Текст книги "Формула ЧЧ"

Автор книги: Эмиль Офин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц)

Глава вторая
СЛЕДЫ ВЕДУТ НА ЧЕРДАК

В углу светлого кабинета рядом с бюстом Карла Маркса – переходящее знамя, на стенах развешаны аккуратно вычерченные диаграммы, за стеклами книжного шкафа – корешки переплетов. Все здесь строго и солидно. На сидящей за столом женщине надето коричневое платье, темное и гладкое, только на рукавах узенькие полоски белых манжет.

– Как же все-таки получилось, что все ребята из класса провели лето на даче или в лагере, а Федя Новиков остался в городе? И почему родители не внесли денег?

Инна Андреевна ответила не сразу.

– Я не совсем в курсе дела… Правда, я знаю этого мальчика, и не с плохой стороны. Однажды, например, когда в школе погас свет, он сразу наладил пробки… А что он натворил, товарищ Петров?

Лейтенант тоже помедлил с ответом.

– Ничего он не натворил… Просто мы обратили внимание, что мальчик целыми днями слоняется по улицам. – Он встал со стула, надел фуражку. – Извините за беспокойство. Я думал, воспитатель класса больше знает о своем ученике.

Инна Андреевна вспыхнула.

– Видите ли, в шестом классе, где учится Новиков, классный воспитатель болен, я его временно заменяю. – Как бы желая оправдаться, она с некоторым вызовом добавила: – Вот о своих ребятах из восьмого «В» я знаю все.

– Из восьмого «В»? Это ваш класс? – Петров вернулся от двери и с интересом посмотрел поверх очков на учительницу. – На ловца и зверь бежит. Как раз хотел встретиться с вами, товарищ Алиева. Я интересуюсь и вашими учениками.

– Какими? Да вы садитесь, товарищ Петров.

– Сейчас скажу. Минутку… – Лейтенант полистал записную книжку. – Так. Соломин Игорь, Воронов Серафим, Оболин Вячеслав. Есть такие в вашем восьмом «В»?

– Да. Неужели и они что-то натворили?

– Пока ещё нет. Но сейчас самое время получше к ним приглядеться.

– Получше? – Инна Андреевна нервно обдернула белые манжеты на рукавах. – К вашему сведению, товарищ Петров, я с первого класса только и делаю, что приглядываюсь к ним. Они честные, трудолюбивые ребята. Все трое – пионеры-инструкторы.

– Не обижайтесь, – миролюбиво сказал Петров. – Давайте обратимся к фактам. Эта троица облюбовала чердак одного дома. Частенько после школы собираются там, приносят какие-то пакеты, свертки. На дверях нарисовали мелом букву «Ф» с завитушками, для усиления конспирации, должно быть. Кстати, и девочки туда заглядывают. Вот вы мне сказали, что о своих учениках знаете все. А ведь этого не знали?

Петров говорил, а сам украдкой поглядывал на Инну Андреевну. Щеки у неё порозовели, глаза смотрели настороженно, – пожалуй, надо ей все как следует объяснить, а то ещё, чего доброго, перепугается насмерть.

Но она не испугалась. Наоборот, упрямо, без всякого смущения подтвердила:

– Да, не знала. Ну и что же? Все равно не поверю, чтобы эти ребята занимались чем-то плохим. Скорее всего какую-то игру придумали. В конце концов, им ещё пятнадцати нет и они такие фантазеры! В особенности Сима Воронов.

Слова учительницы прозвучали уверенно и, пожалуй, даже немножко гневно. Петров улыбнулся.

– А вы, оказывается, за ваших птенцов горой стоите. У меня в свое время такой учительницы не было. – Он помолчал. – Вот вы, товарищ Алиева, педагог, стало быть, передовой человек, а взгляды у вас, извините, отсталые. Во всяком случае, на нашего брата. Ну, скажите, почему, если милиционер заинтересовался вашими ребятами, значит, они обязательно творят что-то плохое?

Учительница сразу остыла, смутилась немножко, задумалась; в самом деле, почему?

В кабинете наступила тишина. Только откуда-то доносились стройные ребячьи голоса. Это в зале шла спевка школьного хора.

– Кстати, товарищ Алиева, у Воронова есть прозвище Шестикрылый. Откуда оно?

