Текст книги "София - венецианская наложница"

Автор книги: Энн Чемберлен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц)

XII

– Пойдем, пойдем. Я был груб с тобой только для того, чтобы ты понял, как обстоят дела. У нашего командира очень милосердное сердце и он предложил нам выбор. Мы можем поплыть на Корфу и предложить правителю выкупить столько душ, сколько он захочет. Или в награду за мое спасение наш командир отдаст тебе девушку и вы оба можете быть свободными, когда корабль достигнет Триполи. Это более чем справедливо. И очень великодушно. И я желаю тебе насладиться ею.

Внутри себя я боролся против чувства такого удобного комфорта, которое я испытывал в присутствии Хусаина совсем недавно. Все-таки он был неверующим.

– Я вижу, ты в нерешительности, мой друг. Пойдем, я приведу тебя к ней, и потом посмотрим, что ты скажешь о великодушии нашего командира.

Пока Хусаин вел меня по палубе, я увидел пояс из ромового шелка на одном из турок и слезообразную жемчужину в ухе у другого, которые показались мне знакомыми. Женщинам-пленницам – донне Баффо, ее тете и их служанкам – позволили остаться в каютах, но их багаж был разграблен.

Когда охранник открыл дверь для нас, мы обнаружили монахиню в нервном припадке. Две служанки прикладывали холодный компресс к ее лбу, и им также пришлось убрать ее шаль, чтобы она могла свободно дышать. С растрепанными волосами, тусклыми и седыми, она походила на ощипанного гуся. При виде нас она так всполошилась, как будто мы застали ее в более непристойном виде, чем если бы она была обнаженной. Я отвернулся, едва заметив, что ее племянницы здесь не было. Но я не спросил, почему.

Хусаин вместо меня задал этот вопрос жестким тоном и на турецком, требуя ответа у охранника. Ответ человека был беспомощным и просил о милости. Исчезновение девушки не должны ставить ему в вину. Он сделал все возможное, оставаясь на своем посту, но ее было не удержать, и он указал направление, в котором она удалилась.

Хусаин покачал головой, и мы отправились на поиски в указанном направлении, бормоча что-то о гневе командира и глупости венецианской девушки. Увидев его волнение, я тоже начал волноваться. Дочь Баффо, думал я, пленница – нет, теперь она рабыня – и эти развратные турки были вдали от своих гаремов бог знает сколько времени. Какую я мог придумать себе причину, что они будут игнорировать ее прекрасное лицо, ее молодое гибкое тело? Почему я позволил себе быть спокойным так долго? Причиной были дни, проведенные мною в трюме; они притупили мои чувства, заставляя больше думать о еде и чистоте. Пока меня приводили в нормальное состояние, кучка этих негодяев, оказалось, переправила ее на один из маленьких турецких кораблей, который плыл рядом, где ее крики и борьбу не могли слышать на нашей галере.

Теперь, когда мы плыли рядом с большим кораблем за судном командира, ее крики могли бы уже превратиться в стоны. Или, возможно, это были вздохи удовлетворенных мужчин. Возможно, она уже покинула этот мир от горечи, позора и боли…

Первое, что я заметил на турецком корабле, была огромная черная фигура, которая заставила мое сердце остановиться. Второй взгляд уверил меня, что это был всего лишь Пьеро. Он держал факел, который освещал его кожу, делая ее похожей на огромный кусок угля, и он двигался между рядами обессиленных тел. Это были раненные в бою: люди, раненные в руку или ногу, с рассеченными лицами или обожженные во время взрывов. Люди с обеих сторон находились здесь. Многие из них не доживут до завтра. Но это были реальные последствия жестокой битвы сегодняшнего утра.

Посреди всего этого человеческого мяса, направляя Пьеро и его факел, двигалась высокая стройная фигура в бледно-золотом. У девушки отобрали все украшения, но мне она казалась более божественной, чем когда-либо. Она наклонилась над телом одного венецианца в голубом, перекрестилась и затем произнесла: «Этот человек мертв».

Два моряка подняли тело и выбросили его за борт – это был простой и быстрый ритуал.

