Текст книги "Формула ЧЧ"

Автор книги: Эмиль Офин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц)

Глава пятая
ЗВЕРОБОЙ

На лесной поляне разбита палатка под голубым флагом. Перед палаткой горит костер; на рогатинах, поставленных по всем правилам Девятого умения, пристроен котелок, в нем булькает вода.

Ясно, картошку варит Клим, а лентяй Левка сидит и облизывается. Но он не получит раньше времени ни полкартошины, потому что в гости к Левке и Климу сегодня придут Катя с Верой, горнист Валька Спицын и – главное! – помощник вожатого – Володя Ковальчук!

Палатка стоит между тремя стройными березками: одна из них аккуратно подвязана к воткнутому в землю удилищу. Кора у этой березки изрядно поцарапана, две ветки сломаны, но это ничего. Колхозный агроном сказал: если беречь деревцо, – заживет.

А вот палец у Клима чего-то не заживает. Видно, усики у колпачка «Волги» были грязные. Вчера Клим забыл про палец, даже не пошел в медпункт, но сегодня утром, когда ставили палатку, разбередил ранку, и теперь она вся красная, а под ногтем стучит – тук-тук, тук-тук, – неужели будет нарыв?

А тут ещё Левка пристает. Ноет, как эта ранка на пальце.

– Клим, а Клим. Ну дай хоть одну картошину. Когда они ещё придут!

Климу и самому хочется, чтобы скорее пришли ребята. Тогда можно будет показать палец Кате; уж она-то должна знать, что прикладывают к таким ранкам. А может, все-таки сбегать в медпункт?.. Нет. До лагеря целый километр; пока вернешься, Левка обязательно съест всю картошку. Придется потерпеть.

Клим пристраивает рядом с котелком чайник и, зажав больной палец между коленками, снова садится у костра.

Так идет время, – вода булькает, палец болит, а Левка всё канючит…

– Здравствуйте, – раздался сзади чей-то голос.

Левка вздрогнул от неожиданности, мальчики обернулись. На поляну из лесу вышла женщина; на ней – резиновые сапоги, мешок за спиной, а в руке кошелка с грибами.

Женщина, разминаясь, повела плечами, присела к костру и потянула носом воздух.

– Ух, как вкусно пахнет! Рассыпчатая, поди?

Лицо у неё было запыленным, сапоги покрыты болотной грязью, а из-под платка в синюю горошинку выбивались седые волосы.

«Наверно, она очень устала», – подумал Клим и вдруг неожиданно для самого себя сказал:

– Хотите поесть, тетя? Картошка уже, кажется, готова.

Левка так и подскочил на месте. Метнул на Клима сердитый взгляд.

А женщина подняла крышку котелка, отломила от куста прутик и проткнула им одну картошину.

– Пусть ещё доварится. А что у вас в чайнике, кипяток? Вот и ладно. Будем есть картошку с грибами. Несите воду.

Левка облизнулся. Лицо у него сразу сделалось добрым.

– Я сейчас принесу, тетенька! – Он схватил ведерко и убежал к ручью.

– Ты чего это палец промеж коленок зажал? Порезал, поди? А ну, покажи.

Женщина осмотрела ранку. Потом порылась в своем мешке, достала несколько травинок с метелками на конце и с желтыми цветками. Проворными жилистыми пальцами она искрошила травинки в кружку, залила их кипятком из чайника и поставила кружку на угли.

– Что это, тетя?

– Зверобой-трава. От желудка помогает, и раны ею промывать хорошо.

Вернулся Левка с ведерком холодной воды. Он то и дело облизывался, глядя, как женщина ловко чистит грибы. А Клим смотрел на кружку; вода в ней булькала коричневыми пузырями.

– Хватит, – сказала женщина, – сними, пусть стынет.

– Ой, тетя! – воскликнул Левка. – А зачем у вас в корзинке мухоморы?

– Для лекарства припасла.

– Они же ядовитые!

– Ну и что? Растений много ядовитых, а лекарства из них получаются полезные. – Женщина улыбнулась. – Для мух, например.

– Для мух – можно купить в аптеке.

– Ишь ты, прыткий какой. А в аптеке, думаешь, растет? Туда надо предоставить. Ваш брат, пионеры, слышала я, помогают в этом.

