Текст книги "Формула ЧЧ"

Автор книги: Эмиль Офин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)

Глава пятая
СТАРЫЙ УЧИТЕЛЬ

В вестибюле возле гардероба расхаживал кудлатый парень с красной повязкой на рукаве кожаной куртки; от него попахивало бензином.

– Знаю, знаю, к кому вы идете, – сказал он басом. – Старший техник-лейтенант уже ждет вас. Жмите на полном газу вон туда. Понятно?

Через дверь под лестницей пионеры вышли на залитый асфальтом широкий чистый двор. Там было несколько боксов-гаражей. Возле одного из них, на котором висела табличка: «Практический автокласс», стоял Сергей Павлович.

Он взял под козырек и сказал серьезно:

– Здравствуйте, товарищи. Сейчас доложу директору, что вы прибыли. Он обещал заняться с вами. А я должен идти к курсантам принимать зачеты. Освобожусь попозднее. – Щепкин открыл ворота автокласса. – Вы пока подождите здесь. Заходите, пожалуйста.

Он козырнул пионерам ещё раз. Улыбнулся и ушел, стуча начищенными сапогами по асфальту.

Ребята вошли в «класс», расселись на табуреты возле столов, начали осматриваться.

– Ух, как здесь здорово!

– Вот это я понимаю!

– Прямо торжество конструкторской мысли, – сказал Славка.

– Ой! А это что за чучело такое? – воскликнула Нинка. – Глядите-ка, ребята.

Все поглядели и засмеялись.

Представьте себе светлое бетонированное помещение, где выстроились, как на параде, грузовики новейших марок, два мотоцикла, красный автопылесос и сверкающий полировкой бежевый «москвич»; а на стендах вдоль стен – двигатели, коробки передач, задние мосты, электрооборудование; и вдруг среди этого «торжества конструкторской мысли», будто клякса в тетрадке между красивых строчек, затесалась какая-то «бывшая» машина на раскоряченных колесиках с деревянными спицами – высокая, нескладная, похожая на допотопный шарабан, из которого навсегда выпрягли лошадей.

Пионеры повскакивали с табуретов, подошли поближе к этой машине. На медном тупорылом радиаторе стояла заводская марка: «Русский Балтик».

– Действительно, чучело, – сказала Лера.

– Доисторическое ископаемое, – сказал Симка.

– Его бы надо в музей транспортных средств отсталой царской России, – сказал Славка.

А Клим сказал:

– Тс-с-с… – и приложил палец к губам.

Все обернулись и увидели незнакомого мужчину.

Заложив руки за спину, он стоял в раскрытых воротах. Ветер трепал его редкую седую бородку, а солнце освещало сухую фигуру в застегнутом на все пуговицы френче и отражалось в круглых очках так, что ребятам вдруг почему-то сделалось неловко.

– Здравствуйте, товарищи пионеры. Я вижу, здесь у нас не всё вам нравится?

Ребята смутились; ясно, этот старик слышал их разговор. Ну, и пусть! Что тут особенного, в конце концов? Славка ответил за всех:

– Нет, нам нравится. Но нам непонятно: зачем здесь эта машина? Разве можно по ней чему-нибудь научиться? Вот я и сказал, что её надо бы в музей.

Старик молча слушал высокого молодого Славку, и, может, потому, что ему приходилось смотреть снизу вверх, ребятам показалось, будто его бородка торчит по-боевому.