Затем я увидел, что София остановилась рядом с турком. Она осмотрела его рану и попросила принести ковш. В ковше было вино, которым она обрабатывала раны. Хотя наш трюм был полон прекрасного льняного полотна и шерсти, ей не позволили всем этим пользоваться. И когда ей нужна была повязка, она отворачивалась и отрывала кусок ткани от своей юбки, которая уже прикрывала только ее бедра. Когда она, вооружившись таким образом, подошла к раненому, он в страхе метнулся от нее. Она попыталась снова наложить повязку, успокаивая его своим голосом, но в этот раз его попытки увернуться были настолько ярыми, что рана снова закровоточила. Я думаю, он больше боялся ее колдовства, чем смерти от потери крови. Дочь Баффо поднялась со вздохом и направилась дальше, прошептав «глупый турок» таким тоном, что он никогда бы не догадался о значении ее слов.

– Ты должен остановить ее, – сказал Хусаин мне, – перед тем, как наш командир…

Но он сказал это слишком поздно. Командир уже появился. Это был угрожающего вида человек с огромными черными усами, которые свисали прямо с его верхней губы и доходили до подбородка, напоминая пару пистолетов. Все оставшееся он брил, но то ли у него не было времени побриться за последнюю неделю, то ли щетина росла так быстро (я предполагал больше второе), что она тоже была черной. Его огромные руки и грудь тоже были волосатыми, и он стоял, подбоченясь, на палубе и ревел с такой силой, что казалось, мог надувать паруса.

Хусаин ответил на его ярость словами, которые начинали любое предложение: «Мой милостивый господин…»

Хотя я и не видел способов усмирить такую ярость, уважительный поклон перед каждой фразой, казалось, увеличивал шансы моего друга. Командир сказал свое последнее слово, которое выстрелило из-под его усов, как снаряд, но когда Хусаин повернулся ко мне после финального поклона, его улыбка сказала мне, что еще не все потеряно.

Мне было трудно поверить в это, особенно когда два больших турка подошли и прекратили деятельность Софии Баффо. Она яростно отбивалась, и я испугался, что к раненым прибавится еще кто-нибудь, но они были тверды в своем намерении и отнесли ее, сопротивляющуюся и извивающуюся, в каюту. Я хотел броситься ей на помощь, несмотря ни на что, но Хусаин остановил меня. Я все еще верил ему, поэтому сдержался и остался на своем месте.

Новый, более суровый охранник сменил предыдущего у двери каюты. Взгляд его черных глаз говорил о том, что если он будет таким же неосмотрительным, как его предшественник, он может их лишиться. По другую сторону двери дочь Баффо стучалась и кричала такие оскорбления, что если бы ночь не была такой тихой, я подумал бы, что гнев Бога сейчас обрушится на нас ударом грома. Мы должны были действовать как можно осторожнее, перед тем как открыть, и Хусаину пришлось некоторое время умасливать охранника, перед тем как нам позволили только постучаться. Льстивый тон моего друга и его частые жесты в моем направлении, в конце концов, убедили турка.

– Я сказал ему, что ты ее брат, – разъяснил он мне позже.

София отошла назад, когда увидела нас, успокоилась и прекратила выкрикивать обвинения в предательстве, и благодаря этому охранник впустил нас внутрь. Однако из предосторожности он закрыл за нами дверь.

Хусаин и я присели на пустую софу рядом с дверью, в то время как все четыре женщины собрались на кровати больной тетушки в другом конце комнаты. Дочь Баффо взяла слабую руку своей тети и шептала ей на ухо что-то успокаивающее, но мне это показалось наигранным. Ведь недомогание женщины, причиной которого послужили нервы и слабое сердце, было несравнимо с теми муками, которые переживали мужчины, раненные выстрелом в лицо или мечом.

Это впечатление было настолько сильным, что тот факт, что я нашел дочь Баффо среди раненых солдат, неприятных запахов грязи и крови, порванной одежды, теперь вызывал у меня отвращение.

Женщины сидели, занятые своей больной, Хусаин и я сидели, уставившись в пол, пока я не заставил себя прошептать:

– Давай, мой друг. Пойдем.

– Ты возьмешь ее? – спросил Хусаин, когда строгий охранник закрыл за нами дверь.

– Ты же знаешь меня лучше, чем я сам, Хусаин, – ответил я. – Я не могу взять женщину таким способом, как рабыню, как добычу как вы, турки, можете. Особенно эту женщину. Если она и будет моей, то я должен буду завоевать ее, ее сердце и руку, ее чистоту и честь.

– Аллах может и не пожелать, чтобы у тебя появился такой шанс снова.