Инна Андреевна засмеялась:

– В этом тоже нет ничего плохого. Видите ли, его имя – Серафим, а у Пушкина есть стихотворение…

– «Пророк»? – Петров хлопнул себя по лбу. – Как это я сразу не догадался? Ну конечно, «Пророк».

 
… И шестикрылый Серафим
На перепутье мне явился.
 

Милиционер и учительница весело посмотрели друг на друга, словно какая-то преграда между ними вдруг исчезла.

– Простите… Какое у вас образование, товарищ Петров?

– Кончил педагогический техникум.

– А почему же работаете в милиции?

– Так вышло. Случай один был… – Петров взял со стола фуражку.

– Погодите. Как же с моими учениками? Чем они все-таки занимаются на этом чердаке?

– Да, чего же это я?.. – Петров опять снял фуражку и уселся поплотнее. – Сейчас все вам расскажу. У меня насчет ваших ребят есть один план. Понимаете…

Он не успел договорить: в кабинет вошла молодая женщина. Уже с порога она заговорила быстро и взволнованно:

Инна Андреевна, голубушка, пришла к вам посоветоваться. Мой-то, мой бездельник что творит… – Увидев лейтенанта милиции, она смутилась, замолчала.

– Здравствуйте, Вера Васильевна. Да вы скажите толком, что случилось?

Поглядывая с опаской на Петрова, женщина сказала нерешительно:

– Как же не случилось… Давеча в магазине какой-то мальчик хотел у меня сумку вырвать. Вот я и расстроилась… Не из-за сумки – бог с ней! А ведь и мой таким стать может. Без отца растет. А я полный день на работе.

– Да ну, что вы, Вера Васильевна! Какие у вас основания?

– А такие… – Вера Васильевна озабоченно нахмурила свое румяное лицо с родинкой на щеке, расстегнула пальто и вынула из кармана белого халата листок бумаги. – Этот стишок я у него в тетрадке нашла. Вы послушайте, слова-то какие: «… Не только чернилами, кровью напишем!..» Представляете, кровью?..

Петров взял листок и принялся рассматривать его. Учительница тоже задумалась. А Вера Васильевна встревоженно продолжала:

– Все пристает: купи фотоаппарат. Может, и правда купить: занялся бы делом. А то невесть что творит. Вот сегодня, к примеру, прихожу я домой с дежурства, вижу – на кухне все банки раскрыты!

– Какие банки?

– Обыкновенные, стеклянные. У меня к празднику было припасено: огурцы, горошек, варенье, майонез… Все раскрыл! И крышки невесть куда девал…

– Крышки? – неожиданно перебил Петров. – Простите, гражданка, где вы живете?

Вера Васильевна замялась, вопросительно взглянула на учительницу. Та успокоила её взглядом и сама назвала адрес.

– Так я и думал. – Лейтенант ткнул пальцем в свою записную книжку и приблизил её к глазам Инны Андреевны. – Это как раз тот дом, где ваша троица орудует. – Он помолчал, что-то соображая.

Вера Васильевна побледнела.

Глава третья
ПОД ЗНАКОМ Ф

Клим сидит у окна. Окно выходит во двор; там, внизу, желтеет, небольшой садик. В садике играют ребята. Они качаются на качелях, гоняют мяч. Ещё в садике есть кирпичный домишко. Совсем недавно в нем помещалась домовая контора. Там усатый дядька с выпученными глазами ставил печати на всякие справки и кричал на ребят, зачем они топчут газоны. Теперь контора переехала в другое помещение, а кирпичный домишко ремонтируют – чинят крышу, белят стены, вставляют стекла.

Это все внизу, во дворе. А наверху, на соседней крыше, между трубами виднеется полукруглое чердачное окно. Если выглянуть из того окошка, увидишь почти весь город: набережную, буксиры на реке, мосты и много, много улиц; по улицам ползут трамваи, движутся автобусы, а люди шныряют туда-сюда. Очень интересно смотреть; лучшего наблюдательного пункта и не придумаешь! Жаль, фотоаппарата нет, а то можно было бы весь город сфотографировать. Раньше Клим тайком от мамы забирался на этот чердак и даже иногда отваживался вылезать на крышу, правда, только одною ногой, и при этом держался обеими руками за раму окошка.

Но все-таки это достижение. Вряд ли кто из ребят решился бы на такое.

Клим считал себя хозяином чердака. На чердаке таинственный полумрак, запах нагретого железа и мягкая труха под ногами. Солнечный луч пробивается из окошка, кишит пылинками. За толстыми деревянными балками – большой старый ларь, на дне ларя – перепрелые веревки. А что, если сейчас забраться на чердак?

