Текст книги "Золотые рельсы"

Автор книги: Эрин Боумен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

Глава тринадцатая
Шарлотта

Год от рождества Христова тысяча восемьсот восемьдесят седьмой начинается с великолепного восхода солнца, покалывания в груди от холодного утреннего воздуха и ощущения, что какой-то острый предмет впился мне в бок. Из-за неудобной позы одна из косточек корсета порвала подкладку и вонзилась в тело. Я чувствую резкую боль и теплую влагу чуть ниже правой груди, – это кровь. Руки и ноги свело от холода, хотя на мне довольно теплая куртка Малыша Роуза. Не знаю, почему он дал мне ее, почему до сих пор не пристрелил меня и не оставил гнить на обочине дороги.

Я шевелю онемевшими пальцами, и при каждом толчке дилижанса боюсь, что мой мочевой пузырь лопнет.

– Мне нужно в туалет, – кричу я в окно.

– Давай в дилижансе, – отвечает он.

– Я же не животное.

– А я не волшебник. Здесь на много миль ни одного туалета.

Он оставил меня в живых, накормил, отдал свою куртку. И при этом не выпускает меня из клетки, чтобы справить нужду.

– Я не чувствую пальцев рук и ног, и у меня кровь под корсетом. Мне нужно встать, чтобы ослабить его. Пожалуйста.

К моему удивлению, он останавливает дилижанс и распахивает дверцу. Выхватывает у меня веревку, которую я вяжу из нижней юбки и которую не успела спрятать, и тянет меня вперед за ремни, которыми связаны запястья. Я вываливаюсь из дилижанса, опять чувствую укол корсета, куртка падает у меня с плеч. Малыш Роуза развязывает мне ноги, потом перебрасывает самодельную веревку через мои связанные запястья.

– Пошли, – говорит он и тянет за веревку.

Ноги противно ноют и почти не двигаются, но я рада даже этому ощущению, потому что мне пришлось сидеть и лежать больше суток. Утихла боль в боку – косточки корсета уже не впиваются в мое тело с такой силой; я верчу головой, рассматривая пустынные окрестности, и тут мое сердце подпрыгивает от радости.

Мерзлая колея, по которой мы едем, ведет в Прескотт.

Вот он, красавец-город – знакомые широкие улицы разбегаются от центральной площади. После того, как мы переехали в Юму, сосны на площади вырубили, и теперь там возвышается величественное здание суда в викторианском стиле. Отсюда видна его высокая крыша, голые ветви вязов по сторонам огражденного двора и жилые дома, лавки и конторы на соседних улицах.

Не знаю, какого черта Малыш ждет от столицы, кроме тюремной камеры или петли, но вид Прескотта пробуждает во мне надежду. Торжественное открытие дороги состоится сегодня, и, если только я попаду в город, все закончится хорошо. Там будут мама и мой кузен Пол. Учитывая обстоятельства, я буду рада даже встрече с дядей Джеральдом.

– Иди за тот камень, – говорит Малыш и отпускает веревку, указывая кивком головы в сторону кучи булыжников за разбитой колеей. – Быстрее, и сразу назад в дилижанс. Если увижу, что ты отошла в сторону хоть на шаг, силой притащу обратно.

Я поступаю так, как он требует, чувствуя на себе его взгляд. Камень совсем небольшой, но мой мочевой пузырь уже так полон, что трудно думать о приличиях. Либо тут, либо перепачкаю единственную одежду, которая у меня есть.

Закончив, я возвращаюсь.

– Поторапливайся, – бормочет он, сматывая веревку.

– Отпусти меня, – умоляю я, пытаясь не отставать, – я пойду в город пешком. Оставь меня здесь и беги.

– Ты будешь помалкивать, когда придешь туда и не расскажешь им, что я проехал этой дорогой до тебя? Нет, так дело не пойдет. Я не хочу, чтобы они узнали, где я нахожусь.

Произнося последнюю фразу, он оглядывается на дорогу, словно опасается властей Викенберга больше, чем столичных.

Нос у него покраснел, как и мой, растительность на подбородке словно покрыта инеем и блестит в утреннем свете, пока он рассматривает дорогу позади нас. Похоже, он знает, что за ним кто-то гонится. Возможно, это помощник шерифа Монтгомери.