Левка презрительно выпятил губы.

– Это девчоночье дело – травинки-муравинки собирать. У нас этим Катька Малинина занимается. А мы… – Тут Левка вдруг запнулся. Не мог, наверно, сразу вспомнить – чем же он занимается.

Женщина внимательно посмотрела на него.

– А ты, поди, государственные дела решаешь? Ну-ну…

Она промыла палец Клима отваром из кружки. Потом соскребла с ближайшей ели сгусток смолы и замазала ею ранку.

– Вот запомни, сынок. Если в лесу порежешься или еще какая царапина, – лучше еловой смолы средства нет. Залепи, как положено, и следа не останется. А теперь поедим.

Грибы с картошкой оказались такими вкусными, и было их так много, что даже Левка не сумел одолеть свою порцию. А в котелках осталось больше половины.

Мальчики разлеглись у палатки, подставив солнышку полные животы. А женщина осталась возле костра; она раскладывала перед огнем корешки и травы из своего мешка, перебирала их, рассматривала и, слегка раскачиваясь, напевала что-то себе под нос.

– А вдруг она колдунья… – прошептал Левка. Предзакатное солнце не жгло, а грело, ласково и дружески. Высоко в небе медленно кружил коршун, ветерок прохаживался по верхушкам деревьев, шелестел голубым флагом над палаткой. В животе слегка урчало. Тихонько потрескивал костерок на поляне Трех Берез…

Мальчики незаметно для себя уснули.

А проснулись они от звука трубы. Валька Спицын стоял посреди поляны и играл «подъем».

– Хороши следопыты! – засмеялся Володя Ковальчук. – Даже дозор не выставили. Стоило бы снять с вас скальпы. А где же обещанное угощенье?

Левка и Клим вскочили на ноги. Смущенно протерли глаза, осмотрелись.

Костер давно погас. Женщины возле него не было. Вместе с нею исчезли оба котелка, ложки и ножик Клима – великолепный ножик с двумя острыми лезвиями и пластмассовой ручкой!.. Только кружка с отваром зверобоя стояла, забытая в траве.

– Я же тебе говорил, что она злая колдунья! – выкрикнул Левка.

Из палатки появились Катя и Вера.

– Смотрите, ребята, что мы нашли. Ай да Клим и Левка! Молодцы, настоящие хозяйки!

Вера держала сверток из одеял. В нем оказались оба котелка. Когда их раскрыли, по поляне разнесся такой аромат горячих грибов и картошки, что у всех потекли слюнки.

А у Кати в руках была вторая кружка; в ней стояли торчком чисто вымытые ложки и ножик Клима.

– Про какую это злую колдунью ты здесь толковал? – спросил Володя.

Левка прикусил язык.

А Клим посмотрел на свой палец. Смола на нем затвердела тонкой прозрачной корочкой, а ранка вовсе перестала болеть, будто её никогда и не существовало.

– Это не злая колдунья, Вова. Это была добрая волшебница.

Пока ребята ели картошку с грибами – и, конечно, Левка вместе с ними уплетал во второй раз, – Клим достал свою фляжку, перелил в неё из кружки отвар зверобоя и плотно закрыл пробку.

Весело звенели голоса на поляне Трех Берез. Опять разожгли костер, и его искры полетели к темнеющем небу. Володя развернул «Комсомольскую правду» и прочитал потрясающую новость – письмо юным пионерам от Маршала Советского Союза Баграмяна. В письме говорилось, что в связи с большим сокращением Советской Армии Министерство обороны передаст школам, дворцам пионеров и станциям юных натуралистов разное имущество – инструмент, машины, приборы, детали.

Володя читал:

«Что же получат наши ребята? Две тысячи лагерных палаток, тысячу походных кухонь, пятьдесят тысяч солдатских фляг и котелков, бинокли, стереотрубы, радиопередвижки, киноаппаратуру. Юным туристам и техникам очень пригодятся пять тысяч топориков, полевые телефоны, лодки, катера, подвесные моторы и сто тысяч малых пехотных лопаток».

– Ого! Сто тысяч лопаток! – обрадовался Клим. – Тогда мы быстро расчистим футбольное поле. Правда, Вова?