Клим прислушивается к звукам, доносящимся из кухни. Это мама там возится, печет что-то. Чего она так торопится? Пришла с дежурства, даже свой белый халат не убрала, бросила прямо на стул и сразу – в кухню. Эх, и скучное же сегодня воскресенье! Скорее бы оно прошло!

В комнату входит мама. Она не обращает на Клима никакого внимания, только сердито гремит посудой.

– Мам, я хочу гулять…

– Не пойдешь, пока не скажешь, зачем банки пооткрывал.

– Я больше не буду… Все ребята во дворе, мам.

– А куда крышки девал? Теперь все испортится. Вот вредитель!

Клим молчит. Мама снова уходит в кухню, хлопнув дверью.

Эх, и скучища! Не везет Климу последнее время. А все началось после возвращения из лагеря. Там-то было хорошо. Там Клима не все считали маленьким, его. даже приняли в фотокружок, в котором занимались и восьмиклассники. За лето Клим здорово вырос – вот на дверном косяке отметки: до и после лагеря – целых два сантиметра! Кроме того, Клим сильно загорел. Ребята говорят, что, если не мыться, загар продержится всю зиму. Но разве мама понимает в этом что-нибудь? Она так трет мочалкой – какой уж тут загар!

Когда Клим вернулся в город, он полез на свой чердак. Но тут его ждали всякие новости: во-первых, на чердачной дверке кто-то нарисовал мелом букву Ф. Пока Клим думал, откуда она взялась, на лестнице послышались чьи-то шаги. Тогда Клим бросился в темный угол чердака и притаился там за старым листом фанеры.

Вошли трое. Расселись возле ларя на бревне.

Один спросил:

– Ну, кто сколько принес? У меня – тридцать три.

– У меня только двадцать.

– А у меня – пятьдесят, будь я проклят!

– Молодец, Шестикрылый! Где это ты раздобыл столько?

– В ресторане «Балтика»; я там с одним человеком познакомился.

– Ладно, – сказал первый. – Выкладывайте добычу. Скрипнула крышка ларя; в него что-то посыпалось со звоном. Клим напрягся, вытянул, сколько мог, шею, но рассмотреть, что именно сыпалось в ларь, не сумел.

– Все-таки мало, – сказал первый.

– Тебе все мало, Ига. Вечно ты недоволен!

– А что, много? Ну-ка, Профессор, ты написал расчет?

– Чего там писать, я и в уме сосчитаю.

– Ну, давай.

– Пожалуйста. Значит, так: каждая весит в среднем пятнадцать граммов, в день мы добываем примерно двести штук – три кило. Множим на триста шестьдесят пять, получается одна тысяча девяносто пять. Следовательно, за два года добудем две тысячи сто девяносто килограммов. Сбрасываем на пустые дни и разные неудачи – остается две тонны. Не так уж плохо.

– Ну и голова у тебя, Славка! Прямо кибернетика.

– Само собой. Это ведь не то что стишки сочинять для Ниночки.

– Что ты сказал?..

– Ладно, – оборвал первый, – хватит вам. Ближе к делу. Славка подсчитал верно, как часы. Но фактически должно быть гораздо больше.

– Для этого надо завербовать ещё подходящих людей. Предлагаю: пусть Лера и Нинка выберут кое-кого из подруг. Девчонкам легче выманивать эту добычу.

– Правильно, Ига. Только надо следить, чтобы под знаком Ф не оказались лентяи. Они могут завалить все дело, будь я проклят!

Клим смотрел в оба; он боялся перевести дыхание. Густая пыль лезла в нос и щекотала.

Шестикрылый вдруг начал декламировать:

 
Нас трое, но грудью одною мы дышим,
Не легок наш путь и не прост!
Не только чернилами – кровью напишем
Железное слово…
 

Клим громко чихнул. Все трое так и подскочили на бревне. Тесня друг друга, попятились к дверям.

Клим тоже перепугался и вылез из своего угла. Вид у него тогда был, наверно, жалкий: во-первых, он весь перевалялся в пыли, а во-вторых, все чихал и чихал и никак не мог остановиться.

Трое молча и удивленно разглядывали его. Шестикрылый презрительно выпятил подбородок.

– Да ведь этот сопляк, кажется, из нашего четвертого «Б». Он все возле взрослых отирается.