Малыш Роуза поднимает с земли свою куртку и набрасывает на себя.

– Без седла ездить умеешь?

– Не пробовала.

– Значит, нет, – говорит он, и я тут же жалею, что не соврала. А вдруг он хотел распрячь лошадей и дать мне одну?

– У меня получится, постараюсь, – заявляю я.

– Стараниями быстрой езды не добьешься, Шарлотта.

Я холодею. Он знает мое имя, наверно, слышал, как меня называл Монтгомери.

– Не называй меня так!

– Как?

– По имени.

– Как же тебя звать? – усмехается он. – Мисс Вон?

– Никак. Или мисс, в конце концов. Не надо делать вид, что мы знакомы, или что я тут по своей воле.

Он бросает на меня быстрый взгляд.

– Послушай, все было бы куда проще, если бы ты не спряталась в этом чертовом дилижансе. Но все так, как есть, и мы оба влипли в переделку.

– Оба? Но ведь это ты меня держишь в заложниках!

– У меня нет времени, Шар… мисс Вон. Нам надо ехать.

– Тебе надо ехать, а я останусь здесь, спасибо. Можешь привязать меня к дереву. – Я дергаю за веревку и иду к ближайшему колючему кусту. – Можешь взять длинную веревку, и я не смогу убежать и кого-то предупредить. Меня заберут те, от кого ты бежишь, когда будут проезжать мимо.

– Я не могу так сделать.

– Почему не можешь, черт возьми?! – Мой голос становится пугающе высоким, я чувствую, что сейчас заплачу. Всё справедливо. Нет никаких причин, из-за которых меня нельзя оставить здесь. По щеке стекает слеза и падает на мерзлую землю у моих ног.

– Черт, не плачь… Просто… пойдем, садись в дилижанс.

– Оставь меня здесь!

Я не в силах больше сдержать слезы, потому что на меня внезапно навалились события двух последних дней.

– Я не могу оставить тебя, потому что сюда скоро приедут «Всадники розы».

Он удирает от своих и, видимо, боится их. С моих губ невольно слетает легкий смешок. Это только злит его.

– Видишь шрам? – отрывисто бросает он, закатывает правый рукав и показывает предплечье. На нем – наполовину вырезанная роза. – Это работа Лютера Роуза. Я был у него в плену, точно так же, как ты сейчас. Бывает, что люди пользуются другими, потому что так нужно, а не потому, что им так хочется.

– Думаешь, я поверю, что Лютер Роуз тебя использовал? – Я смотрю прямо в его подлые глаза. – Не знаю, какую ты ведешь игру, но я о тебе читала, Риз Мерфи. Ты нанялся работать на ферму, чтобы втереться к ее владельцам в доверие. Потом ты выкрал все их деньги, повесил их самих на стропилах амбара, в котором тебя поселили, и уехал с «Всадниками розы», потому что больше никто бы тебя не принял. В газетах пишут, что ты хуже Малыша Билли[6]6
  Малыш Билли (Billy the Kid —1859-1881) – американский преступник, возрасте 21 года. После публикации биографии посмертно стал одной из самых известных личностей Дикого Запада.


[Закрыть] и заработал свое прозвище уже в пятнадцать лет.

– Это неправда, – говорит он.

– Неправда, что тебя называют Малышом Роуза или то, что ты стал членом самой опасной банды Территории после резни на ферме Ллойдов в восемьдесят третьем? И ты с тех пор не промышляешь грабежом поездов?

– Это не совсем точно. То, что произошло с Ллойдами, – это сделал не я. Это Босс и его люди.

– Ты разъезжаешь с этой бандой.

– Нет! – кричит он. – Я ведь сейчас здесь?

– И с тобой связанная девушка, у которой недавно был кляп во рту. Ты так переменился!

– Но ты жива!

– Да, – бормочу я. – А тебе грозит смерть за все, что ты сделал.

Я не могу выполнить своей угрозы, не могу развязать себе руки, но не могу не сказать ему этого.

Тут он дергает за веревку, я спотыкаюсь и падаю, скривившись от боли – мерзлые комья земли впиваются в ладони, а косточки корсета – в живот. Подбираю с земли камень и прячу его в кулаке.

