355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Эндель Пусэп » Тревожное небо » Текст книги (страница 5)
Тревожное небо
  • Текст добавлен: 14 мая 2017, 22:30

Текст книги "Тревожное небо"


Автор книги: Эндель Пусэп



сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 25 страниц)

– Ну как? Ну что?

Что я мог им ответить? Посадка один раз получилась, но только один раз. Что скажет комэск? Вдруг признает меня непригодным к летной работе?

Не подходя к самолету, командир эскадрильи что-то рассказывал инструктору, и они оба смеялись… Мне же было не до смеха.

Наконец командир направился к ангарам. Инструктор вернулся к самолету.

– Курсант Кондратьев, приготовьтесь к полету, приказал он, садясь в самолет. – Следующий – Казаков.

Сделав два-три полета по кругу, инструктор остановил мотор.

– Привязать мешок, – приказал он мотористу и, снимаяшлем, обратился ко мне:

– Курсант Пусэп, – я вытянулся. – Сейчас полетите вы, сделаете два полета по кругу. Мотор перед посадкой выключить.

Указание «мотор перед посадкой выключить» было для того времени весьма существенным: ротативные моторы РОН-90 не держали малых оборотов. Чтобы их снизить на посадке, надо было выключить зажигание и тотчас включить его вновь и так несколько раз, не допуская притом полной остановки мотора. А это отвлекало внимание от главного – процесса посадки. Поэтому, выпуская курсанта в первый самостоятельный полет, обычно строго-настрого запрещали «контачить» мотор.

– Есть сделать два полета по кругу, на посадке мотор выключить! – повторил я. И голос мой дрожал. – Разрешите выполнять?

– Выполняйте.

Наконец-то я полетел сам! Один… Аккуратно выполнил на положенной высоте развороты, построил правильно «коробочку» вокруг аэродрома и зашел на посадку.

Все получилась нормально. И посадка была «на три точки». Получилась посадка и вторично.

– Молодец! Поздравляю, – и первый раз за все время Быстрое крепко пожал мне руку.

Еще десяток полетов, и я стал чувствовать себя в полете и на1 посадке совершенно свободно, и как будто сам по себе стал Послушным мне самолет. Научились самостоятельно летать и садиться и все другие курсанты группы.

Наконец, в январе 1931 года курс практической летной подготовки также закончился. Я получил звание военного летчика, назначение на инструкторскую работу в нашей же, Оренбургской, школе и… впервые в жизни настоящий отпуск.

… Облачившись в темно-синий френч, на воротнике которого красовались голубые петлицы с блестящими птичками и кубиками и. ч красной эмали, я поехал на родину, в Сибирь. Очень хотелось побывать дома, на Выймовских хуторах, и особенно в Островках, г, пашей школе. Лежа на средней полке жесткого вагона, я перебрал в памяти картинки последнего школьного года.

… Последний день перед выпускным вечером. Вынесены парты II вместо них установлен ряд длинных скамеек. Под потолком – гирлянды из цветной бумаги. Прибывают гости. Одним из первых впорхнула стайка девушек, разодетых в цветастые платья, с множеством звенящих монет на груди. Я вынес гармонику и сыграл. Девушки стали танцевать. В дверях появилась она в белом воздушном платье…

…Подъезжая к Камарчаге, я твердо решаю, что поеду сперва и Островки, а уж потом – к родителям.

Как всегда, на станции много подвод. Поторговавшись немного, нанимаю одну из них до Островков. Стоит январь. В тонкой шинели и хромовых сапожках я начинаю быстро зябнуть. Чтобы согреться, больше бегу за санями, чем еду в них. В Шало, не опросив моего согласия, возчик сворачивает к чайной. Я не протестую – промерз основательно.

Пока мы чаевали, солнце опустилось вниз. Немного потеплело. Перестали скрипеть полозья саней, и лошадь побежала веселей. Когда мы подъезжали к Листвяжному, через наши головы пролетело несколько больших черных птиц.

– Косачи, – махнул кнутовищем возница.

Один из них, лирохвостый красавец, уселся неподалеку на вершине голой березы.

– Стрельнуть хочешь? – спросил возница, заметив, что я расстегиваю кобуру нагана. – Не попадешь, дробью надо.