– В музей, говоришь? Ну что ж, может, ты и прав… – Он задумчиво посмотрел на «Русский Балтик», и очки его опять блеснули. – Я вот шел сюда и прикидывал: о чем бы мне с вами поговорить, что показать. А вы сами облегчили мне эту задачу. Садитесь… Сейчас я, как видите, очень пожилой человек, а когда-то, когда я был ещё мальчишкой, произошел со мной один случай… Впрочем, расскажу все по порядку. Отца не помню, а мать работала тогда судомойкой здесь, в Питере, в госпитале на Суворовском проспекте. В начале девятьсот семнадцатого года наступило тревожное время. Мать отправила меня к бабке в Малую Вишеру. Пожил я там с полгода, бабка моя вдруг в одну ночь померла. Хозяйства у неё не было никакого, в прачках она служила; деваться мне стало некуда, кроме как пробираться обратно в Питер к матери. В ту пору поезда по Николаевской дороге ходили кое-как. Ни денег у меня, ни жратвы. А было мне от роду всего тринадцать лет. Где на товарный прицеплюсь, где – пешком. Словом, добрался я, наконец, до станции Фарфоровский Пост. Проплутал меж лачуг и заводских корпусов и вышел на проспект к Неве, около железнодорожного моста. Ну, думаю, теперь не собьюсь – Нева приведет к Смольному, а там до госпиталя рукой подать. И начал я тут осматриваться, нельзя ли прицепиться на какой-нибудь трамвай. Смотрю, в городе творится что-то: пролетки взад-вперед носятся, люди ходят толпами, песни поют, несут флаги – кто красные, кто черные. На меня, конечно, никто внимания не обращает, а я сомлел: есть хочу до смерти, живот подводит. Солнце печет, прямо сил нет, ноги не идут, в голове мутится. Присел я у дороги под опору моста, в тень, а сам думаю только про то, как я к мамке приду и как она отведет меня на кухню к хромому солдату Никифору; у того на сковородах шипит, в котлах булькает и щами так хорошо пахнет!.. Встал я, хотел поскорее в госпиталь идти, да мост надо мной словно бы качнулся, в глазах стало темно. Издали чуть доносится песня: «Вихри враждебные воют над нами…» Как будто сон на меня нашел. А потом слышу, тарахтит что-то совсем рядом и кто-то меня теребит. Открыл я глаза, очнулся. Вижу, надо мной наклонился дядька в кожанке, росту огромного – все небо заслонил. Лицо длинное, нос картошкой. А за ним тарахтит легковая машина. Медный радиатор сопит паром, как, бывало, бабкин самовар, а на радиаторе надпись: «Русский Балтик»…

Старик помолчал. Дал ребятам оглядеть старую машину. Конечно, пионеры были удивлены и заинтересованы. Маленький Клим не удержался, спросил:

– А что же было дальше с тем мальчиком? То есть с вами?

– А вот послушай. Тот дядька в кожанке пощупал мою пустую торбу и говорит кому-то про меня, что, мол, мальчонка, видно, от голода ослаб.

А из машины сердито отвечают:

– Так дайте ему что-нибудь. Есть у вас хлеб, например?

Дядька стал рыться по карманам, а из машины его торопят:

– Возьмите мальчика сюда, не оставлять же больного на дороге. И поехали, поехали – время не ждёт.

Тут дядька приподнял меня за загривок и вместе с моим картузом и дырявыми башмаками посадил на кожаное сиденье рядом с шофером, а сам сел назад, к сердитому пассажиру. Дверка хлопнула, мотор затарахтел сильнее, и мы поехали.

Шофер дал мне сухарь, плитку постного сахара и воблину; рыба до того вкусная была, что я съел её с головой.

– Да он абсолютно здоров! – сердито крикнул пассажир. – Вы только посмотрите, как он великолепно работает челюстями. Ты откуда, мальчик? Есть у тебя родители?

Ну, я повернулся и рассказал, как два дня до Питера добирался.

А сам разглядываю того мужчину. Кепка у него высокого лба не закрывает, пальто распахнуто, бородка торчком, а под ней галстук в крапинках. А глаза – веселые и нетерпеливые.

– Скоро ли приедем? – спрашивает.

– Уже приехали, – сказал шофер, свернул в переулок и остановил машину возле железных ворот с вывеской: «Александровский механический завод».

Мужчина надвинул кепку чуть пониже и легко вышел из машины. За ним поспешил долговязый дядька в кожанке. Они хотели пройти в ворота, но дорогу им заступили два казака. Дядька заслонил от них мужчину и начал спорить.

Тут откуда-то набежали люди в спецовках и брезентовых фартуках, оттеснили казаков, и все пошли в завод. Один кричит: «Эх, и к делу же вы приехали! А то там селянский министр народу мозги крутит!» Мужчина снял кепку, зажал её в кулаке и стал что-то говорить рабочим; то на одного, то на другого бородку нацелит, а сам шагает быстрее всех, даже пальто на ходу развевается. Уж на что дядька в кожанке долговязый, и то едва за ним поспевает.

Шофер начал протирать тряпкой переднее стекло. Он был чем-то похож на повара из госпиталя, хромого Никифора. Может, пшеничными усами, а может, тем, что меня покормил. Я тоже принялся протирать стекло с другой стороны своей пустой торбой. Спрашиваю:

– А что на этом заводе делают? Шофер говорит:

– Чугунных львов на Неве видал? А колесницу на Главном Штабе? А ещё, – говорит, – на этом заводе построили первый в России паровоз.

Мне стало интересно. Смотрю: казаки стоят в сторонке, стараются прикурить, а ветер с Невы ихние спички задувает. Я подхватил свою торбу и раз – в ворота. За ними шла широкая дорога, по краям росли старые тополя, а впереди, возле корпуса с высокой кирпичной трубой, шумела толпа.