Все рассмеялись. Но Володя сказал серьезно:

– Правда. Поставим двое ворот, и я возьму тебя в команду вторым вратарем. А ещё будешь заниматься с нами в фотокружке!

В этот вечер Клим засыпал счастливый, как никогда. Левка захныкал, что ему холодно, и ушел ночевать в лагерь с ребятами, а с Климом остался Володя. Они долго сидели у костра и смотрели на звезды; и Володя научил находить Большую Медведицу, Вегу, а ещё – Полярную звезду, по которой в море прокладывают путь корабля.

А потом мальчики забрались в палатку на подстилку из хвои, под теплые одеяла, и Володя пообещал взять Клима завтра в колхоз на птицеферму. А уж если он пообещал, – значит, так и будет. Ведь это его друг – Володя, у которого, даже когда он спит, мускулы на руках круглые, как мячики!

Глава шестая
ПОЕДИНОК

В небе парит коршун. Он кружит над лесом, над озером, над колхозной птицефермой. Его полет то стремителен, то ленив настолько, что Климу кажется: сейчас коршун упадет. И правда, он вдруг застыл на месте, превратился в черную точку и камнем полетел вниз – вот-вот свалится на голову… Клим даже прикрылся локтем и шарахнулся в сторону.

Но рядом с макушкой телеграфного столба коршун сильно захлопал крыльями, тряхнул горбатым клювом, сверкнул глазами и опять взмыл вверх; только его зловещая тень скользнула по дороге.

– Ага, ошибся! – радостно закричал Клим. – Думал, что это цыплята идут друг за дружкой!

– Оши-ибся, – передразнил Левка. – Думаешь, коршун не может разглядеть с высоты? Знаешь, какое у него зрение! Он просто хотел попугать, а ты и струсил.

– Струсил, я?..

– Ну да. А зачем локоть выставил? Да ещё с дороги спрыгнул.

Клим на четвереньках вылез из канавы, смущенно отряхнул песок с колен; губы у него дрожали. Его назвали трусом – и кто? Левка Ситников, который сам самый первый трус во Втором отряде!

– Эй, кто там отстает? – раздался окрик Володи Ковальчука. – Лева и Клим, опять вы ссоритесь? А ну, займите место в строю, а не то отправитесь обратно

в лагерь!

Ярко светит утреннее солнце; капли росы на листьях придорожных кустов вспыхивают и высыхают прямо на глазах. Справа, слева и над головой трещат на все голоса птицы, а впереди грохает барабан под ловкими ударами Витьки Атаманова. Шагать бы так и шагать, и радоваться, что ребята, наконец, взяли с собой на птицеферму. А тут такое…

Клим идет в пионерской цепочке и, сжав губы, смотрит в жирный Левкин затылок. Самое обидное, что Левка на этот раз прав. Но у коршуна такой горбатый клюв, а злые глаза как две мокрые черничины… Клим и сам не помнит, как очутился в канаве.

А Левка, словно угадав, о чем думает Клим, говорит идущей впереди Вере Звонковой – и нарочно громко, чтобы все слышали:

– Другие-то не испугались. Я же говорил, не надо его брать на птицеферму. А он ещё трусы с красными каемками надел. Там знаешь какие гуси? Они ему покажут!

– Перестань задирать Клима, – сердито говорит Вера. – Он же у нас самый маленький.

Ещё не легче! Опять – маленький. Когда же, наконец, его будут считать за равного? Чем он виноват?..

Клим ещё крепче сжимает губы. Чего только он не делает, чтобы поскорее вырасти, – и спит с вытянутыми ногами, и висит на ветке березы, пока не занемеют руки, – ничего не помогает! За все время он, кажется, прибавил только полсантиметра. Так, пожалуй, никогда догонишь Левку… Да, а зато…

Клим оглядывается по сторонам, отбегает на лужайку, срывает цветок и, прежде чем Володя успевает сделать замечание, возвращается в строи.

– Левка, какой это цветок?

– Какой, какой – чего пристал? Ну, желтый.

– Ага, не знаешь!

– А вот и знаю. Это куриная слепота.

– Сам ты – слепота! – Клим торжествует. – А ещё задается!

Пионеры останавливаются, окружают спорщиков. Володя тоже подходит.