– У меня есть свои причины делать то, что я делаю, – огрызается Малыш, глядя мне прямо в глаза своим ничего не выражающим взглядом. – Мне плевать, понимаешь ты их или нет. Все, что тебе сейчас нужно знать, – это то, что один из людей Босса сидит у меня на хвосте, и он с радостью прикончит тебя до того, как отвезет меня в банду. Мне нужно скрыться и сделать так, чтобы они меня не нашли. А если не выйдет, то мне потребуется чертовски убедительная причина, чтобы объяснить им, почему я сбежал.

Он толкает меня в сторону дилижанса, схватив за локти. Я упираюсь ногой в ступеньку, пятясь, поднимаюсь и валюсь назад – схватиться за скамью мне мешает зажатый в кулаке камень.

– Так что, если ты не знаешь, кто убил брата Лютера, – продолжает Малыш Роуза, стоя в дверях дилижанса, – мне от тебя никакого проку. Радуйся, что я оставил тебя в живых, никто из бандитов Роуза не поступил бы так.

Я улавливаю в его голосе неподдельный страх. Он оглядывается назад на дорогу, по которой мы приехали. Мне не верится, что он невинная жертва. Стал бы он ездить в шайке Роуза три года, если бы вправду не хотел грабить и убивать? С этими безумцами, чудовищами, идиотами, которые носят тавро, как скот – может, потому, что неспособны думать своей головой.

Но я верю, что сейчас Малыш Роуза бежит от них бог весть куда. Он и вправду не прикончил меня, а ведь прочие убили бы сразу или бросили замерзать в горах. И причина налицо: я стану ему защитой, в буквальном смысле буду его щитом, если его опознают в Прескотте. Он захочет сохранить себе жизнь в обмен на мою, а я… я могу спасти свою жизнь, если поделюсь с ним известной мне информацией. Я прочитала о смерти Уэйлана Роуза столько, что хватит на целый роман. Я собрала такую коллекцию слухов о том, что могло приключиться с бандитом и его людьми десять лет назад, что теперь готова выдать собственную версию. И если старая история, которую я слышала давно, еще в школьные годы, поможет мне обрести свободу, то не так уж и важно, правдива она или нет.

Сегодня я не журналист, а сочинительница романов. И в дело пойдут слухи, легенды и сенсационные сообщения.

– Я знаю, кто его убил! – выкрикиваю я, и рука Малыша замирает на дверце, которую он собирался захлопнуть. – Знаю, кто убил брата вашего главаря.

Глава четырнадцатая
Риз

Я хватаюсь за дверцу в последний миг, и она не захлопывается.

– Что?

– Я знаю, кто убил Уэйлана Роуза.

Я, наверно, выгляжу обалдевшим, потому что она поспешно продолжает:

– Я прочитала кучу литературы по этой теме, потому что хотела стать журналисткой, и читала все газеты, которые попадали мне в руки. А когда умер Уэйлан, людям сообщали, что банду разогнали и на равнинах станет спокойней. Когда появились сообщения о грабежах, возглавляемых человеком, который называл себя его братом, началась настоящая паника. Отец считал, что банда вернулась и действует в полную силу и что она угрожает строящейся железной дороге в Прескотте. В моем детстве не было дня, чтобы он не сетовал и не беспокоился, что…

– Давай ближе к делу, кто же убийца? – обрываю ее я.

Шарлотта – нет, теперь я ее называю мисс Вон– далеко не дура. После того, что она проделала в поезде и как прижала нас в Викенберге, это очевидно. Но именно это меня и беспокоит. Она достаточно умна, чтобы постараться меня провести, а у меня слишком мало времени – Кроуфорд висит на хвосте. Похоже, он не так серьезно ранен, как я думал, потому что, когда с рассветом мы вновь трогаемся, я вижу, как вдали опять мелькает красная куртка. Он меня догоняет. Я мог бы, наверно, доехать до Прескотта верхом без седла, но Вон не умеет, а я не могу бросить ее на милость Кроуфорда.

– Ну, это, скорее, теория, – говорит она.

– Теория? Плевать на теории, мне нужны факты.

Она пожимает плечами:

– Ну тогда я молчу.

Я смотрю назад, потом в сторону Прескотта. Проверить теорию это лучше, чем просто сбежать.

