редакции «Уикли майнер» и те напечатают ее, даже если «Курьер» не станет?

– Не напечатают! – ревет дядя Джеральд, брызжа слюной. – Этот городу меня в кармане!

– Тогда хорошо, что я послала листы из книг в редакцию «Юма инквайрер».

Он вынимает пистолет и прижимает ствол мне к подбородку.

– Я могу заставить тебя замолчать! – шипит он.

– Но не редакцию газеты. А убийство племянницы точно не прибавит вам симпатий читателей.

– Ты забываешь, что все считают тебя чокнутой, Шарлотта. Они решат, что это самоубийство.

Я сглатываю, пытаясь не обращать внимания на холодный металл, вжимающийся в мой подбородок.

– Поверят ли в это в Юме те, кто знает нас с мамой, те, кто верили отцу и уважают нашу семью? Хоть прииск «Лощина» и в Прескотте, но папины деловые партнеры есть в Колорадо, в Юме и дальше. Если они узнают о вас правду, у вас нет будущего на Территории.

Он наклоняется ближе, сильнее прижимая металл к моему горлу.

– Это если они поверят в эту историю. А «Инквайрер»? – Он рассмеялся, словно пролаял: – Газета, где заправляют одни женщины? Никто не поверит ни одному напечатанному ими слову.

– Вы готовы поспорить? – говорю я.

Страх промелькнул в его глазах. Он видит перед собой выстроившиеся в ряд костяшки домино, которые посыплются, как только его история появится в «Инквайрер». Это будет написано черным по белому, подтверждая слухи и перешептывания, которые потихоньку распространяются по Прескотту. Старатели на прииске придут в ярость. Если они не прикончат дядю Джеральда, это сделают последствия разоблачения. Мистер Мэрион вполне способен набраться смелости и напечатать свою версию событий. Представители закона тоже могут заинтересоваться.

Дядино влияние начнет рассыпаться. Его чести и репутации конец. Он будет уничтожен. Это сделает одна-единственная статья.

Он словно бы сдувается, опускает пистолет и прислоняется к столу.

– Как ты могла так со мной поступить?

– Вы сами поступили так с собой, – отвечаю я. – Ключ? – и протягиваю руку.

Он роняет его мне в ладонь.

Я отпираю дверь, а он так и стоит у стола, пораженный, с открытым ртом. В прихожей ко мне бросается мама. И тут раздается выстрел. Я отталкиваю ее, осматриваю себя, ее, уверенная, что дядя выстрелил в нас, но с нами все в порядке. В доме тихо, если не считать звона у меня в ушах.

Я иду к кабинету и открываю дверь.

Дядя Джеральд лежит лицом на столе, он пустил себе пулю в голову.

* * *

– Тебе нельзя здесь оставаться, – мама ставит передо мной исходящую паром чашку с чаем. – Пол может нам не поверить, и, если он пойдет к шерифу, нет гарантий, что тот нас выслушает. По крайней мере до тех пор, пока твоя статья не напечатана и у людей не появился повод посмотреть иначе на то вранье, которое Джеральд о нас распространял в городе. Меня беспокоит эта история с Паркером. Он умер по твоей вине. Как до такого вообще дошло?

Она озабочена, и абсолютно права. Стоит решить одну проблему, как всплывает другая! Я не предполагала, что дядя может так поступить. Опасалась лишь, что он пустится в бега с припрятанными деньгами и где-то там, где никто его не знает, начнет жить без забот и хлопот. А мне хотелось – и это было справедливо, – чтобы он изведал стыд и сожаление, познал нужду и страдание и начал трудиться – хотя бы раз за свои сорок лет поработал, как следует, чтобы заслужить то, что считал своим. Он должен был расплатиться за свои преступления, а не сбежать. Тем более на тот свет. Но, похоже, возмездие и правосудие – всего лишь дальние родственники.

– Шарлотта? – зовет мама.

Я делаю глоток чая, пытаясь отогнать видение – застрелившийся дядя Джеральд. Он слишком напоминает мне распростертого на полу Паркера, только лужа крови на этот раз растеклась не подоскам пола, а по конторским книгам на столе.

– Шарлотта, ты слышишь меня? Пол завтра вернется. Он поехал в Джером проверить, как дела на прииске. И если в Бангартсе ищут убийцу Паркера… – она тяжело вздыхает, – тебе надо исчезнуть к его возвращению.

– Чтобы тебя обвинили в смерти дяди?