– Сам ты сопляк. Это мой чердак, – сказал, осмелев, Клим и чихнул прямо в противную рожу Шестикрылого.

– Сопляк, чердак, – Слава рассмеялся. – Да он стихами шпарит не хуже тебя, Симка.

– Ах ты, шпион! Да я из тебя печенку вырву, будь я проклят!

– Да брось ты! – Игорь отстранил Симку. – Ты чего здесь делал, пацан?

– Это мой чердак, – повторил Клим. Он тоже узнал всех троих и больше не боялся.

– Что значит «мой»? – сказал Славка. – В социалистическом обществе частной собственности не существует. Надеюсь, это тебе объяснили в твоем четвертом «Б»? Иди отсюда, чихай в другом месте.

– Ребята… Я тоже хочу быть под знаком Ф! А какую добычу вы собираете?

Игорь нахмурился, а Симка крикнул:

– Видите, он все слышал! Теперь разболтает.

– Что я – девчонка, что ли? – обиделся Клим.

Все расхохотались. Даже Симка. А Игорь взял Клима за плечи и повел к двери.

– Иди, иди, не упирайся. Ты ещё маловат для этого дела. И смотри, больше сюда не лазай.

… Не лазать? Как бы не так! На следующее же утро Клим проник на чердак, заглянул в ларь и увидел там целую кучу крышек от консервных банок.

Вот тогда-то он и отодрал крышки со всех маминых майонезов.

– Ну, чего ты к окну прилип? Иди вымой руки, – сейчас будем обедать.

Мама говорит по-прежнему сердито, но Клим, по одному ему известным приметам, догадывается, что она уже «отошла». Так быстро? С чего это? Обычно, если проштрафишься, «сердитость» продолжается три – четыре дня, а тут…

Клим подозрительно оглядывает маму: волосы причесала по-праздничному, лиловое платье надела; это платье она надевает, когда кто-нибудь приходит в гости…

– Ты что, оглох, Климочка? Я же сказала: иди мой руки. И лицо вымой.

Клим задумчиво идет на кухню, мылит руки. В прихожей раздаются два звонка. Может, это Инна Андреевна к маме?

Когда Клим, вытираясь на ходу, вбежал в комнату, он увидел… милиционера.

Ещё новости!.. От удивления Клим чуть не выронил полотенце. А милиционер ни капельки не удивился. Он протянул Климу свою большую руку и сказал:

– Здравствуй, Клим Горелов. Давно хотел с тобой познакомиться.

Он высокого роста, этот милиционер. На глазах у него очки, на погонах две звездочки, через плечо висит кожаная сумка.

Клим так растерялся, что спросил невпопад:

– А почему у вас нет револьвера?

– Зато у меня есть фотоаппарат. – Милиционер расстегнул сумку и действительно вытащил аппарат. – Я принес его для тебя. Держи.

– Для меня?.. – Клим посмотрел на аппарат, на милиционера, потом опять на аппарат и, наконец, на маму.

Лицо у неё стало розовым, как абажур над столом.

– Ну что вы, Иван Сергеевич, зачем…

Но Иван Сергеевич разговаривал только с Климом.

– Понимаешь, – сказал он очень серьезно, – все-таки аппарат этот, в общем-то, юношеский, а я, как видишь, вышел из такого возраста. Был у меня братишка, вроде тебя, ну, может, чуть постарше… От него осталось. Словом, мне он ни к чему. Бери.

Ну, как тут удержишься? Клим взял. Кожа на футляре потерта, зато сам аппарат как новенький: все рычажки блестят, и на черном корпусе белые буковки: «Смена-2».

– А спасибо кто за тебя скажет? – спросила мама. Клим с трудом оторвал глаза от аппарата, посмотрел на Ивана Сергеевича.

– Ладно-ладно, – сказал тот. – Свои люди, сочтемся.

– Садитесь же к столу, – позвала мама. – Клим, повесь аппарат в шкаф.

Нет! Ни за что! Клим надел аппарат через плечо и уселся за стол поближе к Ивану Сергеевичу.

– Иван Сергеевич! Спасибо вам большое-большое! Аппарат очень хороший, будь я проклят!

– Клим!.. – испуганно воскликнула мама. Но Иван Сергеевич сказал:

– Ничего, Вера Васильевна. Это чисто мужские слова. – И он чуть заметно подмигнул Климу.