– Ладно. Что там у тебя? Давай быстрее.

– Одного человека, владевшего участком близ Прескотта, вроде как убили бандиты Роуза. Его дочь наняла стрелка, чтобы отомстить.

– Как зовут стрелка?

– Не знаю. Никто не знает.

Так, это все очень удобно, опять «может быть» да «вероятно», еще один след, вроде тех, по которым Босс гоняется уже многие годы. Скорее всего, он и этот проверял.

– Мне было всего шесть лет, когда это случилось,*– продолжает она– но, когда мои родители обсуждали это, они шептались слишком громко. И дети в школе говорили то же самое. Такие рассказы не так-то легко забыть.

– По-моему, ты все это выдумала.

– Как знаешь, – пожимает она плечами, – но мне кажется, тот, кто ищет правду, пойдет по следу до конца. Почему бы тебе не найти дочь того человека и не расспросить ее? Нанятый ею стрелок – именно тот человек, которого ищет ваш главарь.

Черт возьми, она права. Если она говорит правду, глупо просто удирать, когда можно узнать имя того стрелка или даже найти его самого. Может, он живет прямо здесь, в городе. И, если Кроуфорд меня догонит, у меня будет веская причина для предпринятой поездки. Если я найду убийцу, мое бегство не сочтут подозрительным. Я окажусь смелым, предприимчивым и верным. Это будет мое последнее дело, и я, наконец, буду свободен. Иначе они никогда не отпустят меня, я в этом уверен.

– Как звали девушку, которая наняла стрелка?

– Томпсон? – говорит Вон, и это звучит словно вопрос.

– Так думаешь или точно знаешь?

– Почти уверена.

– Где она живет?

– Если я скажу, ты отпустишь меня?

– Да, да. Скажи мне, где найти ту девушку, и я тебя отпущу, но при условии, что ты дашь слово, что не побежишь к властям.

Я плюю на ладонь и протягиваю ей. Она смотрит на мою руку, и я почти вижу, как у нее в голове идет немой диалог. Можно ли договариваться о чем-то с Малышом Роуза? Нет! Не подвергает ли она эту Томпсон опасности, даже если мне нужен только тот нанятый ею стрелок? Возможно. Когда в твою жизнь врываются бандиты Роуза, пусть даже лишь слегка задевая твою, это не ведет ни к чему хорошему.

– Уговор или нет?

– Хорошо, – отвечает она наконец. Плюет на ладонь, и мы пожимаем друг другу руки.

– Так где она живет?

– Жила, – поправляет она. – Она жила у Гранитного ручья, первый дом после форта Уиппл, перед домом большое мескитовое дерево.

– Жила! Так она умерла?

– Нет, она переехала за месяц до того, как мы перебрались в Юму. Отец говорил, что она поехала в Викенберг.

Я захлопываю дверь и снова привязываю ее.

– Что ты делаешь? – кричит Вон. – Мы же договорились! Ты сказал, что отпустишь меня.

– Да, но не уточнил, где и когда. Поездка в Викенберг прикончит этих бедных лошадей, к тому же, я думаю, ты все врешь. Ты собираешься предупредить людей в Прескотте, и меня поймают между двух городов, откуда направят отряды навстречу один другому.

К тому же ехать прямо в руки Кроуфорду никак не входит в мои планы.

Вон появляется у окна, лицо ее бледно.

– Ты же дал слово.

– И я его сдержу, если твои слова окажутся правдой. Либо ты врешь и, значит, уже нарушила нашу сделку, либо ты сидишь тихо и ждешь, пока я съезжу в город и удостоверюсь, что ты говоришь правду. После этого я отпущу тебя. А как эту Томпсон звать по имени?

– Знаешь, – говорит она, – я больше не чувствую желания помогать тебе. Может, тебе следовало спросить меня об этом до того, как снова запирать меня в клетку?

– Как ее зовут, Шарлотта?

– Не называй меня так!

– Как, черт побери, ее зовут?

Молчание.

Я смотрю на узоры, нарисованные на дверях дилижанса. Мне хочется стукнуть по ним изо всей силы, как следует хлопнуть дверцей и выругаться, но времени нет. Я залезаю на козлы, и мы снова трогаемся в путь.