Возница оказался прав. Я промахнулся.

К Островкам подъехали в темноте. В ясном чистом небе сверкали мириады звезд. Расплатившись с возницей, я решил сперва навестить чету Томингасов. Вошел в знакомый темный и холодный коридор, поставил чемоданчик на пол и постучался. Войти без стука, как когда-то, я уже не мог.

– Войдите, – послышался через закрытые двери чужой голос.

Школой заведовал уже не Томингас: его перевели на другое место. Я взялся за ручку двери.

– Куда спешите? Успеете еще нацеловаться, – как ушатом холодной воды окатила меня хозяйка. Я растерянно смотрел на ее открытые в недоброй усмешке губы и готов был провалиться сквозь землю.

Откуда могла она знать, куда я пойду? Кто мог ей сказать, к кому я собрался идти?

Женщина, улыбаясь, многозначительно добавила:

– Она зря времени не теряет… Скучать ей некогда.

Мне стало жарко. О ком она говорит, эта гадкая баба'? Она же бесстыдно врет. Я опрометью бросился вон. Забыв чемодан, пробежал через темный коридор, выскочил в морозную ночь. В ушах звучали слова женщины.

Без труда нашел знакомую тропинку. Перешагивая через полусгнивший валежник, понемногу успокоился. «Мало ли что может сболтнуть баба, если мир ее ограничивает замочная скважина, – думал я на ходу. – И какое право имею я считать, что кто-то не должен с другими дружить, не должен веселиться, шутить, никому не улыбаться?».

Но успокоения не было. Погасло то радостное возбуждение, которое царило во мне еще совсем недавно…

Мои отпускные недели пролетели незаметно. Обрядившись в рабочую робу, я заменял своих стариков то на возке сена, то в поездках по дрова или на мельницу. Молодежи на хуторах осталось мало. Мой двоюродный брат Вальтер продолжал жить в Ленинграде и тоже, как и я, «подался в летчики»: закончив рабфак, учился в Ленинградском авиаинституте ГВФ. Везде, где собирались в те дни мужики, разговор шел об одном: о колхозах и о коллективизации. Трудно давался хуторянину-единоличнику отказ от привычного, от права распоряжаться всем тем, пусть малым, что он приобрел за долгие десятилетия тяжким трудом.

Коммуна в Выймовке распалась. Люди ушли кто в совхоз, кто на лесоразработки. Вскоре после моего отъезда покинули Выймовские хутора и мои родители. Вступив в колхоз в деревне Островки, отец стал работать счетоводом, мать – дояркой.

Мертвая петля

До начала тридцатых годов, хотя страна уже приступила к строительству Большого Воздушного Флота и наши конструкторы успешно создавали оригинальные современные летательные аппараты, в летных школах еще преобладали самолеты иностранного происхождения. Наша школа пользовалась в основном аэропланами Авро-504К с мотором РОН и ДН-9 с мотором Либерти. И ангарах стояло и несколько истребителей – «Фоккеры Д-ХI», «Мартинсайды» и «Ньюпоры».

Зимой 1933 года на наш аэродром привезли упакованный в громадный ящик новый советский истребитель И-3 конструкции Поликарпова. Естественно, что появление нового, притом отечественного, самолета вызвало среди летчиков-инструкторов большое оживление: кто же этот счастливчик, кому будет поручено на нем летать?

Пару дней спустя, когда я занимался со своей группой наземной подготовкой, к нам подбежал посыльный:

– Инструктор Пусэп – к командиру эскадрильи!

Оставив курсантов на попечение авиатехника Аркадия Кожина, я поспешил в штаб.

Командиром эскадрильи был Александр Трубников, человек нервный и вспыльчивый, но отличнейший летчик. Летал он лучше любого из нас. Его пилотажем любовались и инструкторы, и курсанты. Как он садился, было любо смотреть: впритирочку к «Т» (посадочному знаку), всегда на «три точки».

Комэск разбирал какие-то бумаги.

– Садитесь, – сухо ответил он на мой рапорт.

– Примите И-3, изучите его, инструкция у инженера эскадрильи. Ему же сдадите зачеты. Срок – неделя.

– А… как же с курсантами? Буду обучать их дальше?