Но самое необыкновенное было впереди. Едва мама вышла в кухню, как Иван Сергеевич вытряхнул из коробка спички и сложил из них на скатерти… букву Ф.

Клим так и замер от изумления. В голове молнией пронеслось: «Хочет выпытать». Но Иван Сергеевич приложил палец к губам.

– Тс-с-сс… Отпираться бесполезно. Я знаю все и согласен помочь. Можешь передать это своим начальникам.

– Они меня не принимают, – шепотом сказал Клим. – Говорят, что я маловат.

– Маловат? Ты? Да нет, ты уже не маленький. Погоди-ка… – Иван Сергеевич опять раскрыл сумку и на этот раз вынул несколько мятых желтых крышек. – Спрячь, быстро…

Клим схватил крышки, пулей метнулся к кровати и засунул их далеко под матрац – туда, где уже лежали прежние семь штук.

Когда с кастрюлей в руках вошла, мама, Иван Сергеевич и Клим, склонившись над своими тарелками, нет-нет да и переглядывались. А суп показался Климу таким вкусным, что он попросил добавки, – нельзя же в самом деле отставать от Ивана Сергеевича!

– Иван Сергеевич, а вы ещё придете?

– Вот чудак! Так я же пока ещё не ухожу.

– Клим! – укоризненно воскликнула мама.

В этот вечер он засыпал счастливый. Все ворочался в темноте: ощупывал то крышки под матрацем, то висящий над кроватью фотоаппарат.

Глава четвертая
МАЛЬЧИК НЕ НОЧЕВАЛ ДОМА

Ветер поднимал волны на реке, срывал с трубы буксира клочья дыма, раскачивал баржи у причала, гнал вдоль набережной желтые листья; закручивал их вместе с пылью, бросал в лицо. Петров на ходу придерживал фуражку, а Инна Андреевна защищала глаза шарфом.

– Подумать только, какой ветер! Наверно, вода поднимется.

– Возможно, – рассеянно откликнулся Петров. Он думал о чем-то своем. – Расскажите мне ещё про ваших учеников, Инна Андреевна.

– Про кого же?.. Ну, взять хоть Леру Дружинину. Чудесная девчонка, правда? Мечтает быть актрисой. Она уже и сейчас в школьном драмкружке отличается. Я убеждена, что у Леры настоящий талант.

– Угу, – кивнул Петров. – У каждого ребенка, наверное, есть к чему-нибудь способность, только надо её вовремя увидеть и вытянуть. Вот, например, Федя Новиков: уже сейчас можно сказать – будет электриком… Нам сюда, Инна Андреевна, в этот переулок.

В переулке ветер дул слабее, чем на открытой набережной. Петров посмотрел на номер дома.

– По-моему, здесь. Вход с парадной.

В длинном коридоре они чуть не натолкнулись на девочку. Петров погладил её по аккуратно причесанной голове.

– Покажи-ка мне, где здесь комната Новиковых?

– А у нас целых две комнаты, – бойко ответила девочка. – Только мама пошла в магазин, а папа на работе, а Федя – не знаю где.

В простенке между окнами стоял комод, накрытый кружевной салфеткой, на нём зеркало в деревянной раме с резными розочками, а выше на стене – две увеличенные фотографии: пожилой мужчина в форме связиста и совсем ещё молодая круглолицая женщина с мелко завитыми волосами.

Мимо двухспальной кровати со взбитыми подушками Инна Андреевна и Петров прошли в соседнюю комнату, где стоял детский столик с игрушечной посудой. Девочка взяла в руки куклу, одетую в нарядное платье, но с дырками вместо глаз. Из затылка куклы торчал электрический шнур с вилкой на конце.

Петров и Инна Андреевна невольно засмеялись. А девочка сказала обиженно:

– Это Маша. Смотрите! – Она подошла к стене и вставила вилку в штепсель. Глаза куклы зажглись электрическим светом.

Инна Андреевна и Петров переглянулись.

– Здорово придумано. Это, наверно, Федя? Молодец. Девочка сдвинула бровки.

– А папа его сильно побил. А Федя убежал и даже ночью не пришёл.

Учительница порылась в сумке, вынула конфету и подала девочке.

– За что же он его бил?

– Зачем куклу испортил. Мама кричала: за куклу много денег заплатили, а этот хулиган ей всю голову расковырял. – Девочка взяла конфету и разломила её. Одну половину сунула в рот, а другую – в игрушечную кастрюлю. – Это Феде, – объяснила она. – А то мама ему не дает. В буфет запирает.