– Ну, а ты-то, капитан, знаешь, какой это цветок?

Клим вытягивается по стойке «смирно», – ведь Володя – помощник вожатого.

– Это трава зверобой, Вова. Она помогает от желудка, а ещё – если порежешься.

Все смотрят на Катю Малинину: правда ли это?

– Нужно запомнить это место, – говорит она Вере Звонковой. – Смотри, сколько тут зверобоя, – мешка три наберется. Молодец, Клим. Ребята, кто за то, чтобы принять Клима Горелова в звено Собирателей трав?

Руки дружно взлетают над вихрами и косичками. У Клима от радости начинает тоненько щипать в носу. Наконец-то и его куда-то выбрали.

Пионеры снова выстраиваются в цепочку и сворачивают с дороги на тропу. Витька Атаманов начинает выбивать дробь на своем барабане. Теперь Климу кажется, что его шаги стали тверже, а сам он будто вырос; надо обязательно сегодня же вечером сбегать в медпункт – проверить рост.

Левка оборачивается, примирительно говорит:

– Ладно, Клима, не сердись. Дай попить.

Клим ощупывает на боку свою фляжку.

– Нельзя, Лева. Там у меня…

– У-у, жадюга! Подумаешь, его выбрали к девчонкам, цветочки собирать. Туда всех трусов принимают. Коршуна испугался! Эх, ты – Анатолии В.!

Ребята смеются. Клим сжимает губы, опускает голову и смотрит себе по, ноги. Ему больше не кажется, что шаг у него твердый, да и росту, наверное, нисколько не прибавилось…

Пионеры идут через еловую рощу. Впереди между стволами уже белеют постройки птицефермы; оттуда доносится кудахтанье, хлопанье крыльев и гоготанье.

Чего это Левка говорил насчет гусей? Ведь, кажется, только индюки бросаются на красное? А вдруг и гуси – тоже?.. Клим осматривает всю цепочку пионеров, – ну да, ни на ком нет красных галстуков! А может, это потому, что все ребята без рубашек, а девочки в майках? Только у одного Володи алеет галстук, повязанный вокруг загорелой шеи. Но Володя – большой и сильный. Что ему гуси?..

Клим смотрит на каемки своих трусов, – какие они все-таки ярко-красные. Хлопанье крыльев и гоготанье уже где-то совсем близко… Он решительно стаскивает на ходу трусы, а сам остается в одних плавках.

Ты чего это? – удивленно спрашивает Катя. – Купаться, что ли, вместе с курами в пруду собрался?

Да нет… Солнышко очень греет, – бормочет Клим и обертывает голову трусами так, чтобы каемки были внутри.

В пруду кувыркались утята, и на берегу теснилось, гогоча и переваливаясь на перепончатых лапах, несметное множество гусей; их было столько, что казалось, будто они выпали, как снег. Между ними – в резиновых сапогах, в брезентовых фартуках и с ведрами в руках – ходили птичницы. И первое, на что сразу обратил внимание Клим, было красное платье на одной из этих девушек. А гуси и не думали нападать на неё. Наоборот, они вытягивали шеи и старались клюнуть только в ведерко, где, наверно, лежало что-то вкусное.

Клим облегченно вздохнул и поспешил надеть трусы. Завхоз птицефермы, Николай Тимофеевич, обрадовался приходу пионеров. Большинство ребят он поставил на уборку двора; Катю, Веру и еще нескольких девочек определил помогать птичницам; Левке и Витьке Атаманову досталось чинить ограду из проволочной сетки, а сколачивать длинные красивые ящики для яиц поручили, как самым опытным, Вальке Спицыну и Володе, – вот счастливые!

Не прошло и пяти минут, как около завхоза не осталось никого, кроме Клима.

– А я?.. Дядя Николай Тимофеевич, что мне работать?

Сейчас он скажет: «Ты – маленький, ничего для тебя не найдется». Только этого не хватало!.. Клим напрягся, приподнялся на цыпочки.

Но завхоз вдруг улыбнулся и стукнул себя по лбу.

– Есть дело! Самое ответственное. Пойдём.

Он повернулся и зашагал прямо по коричневым лужам, разбрызгивая воду своими крепкими солдатскими ботинками.