Сначала я шел с опаской: ещё выгонят. Но когда увидел, что промеж взрослых, бегают босоногие мальчишки и девчонки, осмелел и полез в гущу. Народ шумел, толкался, пел песни. Пьяные тоже попадались. У многих на пиджаках и фуражках были приколоты красные банты, а у женщин – красные ленты в волосах. Я подобрал на земле такую ленточку и тоже прикрутил к своей пуговице.

Так я пролез в самую толпу и остановился, потому что впереди оказалась большая длинная яма; в ней были уложены рельсы, между шпалами валялись всякие огрызки, бумажки, папиросные коробки. Сбоку на стене были нарисованы святые с крестами в руках и с кругами позади голов – огромные, как на иконостасах в госпитальной церкви; тут же на деревянном помосте стоял толстомордый человек. Он бил себя в грудь, тряс гривой и кричал, что насчет земли и прочих больных вопросов все будет в порядке.

Кричал он до хрипоты, потому что вокруг шумели и ругались; некоторые даже свистели. Я тоже засунул пальцы в рот и посвистел. А потом вдруг наступила тишина и шепоток пошел по толпе. Толстомордый замолчал, глаза у него заморгали, вбок смотрят. Я тоже поглядел туда. Вижу, на краю ямы стоит знакомый мужчина и кепку в руке держит. И весь народ на него смотрит.

Толстомордого с помоста как ветром сдуло – я даже не заметил, где он потерялся, – а мужчина быстро взошел по деревянной лесенке. Кто-то свистнул, кто-то крикнул: «Долой!..» – но на них так зашикали, что они сразу примолкли. И мужчина начал говорить:

– Товарищи! Вот тут господин Чернов и компания занимаются болтовней и пустыми обещаниями. Десять законопроектов, да ещё к ним – два. Какие чудеса революционной энергии! И как божиться-то не лень? Пока Временное правительство их будет рассматривать, его время кончится, а власть…

В толпе засмеялись, стали хлопать и кричать: «Ура!» Тогда мужчина переложил кепку в левую руку, а правую поднял.

– А власть возьмет в свои руки настоящее правительство. Вы сами, товарищи!

Тут снова начали хлопать и кричать: «Ура!», «Да здравствует Ленин!», запели: «Вставай, проклятьем заклейменный…» Меня затолкали, кто-то больно проехал по уху локтем. Я кое-как выбрался из толпы и побежал к «Русскому Балтику». Скоро туда пришёл и наш пассажир. Его провожали рабочие.

Меня он все же заметил, когда садился в машину. И красную ленточку на моей пуговице заметил.

– Ну, – говорит, – юный революционер, сумеешь теперь дойти до мамы?

Я сказал:

– Теперь сумею. Спасибо вам… И он засмеялся. А глаза у него опять сделались нетерпеливыми. Откинулся на сиденье и говорит:

– Время не ждет. Поехали на Обуховский. Шофер дал мне на дорогу ещё сухарь. А потом «Русский Балтик» дернулся и с дымком покатил прочь…

Старик помолчал, снял с носа очки и принялся протирать их носовым платком.

Пионеры глядели во все глаза туда, где стоял маленький неуклюжий автомобиль «Русский Балтик».

– Это что же выходит – та самая машина? – по чему-то шепотом спросила Лера.

– Ну, уж этого я точно сказать не могу. Десять лет спустя после того случая я подобрал эту машину на свалке, приспособил для школы шоферов. – Старик окинул взглядом просторное помещение автокласса и вздохнул. – Мы ведь в те времена начинали не как вы с ЗИЛами да с «москвичами», любой машинешке рады были.

Со двора донеслись быстрые шаги. В класс вошёл Щепкин.

– Ну, вот я и освободился. Спасибо вам, Иван Алексеевич, что побеседовали с моими форпостовцами. Надеюсь, вы поладили?

Пионеры молчали, смущенные. За них ответил Ива! Алексеевич:

– Поладили. Как не поладить!

Славка покосился на «Русский Балтик», покраснел и ожесточенно куснул ноготь большого пальца.

– Извините нас, пожалуйста, Иван Алексеевич… Старый учитель кивнул и сказал строго, без улыбки:

– Вы молодцы: помогли в тяжелый момент жизни Николаю Курочкину. Между прочим, он тоже мой ученик. Хороший парень, а вот попал в беду.

Симка подошел к допотопной машине, потрогал её неказистое крыло и сказал звонким голосом:

– Я напишу ро неё стихотворение. А вдруг она – та самая?