– Пусть это останется только между мною и Аллахом, – ответил я.

– Очень хорошо. Но я не понимаю, – Хусаин покачал головой, – почему венецианцы так любят усложнять себе жизнь, если все можно сделать намного проще. И я должен сказать, ты создаешь проблему для моего командира.

– О да, – сказал я с сарказмом. – Теперь твоему командиру придется заставить себя одного наслаждаться ее расположением.

– Мой друг, – сказал Хусаин с обидой, – он хотел отдать ее тебе. Он хотел избавиться от этой ответственности. Ты ведь уже знаешь, как трудно удержать эту девушку от безумных поступков.

– Я уже могу представить твоего командира, дрожащего от желания.

– Ты пятнаешь имя моего командира, Виньеро, и я не могу позволить тебе этого. Улуй-Али уполномочен самим турецким правительством и плавает под флагом Капудан-паши. Улуй-Али известен по всему Средиземному морю, как человек, которому я могу доверить свой собственный гарем. Он уважает своих женщин-пленниц, как сестер.

Я знал, мне придется поверить в искренность моего друга. Но мне надо было выплеснуть свою горечь.

– Он будет держать их взаперти, как свой собственный гарем?

– Для их же безопасности.

– Синьорина Баффо помогала раненым, а не играла с палашом.

– Многие из наших людей были посланы на лодку с ранеными, и это их обязанность – заботиться о них. Мужчины должны заботиться о раненых мужчинах. Женщины должны беспокоиться о своем собственном комфорте.

– Но какой вред ей могут причинить раненые?

– Мы не можем сказать, мой друг. Но лучше не искушать Аллаха.

– Но большинство из этих людей христиане. Ей не нужно бояться христиан.

– Разве? – спросил Хусаин. – Наш опыт с мальтийскими рыцарями или другими защитниками веры показывает противоположное. Наши женщины в Алжире, например, изучили, что лучше умереть под мечом своего мужа, чем попасть в «милость» этих демонов, прикрывающихся именем Христа. Нет, мой друг. Если ты не примешь милость моего командира, когда она предлагается, тебе придется подчиниться его воле потом.

– Передай своему командиру, чтобы он плыл на Корфу, – сказал я. – Пусть будет так.

XIII

Через два дня остров Корфу появился на нашем горизонте. Подняв белый флаг, турецкий командир попытался поторговаться с губернатором Баффо за освобождение его заложников. Предложение, которое он послал, не вернулось. Ответ был настолько ясным, как будто мы были на центральной площади острова Корфу и наблюдали за казнью посланников: «Проклятые турки. Мы отправим вас в ад, прежде чем заплатим вам хотя бы один дукат». Дочь Баффо, я видел, ходила гордая и упрямая.

На третий день все корабли, находившиеся в бухте у острова Корфу (а их было четыре), направились к нам, выстроившись острым углом.

– Губернатор – полный дурак, – прошептал мне Хусаин. – И к тому же варвар. Какой человек будет атаковать корабль, на котором находятся его дочь и сестра?

Улуй-Али, в глазах Хусаина, сделал еще большее одолжение. Он развернул свои корабли и отплыл подальше, вместо того чтобы терять жизни в битве. Большая галера плелась за нами. Пробоина в ее корпусе, несмотря на попытки ее залатать, набирала все больше и больше воды. Но турки были готовы к этому. Они собрали нас всех на свои небольшие суденышки и наполнили их грузом как только возможно. Мне же предстоял выбор: останусь ли я с галерой и вернусь к моим соотечественникам или поплыву с турками?

С момента смерти моего дяди у меня не стало родственников и, следовательно, уверенного будущего в Италии. Хусаин был моим самым близким другом, и все же было очень тяжело решиться покинуть навсегда родную Венецию. София Баффо, должно быть, слышала это предложение мне, ибо ее глаза так и кричали: «Ты – трус, Виньеро. Я надеюсь, мой отец порежет тебя на ленточки за то, что ты оказался предателем».

Моя судьба была решена взглядом этих глаз, которые я ненавидел. «И она еще смеет обвинять меня в предательстве после того, что сотворила со всеми нами!» Я взобрался по лестнице на турецкий корабль и попрощался с Венецианским заливом.