– Все останется как было. Закончите программу на Р-первом, будете тренировать их на истребителе. Все. Можете идти.

Обратно летел как на крыльях. Неделя, установленная командиром для изучения материальной части, мне и не понадобилась. Уже через два дня сдал зачет инженеру эскадрильи, тот доложил командиру, и мне разрешили начать тренировку на И-3.

…Летом жили мы вместе с курсантами прямо на аэродроме, в палатках. По субботним вечерам уезжали на грузовиках в город, в воскресенье приезжали обратно. Зимой мы переселялись на квартиры, расположенные в городе. Дорогу на аэродром так заметало снегом, что ездить можно было лишь на лошадях. Но так как школа рысаков не имела, нам приходилось ежедневно шагать по сугробам четыре километра утром и столько же вечером.

В кожаном, подбитом мехом пальто, в фетровых сапогах, вязаном шерстяном подшлемнике, шлеме на беличьем меху с громадными очками выступали мы каждое утро, еще затемно, из города. Метель, не метель, а на аэродром идти надо. Тридцать пять – сорок градусов ниже нуля для Оренбурга не новость.

Шагали молча. У ворот молча показывали часовому запрятанные за целлулоид планшета пропуска и шли к ангарам.

Курсанты выводили из ангаров самолеты. Техники пропускали через радиатор по нескольку ведер горячей воды, закрывали нижние краники, и начиналась процедура запуска мотора. Тогда это была довольно трудоемкая операция. Винт проворачивался несколько раз руками. Затем его ставили в горизонтальное положение. На одну лопасть одевался похожий на рукавицу кожаный мешок, прикрепленный к толстому резиновому шнуру – амортизатору.

– Внимание, к запуску!

– Есть к запуску!

Человека четыре натягивают амортизатор, моторист поддерживает рукой винт, и когда шнур натягивается до предела, отпускает винт. При удаче мотор запускается с первого-второго раза. Но чаще эта процедура повторяется бесконечное множество раз. Однако в нашей школе уже появилась новинка – автомашина-стартер. Подъехав к самолету, шофер сцеплял специальный с осью винта, включал свой двигатель и крутил пропеллер до те? пор, пока мотор самолета не запускался.

Моим заданием на новом истребителе в тот раз был пилотаж: боевые развороты, одинарные и двойные бочки, пара, иммельманов и под конец – «петли Нестерова», которые в те годы имели весьма мрачное название – «мертвые петли». Спуск – спиралью, расчет на посадку со скольжением и, конечно, сама посадка на три точки рядом с «Т».

С помощью механика я проверил исправность лямок парашюта: они только становились постоянным спутником летчика, затем залез в кабину, застегнул ремни, подвигал рулем и элеронами, опробовал мотор. Все было в лучшем виде, и я поднял большой палец. Кожин и механик удовлетворенно усмехнулись: знай, мол, наших!

Оставляя за хвостом тучи снежной пыли, истребитель пошел на взлет. Кабина была открытой, только узенький козырек защищал лицо от ветра. Сделав над аэродромом большой круг с набором высоты, я увидел, что мне навстречу стремительно несутся серые скопления туч. «Опять пропал летный день», – мелькнула досадная мысль. Высотомер показывал расстояние до земли 700 метров. А по заданию пилотаж должен был выполняться на 800… «Ничего, – решил я, – хватит и семисот».

Полетное задание я выполнил благополучно, оставались лишь «петли». Добавляя обороты мотору, поглядываю на указатель скорости: 200… 210… 220… 230 – хватит! Мягко потянув ручку на себя, начал ввод в «петлю». Горизонт провалился вниз, исчез с глаз. Истребитель встал на дыбы и… тут же оказался в облаках. Потянув ручку до отказа, ждал, когда снова покажется земля. Но она почему-то не появлялась. Секунды тянутся долго. Перед глазами по-прежнему все серо. Свист ветра в растяжках заставляет взглянуть на скорость… Но разглядеть приборы почему-то не могу. Смахнув очки, ветер тотчас их уносит, я с ужасом вижу, что самолет пикирует отвесно вниз, стрелка указателя скорости дрожит где-то около четырехсот…

«Ну, все», – мелькает мысль, и я инстинктивно тяну ручку изо всех сил на себя. Не заметил, когда она отошла. Истребитель, к моему облегчению, послушно начинает поднимать нос… Нагрузка увеличивается, и я на миг теряю сознание. Прихожу в себя, когда самолет уже снова в горизонтальном полете. Однако высота так мала, что четко различаю внизу испуганные лица возчиков, с трудом удерживающих перепуганных лошадей, запряженных в возы с сеном.