Глава шестая
ЦЕПНАЯ РЕАКЦИЯ

Симка Воронов, конечно, будет выдающимся поэтом. Правда, пока ещё стихи у него не очень-то выдающиеся. Ну, взять хотя бы последнее, что он написал:

 
Сердится мама,
ругается папа, —
Им надоело
уже,
Что нет
меня дома,
Что возле
«пикапа»
Торчу
целый день
в гараже.
 

Ясно, эти стихи – так себе. И потом, непонятно, почему они написаны не ровными строчками, а какими-то ступеньками? Ведь стихи от этого не улучшаются, а читать их гораздо труднее. Симка обиженно задрал свой острый подбородок и сказал, что «теперь все так пишут».

А Славка сказал: «Нет, не все». Он не поленился, сбегал на большой перемене в библиотеку, принес книгу известного поэта и прочитал из неё вслух всему классу:

 
Поразбивали строчки лесенкой
И удивляют белый свет,
А нет ни песни и ни песенки,
Простого даже ладу нет!
 

Ребята, конечно, начали смеяться, но Нинка вступилась за Симку. Она сказала, что все-таки он, Симка Воронов, умеет видеть вещи как-то по-особенному.

И в самом деле, когда в один прекрасный день к «пикапу» привернули оба крыла, выправленные и по крашенные, Симка сказал:

– Ребята, смотрите! Наш «Кузнечик» взмахнул крыльями, скоро он запрыгает. А ведь совсем ещё не давно он был грудой утильного лома. А теперь? Посмотрите только на него!

Крылья варил Игорь Соломин. Сначала ему ни за что не хотели это разрешить. Но он сказал:

– Да вы не бойтесь, Максим Назарович, не прожгу я дырки. Уменьшу подачу газа до предела, присадки дам чуть-чуть – ни одного бугра не получится.

И тут же на куске старого железа Игорь показал, как он все это проделает. Да ещё применил «правую» сварку, при которой, как известно даже Лере и Нинке, есть опасность пережога; зато качество сварки куда выше, потому что хорошо прогревается шов.

– Ты где же это так насобачился? – спросил удивленный механик.

Игорь промолчал. А «Пера сказала гордо:

– Соломин из всех нас самый первый ученик Жансултана Алиева, бригадира монтажников из Энергостроя. Может, слышали?

– Конечно. В газете его портрет был. – Механик поскреб в затылке. – Вот дьявольщина!

А электропроводку всю, от стартера до индукционной катушки, монтировал Славка. Схему он выучил наизусть:

– На современных автомобилях с четырехтактным бензиновым двигателем существует два порядка зажигания, в зависимости от расположения кулачков на распределительном валу…

– А мы с Нинкой заштопали обивку на сиденьях и в кабине, – перебила его «Пера. – Это тоже порядок!

Симка помог Николаю Курочкину собирать рулевую трапецию и все время важничал перед ребятами:

– Знаете, поперечная тяга, шаровые соединения! Чуть-чуть зазор – и, пожалуйста, авария. Это самое ответственное дело!

А Клим красил. Самозабвенно, с упоением! Никогда ещё в его распоряжении не было столько краски. Свинцовый сурик! Он пылает огнем: не кисть, а прямо факел. Подумаешь, рулевая трапеция – ответственное дело! А покрасить снизу днище кузова – разве не ответственное? Если плохо покрасишь, все заржавеет. Надо получше окунать в огненный сурик кисть. А когда её вытаскиваешь, она как голова с рыжими волосами.

Клим ожесточенно тычет ею в закоулки под облицовкой радиатора: «Вот тебе, вот тебе! Будешь знать, как перебегать улицу…» Правда, не очень-то легко было лежать скрючившись под машиной, – ломит шею, ноют плечи, затекают руки. «Но как ни тяжело он дышал, с трудом разгибая спину, улыбка презрения не оставляла его лица…»

Говорят, что труд приносит радость. Пожалуй, теперь с этим можно согласиться: очень уж радостно смотреть на чистый, сверкающий глазами-фарами «Кузнечик». Ведь он, можно сказать, оживлен руками форпостовцев. Им уже мало орудовать инструментом; им уже хочется поскорее повернуть направо ключик зажигания, отпустить рычаг тормоза, взяться за руль и повести по городским улицам автомашину – самую красивую, самую лучшую… Потому что она отремонтирована своими собственными руками. Как же не хотеть прокатиться на ней?

– Да я вас, ребята, буду катать все свободное время, – говорит Николай Курочкин и смотрит на «пикап», на пионеров совсем уж телячьими глазами.

На задний двор гаража приходит старший техник-лейтенант Щепкин и с ним Инна Андреевна – «принимать работу».