Когда корфиотские корабли начали нападать на нас, турки обрубили тросы с галеры и освободили ее. Пока губернатор Баффо взбирался на борт и инспектировал ее, мы поймали попутный южный ветер и к закату были в безопасности в открытом море без единого корабля на горизонте.

– И куда мы теперь плывем, мой друг? – спросил я.

– В Стамбул, – ответил Хусаин со своей золотой улыбкой. На его языке это слово было слаще меда – слишком сладким, чтобы проглотить его сразу, но все же безумно желанным.

Два дня спустя монахиня отдала душу своему милосердному Богу. Через неделю после долгой, но безуспешной борьбы с болезнью умерла одна из служанок. Это была лихорадка, и она унесла жизни многих раненых, в том числе старого чернокожего Пьеро. Но я уже видел много смертей в море, и мне удавалось держать себя в руках. И чем больше времени я проводил с Хусаином, тем больше мне нравилась его компания. Песни и рассказы, которыми он развлекал меня, были новы и интересны для моего возраста, и я думал, как мне могли нравиться те детские сказки, которые он рассказывал мне раньше.

Я также стал немного изучать его язык. В действительности его родным языком был арабский, но политика исламского мира сейчас требовала знание турецкого, поэтому Хусаин относился с пониманием к моим трудам. Я знал слова приветствия и как торговаться по плаваниям с моим дядей, но теперь мои познания стали больше, чем просто фразы, которыми можно только смешить местных жителей. Это был другой цельный язык, имеющий не больше и не меньше значимости, чем итальянский, и, что еще важнее, он выражал целый новый мир, о чьем существовании я даже и не подозревал раньше. И хотя прежде я несколько раз был и в Антиохии и в Стамбуле, жизнь там казалась мне кукольным представлением, шоу, которое просто разыгрывалось перед нами и не могло быть реальностью.

Теперь я видел, что это не так. И страна, и ее люди, и их образ жизни – все это было реальностью. Я слушал этих людей, когда они садились вечерами на палубе и говорили о своих семьях, как делают моряки во всем мире, и я поставил под сомнение мое восприятие мира.

Мои первые попытки присоединиться к их разговору были встречены смехом. Как я скоро узнал, это была не насмешка над моим нескладным языком, но искренняя радость, что еще один человек присоединился к их числу. Полдюжины моих соплеменников, поняв, что альтернативой была лишь ранняя смерть за веслами галеры, очень скоро тоже приняли ислам и присоединились к нам. Я не корил их за отступничество от христианской веры. Как я мог, видя, что только формулировка из десяти слов или немногим больше различала их? Вскоре мы стали действительно веселой компанией.

Но мне очень не хватало одной вещи. Иноверцы, как вы, наверное, знаете, никогда не говорят о своих женщинах. Они очень щепетильны в этом вопросе; это догма их религии. Даже Хусаин-сириец отличался от Энрико-венецианца, с которым я шутил раньше на галере «Святая Люсия». Когда один из новообращенных решил позабавить нас своим рассказом о приключениях в алжирском публичном доме, Хусаин так посмотрел на него, что тот сразу же замялся. С тех пор мы могли называться кораблем монахов.

Дочь Баффо и ее единственная компаньонка оставались под охраной и в одиночестве, хотя из-за этого пришлось соорудить подобие ширмы на корабле, потому что здесь не было кают. Временное убежище было приспособлено к тому, что о женщинах не говорили, женщин было не видно и было возможно игнорировать их.

Это было возможно для других, но не для меня. Однажды, когда я случайно проходил мимо их части корабля, охранник, который помнил меня как брата синьорины Баффо, помахал мне рукой. Я приблизился и увидел сквозь дыру холста, что дочь губернатора Баффо пыталась спросить что-то у взявших ее в плен, но безуспешно.

Улыбаясь больше охраннику, чем девушке, я спросил:

– Что случилось?

– Я только хотела узнать, – сказала София с необычной и неожиданной холодностью, – куда они нас везут.

– В Стамбул, – ответил я, радуясь этой новости.

– В Стамбул. Понятно. Спасибо, синьор Виньеро. – И холст закрылся за ней.

Я объяснил охраннику наш разговор так хорошо, как мог. Он покачал головой, и мы вместе посмеялись над тем, что называется «женская глупость».