* * *

Дорога, петляя, оставляет горы позади, обессиленные лошади понуро плетутся. Даже отсюда заметно, что город оживленно бурлит, может, по случаю Нового года. Народ собирается группами на улице к востоку от главной площади. Здесь не только пешие, но и много верховых и экипажей. Клянусь, я вижу людей в форме и длинные стволы ружей, которые сверкают на солнце. Даже издали до меня доносятся грохот барабанов и торжественные звуки труб.

Что бы там ни происходило, мне это только на руку.

Возможно, вести о побеге банды из Викенберга еще не добрались сюда, и во всей этой суматохе никто не заметит въезжающий в город одинокий дилижанс, идущий не по расписанию, который тянут полумертвые от усталости лошади.

На въезде в город Вон помалкивает. Может, она все-таки говорит правду, и понимает, что сейчас лучше немного помолчать и я выпущу ее на свободу. Я поворачиваю за угол, держась в квартале к западу от людского сборища, и присматриваю местечко, где смогу бросить дилижанс. Пара мальчишек перебегают через улицу прямо перед нами, перепугав лошадей.

– Извините, мистер! – кричит один из ребят.

– Стой! – я останавливаю дилижанс. – Что происходит, почему собирается народ?

– Разве вы не знаете? Да это же Прескоттская и Аризонская Центральная! Они уже в городе!

– Они закончили прошлой ночью! – тараторит второй пацан. – И сегодня уложат последнюю шпалу и забьют последний гвоздь. Вы все пропустите!

Они бегут дальше.

– Пождите, вы знаете дом Томпсона? Гранитный ручей?

Они переглядываются и качают головами.

– Нет, извините, мистер. Не знаем такого…

Вдруг дверца дилижанса распахивается от удара,

Вон выскакивает наружу, все еще со связанными руками, и что-то швыряет в мою сторону. Я невольно пригибаюсь, и мне в плечо попадает камень, щербатый и заостренный. Похоже, она им перепилила кожаную веревку на двери, чтобы ударом открыть ее. Она несется по улице, веревка из нижней юбки тянется позади, словно драная вуаль.

Мальчишки застыли на месте от удивления.

– Моя сестра, – объясняю я, кляня себя, что не связал мисс Вон ноги. – У нее с головой непорядок.

Мальчишки пожимают плечами, кажется, они поверили.

И тут Вон кричит что есть силы:

– Помогите! Меня похитил Малыш Роуза – Риз Мерфи! Малыш Роуза в городе!

Глава пятнадцатая
Шарлотта

Я ожидаю, что он всадит мне пулю в спину, но, к счастью, ошибаюсь, и бегу со всех ног. На улице Кортеса начинается движение процессии, во главе которой оркестр, празднично трубят фанфары. Громкие приветственные крики и ружейный салют заглушают мои крики о помощи. Толпа движется на север к железнодорожной станции.

Я оглядываюсь и вижу, что Малыш Роуза гонит лошадей за мной. Животные совсем выдохлись, но вот-вот нагонят меня – бежать быстрее упряжки мне не по силам. Я добегаю до юго-западного угла площади и сворачиваю направо к процессии. Останавливаюсь только для того, чтобы избавиться от пут на руках с помощью острия на чугунной изгороди – просовываю его как клин в узел веревки, и узел поддается. Я верчу запястьями и, наконец, сбрасываю веревки и связанные вместе полосы нижней юбки, которые тянутся за мной.

Я на свободе.

Бегу вперед, корсет с каждым шагом впивается в ребра и живот все сильнее.

– Помогите, – задыхаясь, я влетаю в толпу на улице Кортеса, – Малыш Роуза, он здесь! Он убьет меня!

Словно лист, подхваченный течением реки, я двигаюсь вместе с процессией счастливых горожан на север, сталкиваясь плечами то с одним, то с другим. Мои мольбы никто не слышит из-за веселых звуков оркестра и громких криков. Небольшой отрад милиции в форме из форта Уиппл салютует из ружей; я чувствую себя песчинкой среди одетого по-зимнему людского моря.

В отчаянии я проталкиваюсь сквозь толпу и оказываюсь на улице, где выстроились замыкающие парад повозки. Мужчины на козлах улыбаются, народ машет из окон.