Инна Андреевна волнуется – это сразу видно. Но ребята только весело переглядываются. Пусть Сергей Павлович, сколько ему угодно, качает рулевые тяги, заглядывает под капот, измеряет давление в шинах, пробует тормоза – придраться не к чему.

– Отличная работа, – говорит наконец Щепкин. – Да на такой машине в любую дорогу не страшно отправиться.

Инна Андреевна прямо-таки краснеет от удовольствия, а ребята берутся за руки и исполняют вокруг «пикапа» победный танец, да ещё напевают при этом песенку, которую тут же сочинил Симка:

 
Без мам, без пап,
Без мам, без пап
Лечили мы «пикап»!
Пойди пройди
Насквозь весь свет
– Машины лучше нет!
Её не покалечит
Уж больше рыжий гад.
Запрыгает «Кузнечик
Коленками назад.
 

Но тут, откуда ни возьмись, появляется невоспитанный, бестактный механик гаража и сердито приказывает Николаю Курочкину:

– Хватит тебе, наседкин сын, валандаться здесь. Ты назначен на новую машину. Иди, дурень, принимай самосвал.

Как! Николай Курочкин больше не будет ездить на «Кузнечике»? А кто же?..

– Да никто. Этот ваш дохлый «Кузнечик» уже отпрыгал сверх всех положенных сроков. Мы решили: списать его – и крышка! Благо, автоинспекция не возражает.

Что? Списать «Кузнечик»? Такую машину! Самую лучшую, самую красивую?.. Столько дней, столько материалов, краски, столько ссадин на руках – и вдруг списать!..

– Да, списать! – заорал во всю глотку главный механик. – А иначе как же её передать вашей школе, вам, подлецы?.. – Тут он посмотрел на учительницу, поперхнулся и добавил смущенно и тоном ниже: – Извиняюсь, конечно…

* * *

Часто мы сталкиваемся с простыми понятиями, которых, в общем-то, не понимаем. Или, может, понимаем, но как-то боком, как выразилась Лера. А Славка сказал ей, что такие рассуждения относятся к области философии, и тут обязательно запутаешься.

Действительно, все это сложно и в то же время просто. Ну кто, например, не читал в книжках, не слыхал по радио или от учителей от папы с мамой, что жизнь требует непрерывного труда? Кажется, все ясно, все понимаешь, но опять-таки как-то боком. Старший Лерин брат Федя говорит, что это «прописная истина и риторика в голом виде». Федя – студент высшего художественного училища. Он носит бороду, а за плечами – хлорвиниловый мешок, который почти всегда пустой, потому что, по существу, Феде в нем носить нечего. Зачем он таскает пустой мешок, Лера не может понять. Так же как не понимает, почему Федя называет себя Фредом, а пьет «только черный кофе и только без сахара», – ведь это невкусно, бурда какая-то! А мама, которая, с одной стороны, говорит Лере, что жизнь это непрерывный труд, с другой стороны, позволяет Феде валяться в постели до двенадцати утра и пропускать лекции. Нинка Логинова уверяет, что такого – с колючей бородой и кофеем без сахара – тоже мне жизнь! – она никогда бы не полюбила. Пусть только Симка попробует отпустить себе хотя бы усы!

А Игорь сказал Лере про её Фреда, который спит до обеда:

– Ему легко болтать про «голую риторику». А вот попробовал бы он повозиться с «Кузнечиком», позаботиться о нем!

И впрямь с «Кузнечиком» хлопот полон рот.

Разве можно спокойно сидеть за партой или нормально сдавать экзамены, когда знаешь, что на школьном дворе бедный «Кузнечик» мокнет под дождем или жарится на солнце? Или ещё, чего доброго, младшеклассники поцарапают краску и выпустят воздух из камер! Значит, нужен гараж. Опять работа!

Ну хорошо, директор школы написал письмо в мастерские Энергостроя – и железо отпустили. Ну хорошо, Николай Курочкин привез это железо на своем новом самосвале. А строить-то гараж кто будет?

И снова Игорю и Симке пришлось надевать рукавицы и маски сварщиков; остальным ребятам – заниматься планировкой площадки, а Климу – красить. Опять синяки и ушибы, опять грязные руки. Зато – высунься из окна, и увидишь, вот он – гараж! Теперь можно отдыхать и радоваться.

Что? Отдыхать и радоваться? Радоваться – да. А отдыхать – как бы не так! Что же, по-вашему, «Кузнечик» будет стоять, закрытый на замок?

Теперь все ребята, кажется, начали понимать, что такое «жизнь требует непрерывного труда».

– Какая-то цепная реакция! – сказал Славка. – Опять работа! Надо учиться водить машину. А этому не научишься просто так – в классе или на школьном дворе.