Клим старался не отставать и тоже шлепал по лужам босыми ногами; брызги так и отлетали далеко в стороны.

По пути встретилась большущая белая курица, окруженная пушистыми цыплятами. Николай Тимофеевич хлопнул ладонями.

– Кыш, Снегурка! Не то раздавим.

– Кыш, Снегурка! – повторил Клим и тоже хлопнул в ладоши.

На лужайке между старыми разлапистыми елями стоял бревенчатый домик с вывеской над крыльцом: «Контора птицефермы». Из его окон слышалось щелканье счетов. Николай Тимофеевич обошел дом и отворил заднюю дверь.

– Это моя штаб-квартира. Заходи.

Клим увидел на стене охотничье ружье-двустволку; под ним стояла койка, застеленная суконным одеялом, а на полу, раскинув лапы и оскалив морду, лежала медвежья шкура.

– Дядя Николай Тимофеевич, это вы сами застрелили медведя?

– Сам, конечно. – Николай Тимофеевич засмеялся, взял из вазочки на столе два сдобных сухаря и подал их Климу.

Какой он большой и сильный! И красивый. Хотя гимнастерка на нем без погон и на рукаве – заплатка.

«Когда вырасту, стану завхозом птицефермы», – решил Клим и тоже засмеялся. Уж очень хорошо ему было в этой комнате с интересным названием штаб-квартира: на столе у раскрытого окна, придавленные камешками, шелестели бумаги, лежали охотничьи патроны и трубка с изогнутым мундштуком, стояла фотография в рамке, – на ней Николай Тимофеевич выглядел ещё красивее: из-под фуражки выбивается чуб, гимнастерка новая, с погонами, и на них четыре звездочки. Ага! Значит, капитаны могут быть также и завхозами птицеферм…

– А ну, смотри сюда. – Николай Тимофеевич вынул из шкафчика банку с краской и кисть. – У нас, понимаешь, ведерки малость поржавели. Подновить их надо бы. Пригодятся ещё корма разносить. Справишься? Пошли.

Из чуланчика, сколоченного под одной из старых елей, Николай Тимофеевич вытащил стопку ведер, поломанный кухонный нож, бидончик с керосином и тряпки. Все это он разложил на полянке.

– Значит, будешь действовать так: ржавчину удалить начисто, промыть керосином и тогда уж красить. И чтобы к четырнадцати ноль-ноль все было готово.

– Будет готово к четырнадцати ноль-ноль, товарищ капитан!

– Выполняйте.

Николай Тимофеевич ушел, а Клим спрятал в карман трусов оба сухаря и принялся за работу.

Дело пошло отлично: нож легко соскребал ржавчину, а ветерок тут же уносил её; пока высыхал керосин, Клим скоблил следующее ведро, а после брался за кисть.

Здесь начиналось самое интересное. Клим водил кистью и напевал в такт:

 
Четырнадцать ноль-ноль!
Закончить все изволь.
Четырнадцать, четырнадцать ноль-ноль!
 

Солнце так и отражалось в свежей масляной краске, а ведра – из старых, обшарпанных – превращались в нарядные, словно их только что принесли из хозяйственного магазина. Вот уже три штуки висят на ветке ели и сохнут, совсем готовые. Капитан будет доволен.

Клим выпрямился, посмотрел в окошко штаб-квартиры. Николай Тимофеевич сидел за столом и что-то писал.

На лужайку доносился птичий гомон и стук молотков, которыми ребята сколачивали ящики. Издали было видно, как птичницам помогают девочки; они тоже нацепили фартуки и понадевали резиновые сапоги. Все работают, и Клим не отстает. Он снова взялся за кисть.

 
Четырнадцать ноль-ноль,
Закончить все изволь.
В четырнадцать, в четырнадцать ноль-ноль!
 

Из кустов вышла белая курица и принялась копаться в траве. Клим вспомнил про сухари, достал их, искрошил в ладонях.

– Цып, цып! Поди сюда, Снегурка.

Курица подошла. Но не совсем. Она вытянула шею и выжидательно глядела на Клима.

Он бросил ей всю горстку.