Сделав круг над аэродромом, сажаю самолет по всем правилам. На старте бушует командир эскадрильи.

– Безобразие! Хулиганство! На десять суток под арест!

К ангарам, куда я подруливаю, бежит Саша Радченко, мой командир звена.

– Это еще что за выкрутасы! – кричит он еще издали. – Ты что, гробануться захотел? Ведь осталось-то на волосок…Видел же, что облаками затянуло и высоты мало, значит – прекращай выполнение задания и домой!

Я стою молча, вытянув руки по швам. Радченко, схватив с земли горсть снега, начинает энергично тереть мне щеки.

– Ну, вот, – говорит он уже спокойней, – еще и лицо обморозил. Давай три сам. Крепче натирай, а то пойдут волдыри. И – марш под арест. На десять суток…

Я удивленно выпрямляюсь.

– За что же? Ведь я не нарочно…

Радченко, в свою очередь, удивленно смотрит на меня.

– Как не нарочно? Доложите. – Он переходит на официальный тон. Запинаясь, я докладываю все подробности своего злополучного полета. Радченко всегда внимателен и доброжелателен к своим подчиненным. До сих пор у него не было никаких оснований быть недовольным мною.

Выслушав меня и помолчав немного, он говорит:

– Иди в санчасть, а то того и гляди кожа слезет. Там и жди. Я потом скажу, как и что…

Через полчаса в санчасть прибежал курсант из моей группы и передал, что на сегодня никаких заданий больше не будет и мне можно идти домой.

С обвязанным бинтами лицом я зашагал по направлению к городу.

Все хорошо, что хорошо кончается. Настроение мое вновь на высоте. Но в воздухе надо быть более осмотрительным.

Нет худа без добра

Еще только начинает светать, точно в три ноль-ноль играет труба. Сон так сладок. Глаза никак не хотят открываться. Поспать бы еще, ну хотя немножечко! Однако ничего не попишешь, надо подыматься. Пару минут на уборку постели, четверть часа приседаний, наклонов, шага и бега, а затем быстренько бриться-мыться к длинному оцинкованному корыту, над которым нависло два десятка носиков такого же длиннющего умывальника. Бегом обратно в палатку, не успеешь еще натянуть кожанку-реглан, как уже снова звучит труба: строиться!

Адъютант отряда уже на месте – стройный, подтянутый, гладко выбритый и надушенный. Кажется, что как только мы уйдем на полеты, он преспокойным образом сложит свои аккуратно выутюженные бриджи, смахнет пылинки с начищенных до блеска сапог и снова – пока еще прохладно – завалится спать.

– Становись! командует адъютант. Раав-ня-я-йсь! Смир-р-р-но-о! – и, четко повернувшись на каблуке, спешит навстречу медленно приближающемуся командиру отряда Девятову. Приняв рапорт, Девятое дает команду:

– Вольно. Командиры звеньев – ко мне!

Четверо командиров строевым шагом подходят к Девятову и по очереди рапортуют о состоянии своих звеньев. Следует новая команда и в общем строю направляемся в столовую. Времени для завтрака в обрез. Мы не снимаем даже регланов. После завтрака – к ангарам, где уже, выстроенные в длинный ряд, стоят учебные самолеты. Перед каждым – группа курсантов с авиатехником или авиамехаником, который докладывает подошедшему инструктору о состоянии людей и материальной части. К этому времени прибывает и командир эскадрильи Трубников. Коренастый, небольшого роста, с живыми голубыми глазами, Трубников не держится особняком. Он охотно проводит время с нами, молодыми, еще не оперившимися инструкторами, и незаметно, то с помощью рассказа о прошлом, а то и анекдота, воспитывает нас, не упуская ни одного даже малейшего нарушения. Мы любили и уважали своего комэска.