– Шарлотта! – слышу я окрик. – Как тебя сюда занесло?

Я оборачиваюсь на голос и вижу свою мать, она сидит в одном из последних экипажей, широко раскрыв от удивления глаза. Она велит кузену Полу, сыну дяди Джеральда, притормозить. Когда экипаж со скрипом останавливается, она распахивает дверь.

– Садись.

– Послушай, мама. Малыш Роуз. Он здесь. Мне надо найти шерифа и…

– Шарлотта Вон, немедленно в экипаж!

Я оглядываюсь на здание суда. Нигде не видно ни дилижанса, ни Малыша. Возможно, он отказался от идеи поймать меня и сбежал. Жизнь кипит в районе улицы Кортеса – процессия устремляется на станцию железной дороги в дальнем ее конце, и в этой суете бандиту нетрудно будет проехать через город незамеченным.

Я залезаю в теплый экипаж к маме. Она убирает руку в муфту и пристально смотрит на меня сквозь черную вуаль. Волосы гладко убраны, видно, что она в глубоком трауре: черное шерстяное платье, черная пелерина, черные ботинки. Она молчит, но мне ясно, что она очень сердится.

– Мама, мне так жаль. Ты велела мне оставаться дома, но я подумала, что, если мне удастся найти работу у мистера Мэриона в газете, в любой газете, я перестану быть обузой и дядя не сможет использовать меня в качестве аргумента, чтобы принудить тебя к замужеству. Но на поезд напали бандиты, и…

– Бандиты?

– Это были «Всадники р… розы», – я начинаю заикаться, на меня наваливаются все события этих дней с невиданной силой. – Половину их поймали в Викенберге. Я помогла их поймать, но потом эти дьяволы все равно сбежали. И я оказалась в дилижансе с Малышом Роуза, он держал меня в плену, пока… Нужно найти шерифа. Мама, я совершила ошибку, я рассказала историю, основанную на фактах, и, боюсь, еще одна невинная душа теперь в опасности.

И, судорожно вздохнув, я падаю головой к ней на колени, а она ласково обнимает меня.

Нельзя было говорить о Томпсон, упоминать ее имя. Надо было что-то придумать. Но я боялась, что Малыш не поверит мне. И что бы тогда со мной стало?

Но теперь он ее разыщет.

Ее отца действительно повесили бандиты, но на его теле не было знака розы – по крайней мере, так, ссылаясь на дочь погибшего, говорили все, кто вспоминал это печальное событие. Девушка уехала на несколько недель к другу семьи, а потом вернулась и стала вести хозяйство в одиночку. Вот и все. А страшная история о нападении «Всадников розы» – домыслы любопытных школьников, которым нравились захватывающие истории о мести и наемных убийцах. Никаких доказательств нет. И, насколько я знаю, в Викенберг Томпсон не переезжала. Это я придумала, чтобы послать Малыша туда, где его точно поймают, но он не клюнул на наживку.

– Шарлотта, – мама вытирает мне слезы платком, – с тобой все в порядке?

Я смотрю на нее. В глазах у нее блестят слезы. Она заметила наконец, что я без туфель, и смотрит на мои босые ноги.

Все ли со мной в порядке? Мне больно и холодно, я усталая и голодная, в ребра впиваются косточки сломанного корсета, но я понимаю, о чем она, и киваю.

– Хорошо, хорошо, – шепчет она, гладя мою РУКУ-

– Как все прошло с дядей? – спрашиваю я, немного придя в себя.

– Все как я и думала. Мы поговорили о завещании за ужином вчера вечером, и он был в ярости, когда узнал, что ничего не получит. Он забрал у меня кошелек и с тех пор держит меня под замком. Пол ему помогает, так как считает, что я пытаюсь отобрать у его отца долю в прииске, которая принадлежит ему но праву.

– Он омерзителен. Тетя Марта, наверно, переворачивается в гробу.

– Она вышла за твоего дядю из-за денег, а теперь он пытается насильно жениться на мне по той же причине. Не думаю, что она судила бы его слишком строго.

Экипаж резко останавливается. Мы прибыли к станции. Снаружи шумит и свистит толпа, ожидая, когда забьют последний гвоздь.