Снегурка клюнула только один раз, а потом закудахтала. Из кустов появились цыплята, с громким писком набросились на крошки и, отталкивая друг друга, вмиг расклевали их.

Курица опять посмотрела на Клима. Он показал ей пустые ладони.

– Нет у меня больше.

Должно быть, Снегурка поняла. Она повертела головой и увела цыплят в кусты; только один из них, самый желтенький и пушистый, задержался, подбирая остатки сухаря.

И тут на мгновенье что-то заслонило солнце, по траве скользнула быстрая тень…

Но ещё быстрее метнулась к цыпленку Снегурка – прикрыла его своим телом. В ту же секунду с неба упал коршун.

Клим с испуга присел на корточки, выставил перед собой локоть. «Скорее прочь отсюда, бежать, пока не поздно…» – пронеслось у него в голове.

Снегурка отчаянно квохтала, била крыльями, изо всех сил старалась клюнуть коршуна, а тот все больше подминал её под себя.

«Не испугалась, защищает своего детеныша. А ты…» Клим выпрямился, взмахнул ведерком.

– Кыш! Кыш, гадина!..

Коршун перестал терзать курицу, повернул голову и вперил в Клима глаза – злые, с краснинкой, как две мокрые черничины. Секунду мальчик и коршун смотрели друг на друга – мурашки побежали у Клима по спине, он уже готов был убежать, но вместо этого размахнулся и запустил в коршуна ведром.

Хищник отпустил свою жертву, взлетел над поляной, и тут грохнул выстрел… Клим подпрыгнул и упал на спину. Он увидел, как коршун перевернулся в воздухе, беспорядочно захлопал крыльями и свалился в кусты.

Выстрел ещё звенел в ушах Клима, когда он опомнился и посмотрел на Снегурку. Цыпленок вылез из-под неё и, как ни в чем не бывало, ковырялся в траве, а она лежала на боку, и кровь капала из ранки на её белой спине.

Отовсюду на лужайку сбегались люди. Появилась и Катя Малинина со своей санитарной сумкой.

Клим ощупал на боку фляжку, вскочил.

– Давай вату, Катя! Держи Снегурку крепче!..

Он промывал ранку отваром зверобоя до тех пор, пока фляжка не опустела. Потом подбежал к одной ели, к другой – ага! Вот она блестит на коре, желтая и прозрачная, как разбрызганное желе; Клим выхватил ножик, подцепил на лезвие как можно больше смолы, вернулся к Снегурке и залепил всю ранку.

Из кустов вышел Николай Тимофеевич. В одной руке он держал ружье, в другой – коршуна; голова у того болталась, глаза уже не блестели, но горбатый клюв был по-прежнему хищно разинут. На всякий случай.

Клим отступил на шаг.

– Ты его победил, храбрец-молодец! – сказал Николай Тимофеевич и сильно встряхнул коршуна. – Набьем из него чучело и отправим к вам в Лесную Республику.

«Храбрец-молодец…» – это хвалит не кто-нибудь, а капитан армии, который сам убил медведя и с одного выстрела ухлопал коршуна!.. Клим огляделся: здесь ли Володя и остальные ребята? А Левка? Ну-ка, кто из них теперь – Анатолий В.?

Катя толкнула Клима под бок.

– Смотри, Клавдия Степановна идет, заведующая фермой.

Клавдия Степановна подошла, посмотрела на коршуна, взяла из Катиных рук Снегурку, потрогала свежую смолу на ранке.

– Кто это догадался? – Она подняла глаза и тут увидела Клима. – Ты, поди? Ну, спасибо, сынок. Стало быть, наука не прошла зря.

Клавдия Степановна отвела со щеки прядку седых волос, заправила её под платок в горошинку, потом присела на корточки и поставила курицу на землю.

– Иди, иди, Снегурка. Гуляй.

И Снегурка пошла. Сначала переваливаясь, прихрамывая, а после все ровнее! И закудахтала. И её сейчас же окружили желтые пушистые цыплята.

Снегурка до сих пор гуляет по колхозной птицеферме. Клим теперь носит на руке повязку с зеленой стрелой – значком звена Собирателей трав. А в Лесной Республике появился новый трофей. Раскинув черные крылья, он висит на Атаманской сосне головой вниз – чтоб другим коршунам неповадно было.