Так проходят дни, недели, месяцы. Группа за группой, выпуск за выпуском готовим мы в Оренбургской школе летчиков и лотнабов – кадры для ВВС. Темпы работы таковы, что мы подчас забываем об очередных ежегодных отпусках…

В одну из послеобеденных смен командир отряда приказывает ноем рулить на старт строем пеленга. Сам он – ведущий, мы псе – длинной цепочкой вслед за ним. Пыль стоит столбом. Когда техник, сидящий во второй кабине ведущего самолета, поднимает левую руку – мы строимся в левый пеленг, когда правую – в правый. Я никак не могу понять, зачем нужны эти наземные перестроения. В цепочке мой самолет последний, и пыль от всех впереди рулящих не позволяет ничего ни видеть, ни даже дышать. После второго или третьего перестроения я совсем обессилел и, боясь отрубить в клубах пыли хвост впереди идущему, остановился. Ко мне подбежал техник с приказанием: «продолжать рулить». Я рассердился и, забыв дисциплину, выскочил из самолета и помчался напрямик по аэродрому. Как оказался дома, и сам не знаю. Взвинченный, обессиленный, я завалился на койку и заснул.

Утром меня разбудил посыльный:

– Немедленно явиться к начальнику штаба школы.

Ну, будет мне теперь баня. Натворил я дел…

Зайдя в кабинет начальника штаба, я с удивлением обнаружил, что за столом сидит совсем другой человек: с кудрявой бородкой, ясным взглядом серых глаз, светящихся из-под высокого лба, командир высокого ранга – на красных петлицах его воротника четыре ромба! Начальник штаба школы стоит сбоку от стола.

– Присаживайтесь, – сказал сидящий за столом, когда я, стоя навытяжку, доложил о себе. Я снял пилотку и сел.

– Давно в школе? Когда закончили?

– В декабре 1930 года, товарищ начальник.

– Когда были в отпуске последний раз?

– После окончания школы, в начале 1931 года.

– В начале 1931 года? А вы не ошиблись?

– Никак нет, в начале 31-го. Зимой ездил к родителям.

– Не может быть… товарищ Сперанский, – обратился он к начальнику штаба, – распорядитесь, чтобы принесли книгу отпусков начсостава.

Требуемую книгу немедленно принесли. Ни в 1931, ни в 1932, ни в 1933 году моя фамилия там не значилась.

– Но в 1931 году, как он сказал, отпуск у него был. Почему нет записи?

– Эта запись не здесь, тогда он получил отпуск как выпускник, – ответил начальник штаба.

– Так, так…

Наступила тишина. Я со страхом ожидал, когда же начнется разбор моего проступка, который, как я и сам прекрасно понимал, не мог остаться безнаказанным.

– Ну, хорошо, товарищ инструктор, – сказал, наконец, после долгого раздумья, сидящий за столом. – Можете быть свободны. Идите домой, отдыхайте, а там видно будет.

Отдав честь и повернувшись «налево кругом», я вышел в приемную, ничего не понимая. «Наверное, теперь конец… уволят…»

– Ну, как там? – я не сразу расслышал голос адъютанта. Я пожал плечами.

– А знаешь, кто там сидит?

– Не знаю.

– Неужели никогда портрета не видел? – адъютант снизилголос до шепота. – Это сам начальник Политуправления РККА товарищ Гамарник…

К вечеру вновь появился посыльный: явиться к начальнику санчасти Кноху.

Усадив меня у стола, черноволосый, коренастый доктор Кнох, улыбнувшись, сказал:

– Слышал, слышал… Ну, как же вы там психанули? Нехорошо! Отдохнуть вам надо. Пошлем вас в Сочи. В каких санаториях вы уже бывали?

Я еще никогда не бывал ни в каких санаториях. Доктор поднял трубку телефона и набрал номер.

– Семен Матвеевич, куда у нас есть путевки на третий квартал? Нет, нет, не подходит… А получше? Есть? Ага! Это, пожалуй, годится… – Кнох повесил трубку и встал. Я встал тоже.

– Сейчас пройдете медицинскую комиссию, и по ее заключению мы решим вопрос о путевке окончательно.

Я быстро обошел всех врачей курортной комиссии. Настроение стало понемногу улучшаться. Вряд ли меня послали бы на курорт перед тем, как уволить из авиации.