Однако позже я снова обдумал это, и мне стало ее безумно жалко. Эти две женщины были здесь, на корабле, уже около недели и не знали ничего о своей будущей судьбе. Какие ужасные мысли, наверное, приходили им в голову! Хотя и теперь, когда они знали правду, вероятно, их мысли не станут менее гнетущими. Дочь Баффо видела корабли своего отца и его спасительную бухту, но была жестоко увезена оттуда. И если Корфу казался для нее неизвестным местом, то Стамбул был концом света, страной варваров и неверных.

Я подумал, что, может, мне стоит пойти и успокоить ее уверениями, что это великий и цивилизованный город, в действительности больше, чем какие-либо города в христианском мире, с большим порядком и намного богаче, чем даже Венеция. Но все это будет только сказками для нее, девушки, которая не видела реальной жизни. Если Стамбул был галерами и шахтами для мужчин, то для женщин он был гаремом. О, это была мысль, которой я пытался избегать, пока этот короткий разговор не поднял ее снова. И когда я об этом думал, то чувствовал боль.

Однако я не мог поделиться с кем-либо этой болью. Было неприлично говорить с турками о женщинах – и кроме того, они были меньше чем женщины, они были рабынями; и это была воля Аллаха. Теперь я знал недуг, от которого страдают молодые женщины. Он превращался во внутреннюю боль, которая прогрессировала с каждым днем, ведя к гангрене. В конце концов, они могли положиться друг на друга. Их разговор мог бы быть скальпелем хирурга, который освобождает и удаляет инфекцию. У меня же не было никого. Я даже не мог поговорить с Хусаином, моим самым близким и дорогим другом. Нет, я сделал свой выбор и, как турок, теперь я должен научиться быть удовлетворенным такой судьбой.

Днями и ночами сомнения и страхи кружились в моей голове, напоминая пьяный гомон. Иногда становилось так невыносимо, что я не мог сидеть среди спокойной, приятной компании моряков и мне приходилось искать укромное местечко, чтобы страдать в одиночестве. Местечко, которое я отыскал, находилось между коробками и корзинами с провиантом.

Турки относятся недоверчиво к одиночкам. Для них даже сама душная и тесная компания лучше, чем одиночество. Это пришло, как однажды рассказал мне Хусаин, с древних времен, когда одиночество в пустыне было проклятьем, от которого невозможно было избавиться. Но турки были тактичны к индивидуальным особенностям христиан, и кок научился с уважением приходить и забирать провизию, стараясь не тревожить меня, несмотря на то что все же он не мог до конца избавиться от подозрений, до чего же может додуматься человек в одиночестве. Так случилось, что уголок, который я избрал для себя, находился рядом с местом, отгороженным для женщин. Я обнаружил это обстоятельство, но попытался выбросить его из головы. И я научился делать это, глядя на неизменяющуюся, спокойную монотонность моря.

Однажды, однако, мне пришлось пережить вторжение. Мы находились в состоянии полного покоя; весла ритмично ударяли о толщу воды. Мы только увидели остров Патмос на горизонте. Я помню эту деталь, потому что данный остров известен всем как родина Святого Иоанна, и то, что случилось со мной здесь, раскрывает это.

София Баффо предстала передо мной между реек ящиков словно видение. Она шла медленно, нежно покачивая какой-то сверток в своих руках. Я вспомнил нашу первую встречу, которая была полной противоположностью этой. Музыка снова сопровождала ее шаги, но мелодия, которую она напевала, напоминала панихидное отпевание, и ее туфли отстукивали траурный марш.

Когда я смотрел на ее приближение, то подумал, что мне будет нисколько не легче рассмотреть ее облик здесь, чем в монастырском саду. Бревно легче поднять, когда оно горит, чем когда оно уже превратилось в белый пепел. Вот таким же холодным, сожженным бревном казалась сейчас София Баффо. Она напоминает Фаэтона, подумал я. И как искры от его солнечной колесницы, падая на небо, становятся Млечным Путем, так и огонь ее последнего путешествия должен оставить вечный след в виде золотых кусочков на голубом Средиземноморье. И к тому времени, как мы прибудем в Стамбул, ничего не останется от того огня, который так ярко пылал когда-то.

Я даже подумал, что могу смотреть сквозь нее. Она была одета в легкое золотое платье ангела, которое она носила с момента нашего захвата, и ее фигура стала еще тоньше. Даже ее волосам не хватало блеска, и они большей частью были спрятаны под платок. Уверенный, что малейшее дуновение ветерка может развеять ее образ, я не дыша смотрел, как она подходит ближе.

Находясь не больше чем в трех шагах от меня, дочь Баффо увидела меня и остановилась. От неожиданности она вздрогнула и еще сильнее побледнела, но потом развернулась и направилась обратно той же дорогой.

– Нет, нет, не уходи, – шепотом сказал я.

Она остановилась, повернулась. Это были два совершенно разных движения, разделенных длинным раздумыванием и осторожным пожиманием плечами. Она один или два раза шагнула в моем направлении, видимо, тоже не веря в то, что я не призрак.

– Что вы хотите? – спросила она. Она сказала это тихо, но не потому, что боялась, что ее услышат, а потому, что не хотела тратить голос на такие пустяки.

– Как… как вы себя чувствуете? – спросил я нежно.

Ее взгляд сразу показал мне, насколько глупым и неуместным был мой вопрос. Как она может себя чувствовать в таком положении? Вопрос даже не заслуживал ответа.

– Извините, – запинаясь, сказал я и попытался сменить тему. – Что это у вас в руках?

Она внимательно посмотрела на меня, затем начала развертывать сверток. Она отогнула край ткани. Мое сердце застучало, и я в смущении уставился в пол. В ее руках был маленький труп ее любимой собачки. Из полуоткрытого рта виднелись маленькие зубки, что придавало мордочке страдальческую гримасу.

Я не знал, что сказать, и наконец произнес нескладное:

– Мне очень жаль…

Я надеюсь, что так оно и есть, говорили мне ее глаза. Затем она снова завернула это маленькое существо, поднесла тельце к перилам и тихо отпустила в воду.

Прошло много времени в гробовой тишине, прежде чем она снова обратилась ко мне. Я видел, ее глаза были сухими-сухими, как мел, такими сухими, что казалось, ей было больно закрывать веки.

– Его звали Кози-Кози. – Она одарила меня взглядом, чья сухость, казалось, могла иссушить вокруг все, на что она смотрела. – Кози-Кози, потому что он был наполовину коричневый и наполовину белый. Он у нас появился еще щенком и с тех пор жил уже пять лет.

Ее последнее заявление стоило часового рассказа:

– Его подарил мне мой отец перед отплытием на Корфу.

– Мне очень жаль, – сказал я снова.

– Я хотела попрощаться с ним в одиночестве, хотела побыть одна. Но вы здесь.

– Мне очень жаль, – сказал я в третий раз, вставая. – Что ж, я уйду.

– Подождите, – позвала она.

Я видел, как она подошла к перилам и задумчиво начала кидать кусочки дерева в воду.

– Да? – поинтересовался я.

– Я была долгое время одна, – сказала она, – и долго думала.

– О чем? – спросил я.

Она озвучивала мои собственные мысли.

– Я вот думала…

– Да?

– Я вот думала, вы действительно имели в виду то, что тогда говорили своему другу, перед тем как рыцари захватили нас?

– Конечно, Хусаин – турок. Это должно быть совершенно понятно сейчас.

– Нет. Я имею в виду… я имею в виду то, что вы говорили обо мне. Обо мне… и о вас…

– О, это, – я покраснел, – это…

Она слышала все.

– Вы ничего не имели в виду? – София покачала медленно головой и хотела уйти.

– Нет! Нет! – выпалил я. – Я имел в виду…

Из этого состояния заикания и стеснения я неожиданно был выведен ее взглядом и обнаружил, что начал читать стихи. Хотя я и чувствовал, что этот душевный порыв был вызван ее взглядом, она тоже, казалось, попала под влияние эмоций. Так мы крутились в диком, неминуемом танце, где время и мир вокруг ничего не значили. Мы общались без помощи слов, только глаза, жесты, а потом и прикосновения имели для нас значение. Это был обычный диалог влюбленных, как определили бы наше состояние лишенные чувств люди.

Через какое-то время – время, которое показалось нам бесконечным и в то же время быстротечным, – мы медленно вышли из этого круговорота. Будучи живыми существами, мы должны были вернуться к реальности или умереть. Земной воздух был слишком разреженным для меня, и я задыхался, когда целовал ей руку на прощание, осыпая поцелуями ее пальцы, ладони и запястья.

– Будь верен мне, любовь моя, – сказала она.

– Моя любовь, – обещал я, – клянусь, что найду способ освободить тебя и мы всегда будем вместе. Клянусь жизнью!