Петров прошелся по комнате, внимательно осмотрелся, прищурился на портреты хозяев. Потом вдруг сказал:

– Хочешь, я сейчас все угадывать буду? Ну, слушай. Вот на этой красивой кроватке спишь ты, а Федя – на раскладушке за шкафом, и прикрывается он той старой шинелью. У тебя для игрушек есть вот этот столик, а Федины учебники и тетради валяются на подоконнике; и уроки он делает за обеденным столом, а мама всегда кричит, что он пачкает чернилами клеенку. Вот эти хорошенькие красные туфельки тебе купили совсем недавно, а Феде ничего не купили. Ему отдали старые папины ботинки. Угадал?

– Я думаю, вы угадали, – невесело заметила Инна Андреевна.

– Угадали, угадали! – девочка захлопала в ладоши. – Все угадали!

, – И ещё угадаю. – Петров кивнул на портреты хозяев. – Ты папина и мамина, а Федя… Вот Федя не знаю чей…

Инна Андреевна глядела на него взволнованно.

– Я тоже сразу увидела, что это мачеха. Подумать только, Иван Сергеевич! Мальчик не ночевал дома. Где он, с кем?

Глава пятая
ТРОС, РЕШЕТКА И ЯБЛОКО

Сильный ветер дул против течения, а Федю, наоборот, подгонял в спину, словно хотел выдуть прочь из города – ничего, мол, хорошего ты здесь не дождешься, уезжай, пока не поздно. А домой лучше не ходи…

Федя остановился в нерешительности у ворот своего дома, потом стиснул зубы, повернулся и, сжавшись, зашагал против ветра, с трудом волоча ноги в своих скрипучих тяжелых ботинках. Ветер бил в глаза, высекал слезы.

В дымном небе вставал огромный башенный кран Судоремонтного завода, торчали трубы и мачты кораблей. Волны колотились в берега, накатывались на гранитные ступени; брызги летели на панель.

– Навстречу шли ребята и девочки из Фединой школы, они размахивали портфелями, весело перекликались.

Один мальчишка крикнул:

– Эй, Новиков! Ты почему сегодня пропустил? Попадет тебе!

Федя не ответил.

«Требуются… Требуются… Требуются…» – это слово значилось на круглых афишных тумбах, на щитах, прислоненных к длинному забору, за которым строился дом. Везде требовались бетонщики и каменщики, слесари и шоферы, токари, наладчики станков, но нигде не было написано, что кому-то нужен мальчик, который умеет чинить перегоревшие пробки и помогать трактористу вытаскивать бревна на берег…

Какой-то плакат, сорванный ветром, бился о водосточную трубу. Со смутной надеждой Федя расправил его. На нем было написано: «Судоремонтному заводу требуются электромонтеры 5–6 разр. Предоставляем общежитие».

Вот бы куда пойти!.. Да нет, и слушать не станут, прогонят. Надо уехать в Братск, – не отправят же обратно за столько километров. В ученики примут. Эх, не вовремя отобрали плоскогубцы и отвертку.

Федя побрел дальше. Никто не обращает на него внимания. Никому нет до него дела…

Кто-то схватил его за плечо, дернул назад. Перед самым носом с воем и ревом промчались две пожарные машины.

– Ты что?.. Тут нельзя переходить улицу! Я вот тебе задам!

Это крикнул дворник в белом фартуке. Федя вывернулся из-под его руки и отбежал в сторону.

Ветер дул все сильнее, он опрокидывал урны, гнал окурки, бумажки, целые ветки с листьями. Прохожие поворачивались и шли спинами вперед, женщины придерживали подолы платьев; на проводах вовсю раскачивались дорожные знаки и подвесные фонари.

Промчались ещё пожарные машины. Федя свернул за ними на Гаванскую улицу. И вдруг у него под ногами захлюпала вода. Она набегала на булыжник мостовой, ползла на низкие тротуары. Прохожих здесь почти не было, зато машины шли сплошным потоком – санитарные, военные, в грузовиках сидели люди с шестами, с лопатами, с мотками веревок через плечо.

В узком переулке возле окна полуподвального этажа толпились люди. Окно было забрано толстой решеткой; сквозь разбитое стекло вода сочилась в комнату. Оттуда несся крик.

Милиционер и какие-то мужчины старались выломать решетку. Толстая женщина, хлюпая по воде, толкала их кулаками в спину.

– Да поднатужьтесь вы, черти! Пропадет ребенок…

– Пойдём, со двора пробьемся, – предложил кто-то.

– Пробовали уже. Там все залило.

Милиционер вытер рукавом лицо и, разбрызгивая сапогами воду, выбежал из переулка на Гаванскую улицу, прямо на середину, загородив проезд пожарной машине-лестнице.

Автомобиль начал заезжать задним ходом в переулок. Пожарный с ломом в руках подбежал к решетке и принялся выламывать её. Решетка не поддавалась, скобы едва погнулись. Крик из окна доносился все слабее.

Подскочил шофер и тоже налег на лом. Ветер сорвал с него синюю фуражку и унес, шофер даже не повернул головы – он весь напрягся, впалые щеки сделались как каменные.

– Да поднатужьтесь, черти! Мальчик, чего под ногами мешаешься? Только тебя тут не хватало!

Федя не обратил внимания на этот окрик, потому что смотрел во все глаза на буксирные крюки машины, обмотанные тросом, вспомнил, как помогал трактористу вытаскивать бревна на берег.

Он бросился к машине и, обдирая кожу на пальцах, начал разматывать трос.

Подбежал шофер.

– Молодец!.. Балда! Как же я сразу не сообразил?..

Они быстро опутали решетку тросом, шофер прыгнул в кабину и дал газ. Решетка вместе со штукатуркой и кирпичами отлетела прочь.

Пожарный сбросил брезентовую куртку и полез в окно; подковки его сапог блеснули и скрылись.

Все молчали. Даже ветер, казалось, поутих. Глухо шумела вода под колесами машин на Гаванской улице.

Опять появился милиционер. На этот раз он подъехал на подножке «Скорой помощи».

В окне показалась мокрая головенка с расплетенным бантиком. Девочку подхватили санитары и унесли в машину. Пожарный тоже вылез. Он отплевался, откашлялся и стал выжимать воду из гимнастерки.

– Давай и ты в Скорую: простудишься, – сказала толстая женщина.

Пожарный только рукой махнул:

– Не впервой, мамаша. Разве это наводнение? Вон глядите, уже отходит.

Действительно, ветер стих. Люди стали расходиться.

Женщина сидела на ступеньках крыльца и, кряхтя, выкручивала подол платья. Шофер отыскал свою фуражку и сел за руль. Прежде чем тронуть машину, он нашел глазами Федю и сказал ему, как взрослому:

– Сварил твой котелок вовремя. Повезло той девчонке. Будь жив…

Машина умчалась, а Федя опять побрел куда глаза глядят.

В нескольких минутах ходьбы от Гаванской улицы асфальт был совершенно сухой, – сюда не добралась вода. Люди спокойно шли по своим делам, лоточницы торговали конфетами, яблоками. Федя прошел было мимо одного лотка, но остановился и оглянулся. Лоточница отошла к продавщице эскимо и судачила с ней, оживленно размахивая руками.

Федя вернулся, боком проскользнул возле лотка и перешел на другую сторону улицы.

Ушам его было жарко, а спине холодно. Зато теперь в кармане лежало целое антоновское яблоко – все же в трудную минуту помогла наука остроносого.

Какое большое яблоко! Даже карман оттопыривается. Очень хочется съесть его поскорее, но надо отойти подальше; спине все ещё холодно, но бежать нельзя. «Никогда не беги зря, не привлекай к себе внимания», – так говорит остроносый.

И вдруг Федя вспомнил женщину, у которой хотел вырвать сумку. Совсем явственно увидел её лицо с родинкой на щеке, вспомнил, как бежал, как за ним гнались…

Он заставил себя пройти спокойным шагом целый квартал и только тогда присел на скамейку в скверике возле ресторана «Балтика». Из открытых окон ресторана доносились вкусные запахи.

Через силу дожевав яблоко, Федя уже хотел встать со скамейки, но тут чья-то рука схватила его сзади за ворот.

Федя дернулся, попытался вывернуться, как давеча из-под руки дворника, но на этот раз его держали крепко. Он получил сильный подзатыльник, второй, третий.

– Вот где ты шляешься, паршивец! Ну, погоди, спущу я с тебя шкуру!

Услыхав голос отца, Федя перестал сопротивляться. Он только мелко дрожал, глотая слезы…