Когда вечером, почти перед самым отбоем, я зашел в свою палатку, меня засыпали вопросами:

– Ну и дал же ты! Что, уже отсидел?

– Нигде я не сидел. Вызывали меня в штаб школы…

– И там пропесочили как следует?

– Никто меня не песочил, разговаривали, спрашивали о том, когда я был в отпуске…

Выслушав мой рассказ о посещении санчасти и курортной комиссии, ребята защелкали языками.

– Ну и повезло же тебе. Поедешь на курорт, это как пить дать. На следующее утро, когда я стоял в строю, на мне дольше чем

обычно останавливал взгляд командир отряда, и я снова невольно подумал, что будет мне все-таки «баня».

Однако все обошлось! Я по-прежнему занимался своей группой курсантов. Окончательно успокоившись, начал было и сам обо всем постепенно забывать, когда более месяца спустя меня вторично вызвали в санчасть. Пожилая врач-терапевт (к сожалению, я не помню ее имени) встретила меня очень тепло и ласково. Усадила на диванчик и, вынув из стола голубоватую сложенную вдвое бумагу, вручила ее мне.

– Вот вам путевка на курорт.

Я прочитал на первой странице: «Курорт Сочи. Путевка №… Санаторий РККА № 1 им. Фабрициуса. Срок лечения 28 дней…»

Вот это да-а! Я поеду на курорт, да еще какой – «генеральский»! В этом санатории, как мне потом объяснил мой приятель, всезнающий Володя Михеев, лечатся сплошные «ромбисты». У меня же тогда на петлицах красовались только кубики…

… Под вечер поезд подкатил к Армавиру. Там нас ожидал неприятный сюрприз. В результате прошедшего накануне ливня где-то на побережье образовался оползень и железнодорожный путь вышел из строя. Предстояло ждать, пока починят дорогу. Нас, военных, собрал работник комендатуры и предложил на время вынужденного простоя «прикрепиться» на довольствие к столовой штаба кавалерийского корпуса. Это было весьма кстати. Сухой паек, выданный мне на дорогу, был рассчитан точно на количество дней в пути.

К общей радости на следующий вечер поезд двинулся дальше. Купе мягкого вагона, где до Армавира все места были заполнены, оказалось теперь полностью в моем распоряжении. Я спустил свою постель на нижний диван и быстро уснул.

Рано утром, чуть свет, меня разбудил странный, какой-то монотонный шорох. Я встал и подошел к окну. В предутренних сумерках мелькали то кусты, то склоны гор. Шорох продолжался, то усиливаясь, то снова утихая. Как был в трусах и майке, я вышел в коридор и поднял занавеску. Передо мной открылась изумительная, невиданная до сих пор картина… Море!.. Бескрайнее, зеленовато-сизое, оно несло накатную волну к берегу, и каждая волна, откатываясь обратно, шевелила и крутила круглые камешки – гальку, которая и производила этот тревожащий меня шорох. Зачарованный зрелищем, я приник к окну и долго-долго не мог оторвать взгляда от этой невиданной, удивительной картины. Ветра почти не было, и пологие волны, подходя к берегу, вскипали пенными гребешками, выбрасывая их далеко на блестевшую от влаги гальку. Быстро светало. Меняло свои краски и море. Далеко на горизонте оно оставалось темным, зеленовато-синим, а ближе – светлело, принимая почти бирюзовую окраску.

Я люблю море, дружу с ним, хожу под парусами каждое лето, но эта первая встреча осталась неизгладимым впечатлением в моей памяти на всю жизнь…

Володя Михеев оказался прав. Уже в вестибюле санатория я заметил отдыхающих, на петлицах которых, то красных, то голубых, а то и черных, указывающих род войск, блестели лишь красные ромбики. Гораздо реже встречались «шпалы», говорившие о принадлежности их владельца к старшему командному составу. Таким образом, как выяснилось позже, я был единственным обладателем «кубиков». После положенных формальностей приветливая, улыбающаяся сестра повела меня в столовую и указала место за столиком. Поспел я как раз к завтраку. За столиком, за которым мне предстояло питаться в течение месяца, сидели двое – артиллерист из Тбилиси и пехотный командир с Дальнего Востока, которые отдыхали здесь уже почти месяц. Это были славные ребята. Не прошло и нескольких минут, как за нашим столиком шла непринужденная беседа.