– Дай мне выйти, – предлагаю я, – и я найду шерифа или адвоката – кого угодно, кто нам сможет помочь.

Она качает головой.

– Все на празднике. И, увы, Пол немедленно затащит тебя обратно в экипаж, не дав и близко подойти к шерифу. – Она наклоняется так низко, что ее жесткая вуаль щекочет мой нос. – Но я виделась с мистером Дугласом, пока мы ждали начала процессии. Помнишь его? Он адвокат и был добрым другом твоего отца. Я попросила его зайти после церемонии, чтобы помочь разъяснить детали завещания Джеральду. Если мы наберемся терпения и не станем действовать опрометчиво, все это закончится уже сегодня к вечеру.

Я поражаюсь силе ее духа, тому, как высоко она держит подбородок, и тому, что ее голос звучит ровно и спокойно. Несмотря на все то, что выпало на нашу долю, когда несколько дней назад наш мир рухнул, в ее лице нет и тени сомнения.

Не знаю, когда моя мать стала такой суровой. Возможно, она всегда была такой, и я просто этого не замечала.

* * *

Я наблюдаю за церемонией из экипажа, выглядывая из окна, а мама смотрит из другого. Она дала мне свою пелерину, и я накрыла ею колени, как одеялом, закутав руки и ноги в тяжелую материю.

Хотя еще утро, не удивлюсь, если днем температура будет за шестьдесят[7]7
  Шестьдесят градусов по шкале Фаренгейта соответствуют 15,5 градусов Цельсия.


[Закрыть]. Я чувствую тепло солнечных лучей на щеках. Какое это блаженство после длинной тяжелой ночи в дилижансе Малыша Роуза! Я убеждаю себя, что даже если он доберется до дома Томпсон, во время праздника там, скорее всего, никого не будет. Похоже, весь Прескотт и население соседних приисков и ранчо сейчас на этих улицах. Я могу предупредить власти после торжества или попросить мистера Дугласа сделать это, если дядя запретит мне идти к шерифу по окончании церемонии.

От этих мыслей меня отвлекают бурные приветствия. Мэр забил позолоченный гвоздь в шпалу, и на место торжества въезжают два локомотива – «Ф. А. Тритл»[8]8
  Фредерик Огастес Трита (1833-1906) – американский политик, шестой губернатор Территории Аризона.


[Закрыть] и «Пуэбло». Слышны паровозные свистки и звон колоколов, затем милиция разом стреляет из сотни, а может, и больше ружей разом.

Эхо выстрелов разносится над долиной и по горам, отражаясь от скалы Большой Палец, и возвращается на улицы. Давно возвышаются эти горы над Прескоттом, городом больших надежд, таким живым и многолюдным. Двадцать лет жители города обсуждали возможность постройки дороги, и вот теперь Прескоттская и Аризонская Центральная наконец добрались сюда. Возможно, на строительство пришлось выделить последние средства, но горожане лопаются от гордости.

Паровозы останавливаются. Тут же на них забираются детишки, радостно галдят и машут руками, тем временем первый оратор занял трибуну, и толпа затихла. «Сегодня счастливый день! – восклицает он, – когда железная дорога соединила нас со всем остальным миром. Мы можем по праву гордиться этим и должны ценить преимущества, которые она нам предоставит». За первым выступавшим следуют другие – горожане всех рангов и профессий: банкиры, меценаты, почетные граждане Прескотта и не только, командир форта Уиппл и даже сам директор железной дороги. Все они говорят о прекрасном будущем. Сегодня – начало великой эпохи прогресса для Аризоны, самое прекрасное время за всю историю. Мы стоим у порога величия, роста и процветания!..

Как бы мне хотелось, чтобы папа видел все это!

Когда выступления, наконец, заканчиваются, трибуна пустеет, но толпа не расходится. По-прежнему слышатся крики и веселая болтовня, но они перестают долетать до моего слуха, когда в окне экипажа появляется фигура, заслоняющая солнце. На мужчине костюм с иголочки, на шее завязан шелковый шарф, на голове шикарная фетровая шляпа, но у меня нет сомнений – я по-прежнему пленница, я снова заперта в клетке.

– Шарлотта, моя дорогая племянница, – говорит дядя Джеральд, неприятно улыбаясь. – Как мило, что ты приехала.