Мое внимание привлекла сервировка стола. На белоснежной скатерти лежали свернутые в трубки накрахмаленные салфетки, продетые в широкие чеканной работы серебряные кольца. Вилка и нож лежали на хрустальной подставке. Посередине стола стояла большая ваза с грушами и виноградом, рядом – графин с розовым напитком.

Подошла официантка и вручила мне листок-меню на завтрак.

– Подчеркните, пожалуйста, в меню те блюда, которые вы хотите получить…

– Можно и по два вторых, – подсказал дальневосточник.

– Фрукты тоже без лимита, – улыбнулся грузин, запуская зубы в сочную грушу.

Все здесь для меня было ново. Месяц пролетел как во сне… Я увидел Хосту и Адлер, озеро Рица и Красную Поляну (где, к немалому своему удивлению, нашел соотечественников – эстонцев, предки которых поселились там еще в прошлом веке). Были мы и в Гудаутах, и в Сухуми, лазили на гору в Новом Афоне…

… В Оренбургской военной школе летчиков и летчиков-наблюдателей им. К. Е. Ворошилова я проработал более пяти лет – инструктором, старшим инструктором, командиром звена, исполнял обязанности командира учебного отряда. Вспоминая эти годы – трудные и радостные, я часто думаю о том, как много сделала для воспитания советских летных кадров наша Коммунистическая партия и ее верный помощник – Ленинский комсомол. В том самом январе 1931 года, когда я, окончив Оренбургскую летную школу, был оставлен в ней инструктором, состоялся девятый съезд ВЛКСМ, принявший шефство над Воздушным Флотом страны. В школы и училища ВВС стали приходить молодые люди с комсомольскими путевками. Это были лучшие парни, тщательно побранные комсомольскими организациями.

Мне очень приятно думать, что и мой скромный труд в какой-то мере помог многим посланцам комсомола овладеть летным мастерством, стать настоящими советскими соколами. Я вспоминаю Катю Зеленко. Это была первая женщина в мире, таранившая в бою вражеский самолет и погибшая 12 сентября 1941 года и неравном бою с семеркой фашистских истребителей над селом Глинское Сумской области. Хорошо помню А. Дробина, молодого пастуха из Ленинградской области. Имел он лишь начальное образование. Учеба давалась нелегко. Параллельно со специальными дисциплинами надо было преодолевать и алгебру, и историю, и грамматику, и естествознание. Но недюжинные способности и упорство привели Дробина к желанной цели. Товарищеская помощь курсантов-комсомольцев, преподавателей и инструкторов так-же сделали свое дело – пастух стал летчиком. В годы Великой Отечественной войны А. И. Дробин заслужил высокое звание Героя Советского Союза. Летчиками стали многие и многие комсомольцы, прославившие позднее свои имена в боях против фашистских захватчиков.

Среди них был такой прославленный ас и военачальник, как генерал-майор авиации Иван Семенович Полбин, бесстрашный воздушный боец, удостоенный за личные подвиги и умелое руководство гвардейским соединением два раза самой высокой награды Родины – Героя Советского Союза. Всего несколько месяцев не дожил он до славной победы над врагом. 11 февраля 1945 го-ча, совершая 157 боевой вылет, Иван Полбин погиб смертью храбрых в районе Бреслау Теперь Оренбургское авиационное училище носит его имя.

В славной семье 3-й Военной школы летчиков и летчиков-наблюдателей им. К. Е. Ворошилова расправил крылья и генерал Иван Сергеевич Сергеев, также пришедший в школу по путевке комсомола. Посланцем комсомола был и Андрей Ефремов, один из участников первого налета на вражескую столицу, ныне полковник, Герой Советского Союза. По комсомольскому набору пришли в Оренбург Эдуард Преман и Сергей Фоканов, ставшие летчиками-испытателями. Они, летчики экстра-класса, удостоились чести пилотировать знаменитую «красную пятерку» связанных ленточкой советских истребителей, восхищавших в предвоенные годы на воздушных парадах многочисленных зрителей слаженностью и виртуозностью группового полета.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю