Текст книги "Когда умирает король"

Автор книги: Элина Бакман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 26 страниц)

– Я узнал, что в доме престарелых «Икипихлая» проживает 91-летняя женщина по имени Майя Форс. Из родственников у нее есть сын, Антти-Юхани Форс. Проверку этого имени Ян запрашивал ранее.

Хейди оказывается в холле дома престарелых, тут же ощущая запах антисептика. Она наблюдает за тем, как брюнетка из микроавтобуса устраивается в кабинке регистрации за стеклянной перегородкой, и энергично подходит к окошку.

– Полиция, добрый день, – начинает Хейди. – Меня интересует журнал движения путевых листов. Если конкретнее, нужна информация о вон том «Ситроене». Можно взглянуть? – говорит Хейди, почти зайдя в кабинку регистрации. Брюнетка подскакивает на месте, выглядя при этом крайне напуганной.

– Да, конечно, где-то тут все должно быть. Но на машине езжу только я, тут везде мои записи.

Хейди берет протянутый женщиной журнал в синей обложке и проворно пролистывает до дня убийства Эсколы. Пусто. Ни одной записи. Значит, в тот день не совершено ни одной поездки? Или кто-то мог взять служебный автомобиль и не отчитаться. Хейди окидывает взглядом кабинку и про себя отмечает, что в ней же хранятся и ключи от служебного транспорта – заходи да бери, если ловкий.

– Майя Форс, – говорит Хейди. – Мне нужно встретиться с женщиной по имени Майя Форс.

– Да, конечно. У нее сейчас дневной сон, но не страшно, следуйте за мной, пожалуйста, – отвечает брюнетка. – Меня зовут Катя, – добавляет она и протягивает руку. Ладонь теплая, немного потная.

Катя открывает дверь в комнату Майи Форс, и Хейди с интересом осматривается. Стены увешаны картинами с изображением сцен из Библии и простенькими распятиями. В комнате также стоит фортепиано, на котором разместились обрамленные позолотой фотографии мужа и сына. Приблизившись, Хейди сразу находит Антти-Юхани Форса на всех фото. Единственный ребенок, гордая мать.

Катя подходит к постели, на которой, спрятавшись под покрывалом, лежит маленький холмик. Она тихонько садится на край кровати и нежно гладит рукой спящую там старушку. Через какое-то время та просыпается, почувствовав гостей.

Хейди дарит старушке благожелательную улыбку. Майя Форс садится на постели, она в явном смятении. Серебристые волосы неряшливо топорщатся после сна; старушка во все глаза смотрит на Катю, как бы ища у той моральной поддержки: что происходит?

– Майе диагностировали болезнь Альцгеймера, довольно давно, – сообщает Катя, поглаживая ладонь старушки. – Она живет прошлым. Текущие события надолго в ее голове не задерживаются. Сын тоже уже, кстати, возрастной, но в своем уме. Заходит к маме регулярно. Больше ее никто не проведывает, – рассказывает Катя. – Не беспокойтесь. Лягте поспите, – ласково баюкает она старушку. Та с очевидным облегчением ложится обратно.

Хейди смиренно кивает: с вопросами она явно не по адресу.

Ян идет в холл гостиницы налить себе воды – и по пути думает о Хейди. С годами он привык к ее волевому характеру, к привычке рубить сплеча, к вечным ее ухмылочкам. И потому задумчивая и полная сомнений Хейди тут же заставила Яна насторожиться. Возможно, ее выбила из колеи перспектива опять работать без отпуска. У каждого были планы на лето, пока убийца не подкорректировал их на свой лад. Команда Яна сейчас живет и дышит каждым новым убийством, сорванный отпуск не должен никого удивлять.

Заставив себя отхлебнуть немного воды, Ян плюхается в одно из гостиничных кресел. Серьезно, кто те люди, которым по душе сидеть в креслах отельных холлов? Пока Ян удивляется, звонит телефон.

– Бабу надо было дожать, – шипит сквозь зубы Мертанен. Ян в шоке от его тона. Он послал в Хельсинки отчет о том, как прошел допрос Юлии и как он ни к чему конкретному не привел. Но расследование потихоньку движется, появляются новые подозреваемые.

– Вас мотыляет, как говно в проруби, – продолжает Мертанен, не давая Яну возможности возразить. – И я подумал, что надо бы вам помочь, – ледяным тоном говорит он. – С женщиной наверняка не все гладко, но вы все равно не туда смотрите. Что Ларс Сундин, что Матти Эскола были очень богаты, так что я постараюсь докопаться до финансов. Вдруг отмывали средства или еще что. До 17 часов послезавтра будьте готовы предоставить мне что-нибудь более-менее существенное. Не справитесь – я сам займусь расследованием, – рычит Мертанен и бросает трубку.

Ян озадачен. Безусловно, Мертанен хочет закрыть это дело как можно скорее, но обычно он все-таки доверяет Яну, давая действовать самостоятельно. Сейчас Мертанен неотступно следует за ними, прямо стоит над душой. Кто же давит на него самого?

Яну неизвестно, насколько далеко простираются связи Мертанена и его влияние. Иной раз кажется, будто полицейским типа Мертанена важнее потешить свое эго и заслужить милость боссов, нежели раскрыть дело. Ян может дать голову на отсечение, что за этой серией убийств стоят не деньги. У них нет улик против Юлии, да и чутье подсказывает, что Юлия не хладнокровная убийца, хотя и превосходно себя контролирует. По некотором размышлении в голове Яна рождается еще одна мысль. Ее-то и хотелось бы развить, пустив расследование по другому пути. По пути, ведущему прямиком к праведному Антти-Юхани Форсу.

16 ИЮЛЯ, ВТОРНИК, ХАРТОЛА

Из окна тянет подозрительным холодком. Тринадцать градусов тепла. Серьезно?! Финское лето, конечно, богато температурными сюрпризами, но тринадцать градусов в июле – это на грани добра и зла. Саана выуживает из одежной стопки на стуле шерстяной свитер.

– Плохой погоды не бывает, нужно лишь отнестись ко всему философски, – изрекла тетя в ответ на Саанино бурчание в адрес холодов. Это было, когда та только приехала. Затем Инкери куда-то отошла, чем-то пошуршала и вернулась в обнимку с белым шерстяным свитером. Воротничок и плечи были украшены яркой вышивкой, что очень напоминало ожерелье. – Это я привезла твоей маме из Исландии, – пояснила тетя, и Саана тут же натянула свитер на себя. Он оказался настолько восхитительным, что Саана уже тогда, в июне, начала планировать его осеннее похищение.

Взгляд падает на телефон – тот молчит. Проведенная с Яном ночь то и дело всплывает в памяти, вызывая приятные мурашки. Нужно срочно что-то придумать, иначе мозг просто зациклится на всем этом.

Решено: Саана отправляется в центр. Она спускается по лестнице, пересекает двор и седлает велосипед.

Холодный ветер так и норовит пробраться под свитер через маленькие дырочки между петлями, но ему все равно не победить. Колеса велосипеда шумно соприкасаются с камушками, Саана чувствует непривычную летнюю прохладу. Неплохо бы прокатиться до усадьбы. Хотя те заигрывания с Лео уверенности не прибавляют. Кроме того, Саану не покидает ощущение, будто приехать в усадьбу – это почти ступить на территорию Лео, войти в его историю. С другой стороны, казалось, мужчина сильно воодушевился, узнав о том, что дело Хелены заинтересовало кого-то из приезжих. Интересно, Лео с кем-нибудь встречается? Подумав об этом, Саана тут же замечает, как по телу проходит волна жара. Невольно вспоминается ночь с Яном. Начиная с этого момента она сконцентрируется на мыслях о нем одном.

Спустя какое-то время Саана наблюдает за тем, как Лео укладывает на одноразовую тарелочку вчерашние, слегка подсохшие венские булочки. Она машет на пристроившуюся на сливочнике муху, и та лениво делает одолжение, отодвигаясь на пару сантиметров. Саана и Лео устроились в хорошо знакомой подсобке музея, что в одном из дворовых строений. Комната трещит по швам от количества вещей, однако некоторая хаотичность придает ей изюминку и создает уют. Саана решает помолчать, дав слово тишине. Ей интересно, как поведет себя Лео.

– Это, кстати, принадлежало фон Райхманну, – сообщает Лео так, словно вдруг придумал, чем именно можно нарушить воцарившееся безмолвие. Саана смотрит на указанную вещицу – висящий на стене изрядно запылившийся череп оленя.

– Очень популярный в Германии предмет декора, – говорит Лео и кивком намекает Саане на булочку.

Подсохшие десерты Лео – наиболее обидный источник лишних калорий для Сааны, особенно если вспомнить тетину высокую кухню, но сейчас важно проявить вежливость и согласиться. Это сразу устранит неловкость, поднимет всем настроение и подготовит почву для обстоятельной беседы. На булочке снизу что-то липкое. Саана облизывает кончик пальца и ждет. Минуты протекают в полнейшей тишине. Саана вынимает чайный пакетик из воды и принимается крошить маленький картонный квадратик на другом конце нитки.

Это самые долгие пятнадцать минут в жизни Сааны. Не произнесено ни слова.

На обратном пути Саана останавливается у кладбища. Она оглядывает могилу Хелены, как вдруг в поле зрения попадает идущая мимо старушка.

– Такая молоденькая, такая невинная – и ту забрал порог, – причитает старушка, и Саана придвигается к ней вплотную.

– Простите, что? Кто забрал? – спрашивает она, глядя старушке прямо в глаза, подернутые пеленой катаракты.

– Всего хорошего, – произносит старушка, смотря сквозь Саану, куда-то вдаль. Кажется, она не помнит, что сказала секунду назад. Неспешно бредет дальше. «Порог». Старушка говорила о пороге. Саана наблюдает за неуверенной старческой поступью, после чего наклоняется к надгробию Хелены. Ее внимание что-то привлекло. Рядом с могилой лежит камешек, испещренный углублениями наподобие чаш.

За спиной буквально из ниоткуда вырастает пастор.

– Снова вы, – говорит он без особой радости в голосе.

Священник оглядывает Саану, скрючившуюся у могилы Хелены. Саана пожимает плечами. Есть в этом мужчине что-то отталкивающее.

– Хелена с детства активно участвовала в жизни прихода, – сообщает Форс, раскачиваясь с пятки на носок. – Она красиво пела, – говорит он и наклоняется к надгробию. – Неисповедимы пути Господни, раз он забирает к себе кого-то настолько юного, – продолжает пастор, а Саана внимательно наблюдает за его поведением. Ищет на его лице намек на тоску или скорбь.

– Мне пора, – говорит Саана и покидает кладбище почти бегом, не давая пастору возможности сказать или спросить о чем-то еще.

Если тетино замечание справедливо, значит, Форс тогда проследил за Сааной до самого дома. Если ему не терпелось узнать, где она живет, – что ж, теперь знает. Но что именно дает ему это знание?

Саана шагает к дороге по кладбищенской тропе, усеянной хвоинками. Изящная старинная ограда из камня охраняет мертвых. Саана оглядывается назад. Пастор до сих пор возвышается над Хелениной могилой, однако взгляд его прикован к Саане.

Два часа спустя Саана насыпает в кофе чуть-чуть сахара – на кончике чайной ложечки. Тетя организовала кофейный перерыв во дворе. Они замечательно устроились в тени яблони, поставив на старый каменный столик изящные кофейные чашечки «Майсема» и сливочник фирмы «Арабиа». Саана в восторге от этих импровизированных кофейных посиделок и с удовольствием наполняет маленькую чашечку снова и снова.

Саана тепло улыбается тете, отрезая себе уже второй кусок черничного пирога. Она старается есть аккуратно: не хотелось бы, чтобы черника попала на скатерть «Маримекко». Побывавшая в духовке ягодная кашица так и норовит запачкать все вокруг, но страдают от этого в основном пальцы. Саана почти мурлычет от бесподобного вкуса. Прямо сейчас ей хочется кричать от счастья. На дворе лето, она сидит с Инкери посреди сада и лакомится любимым пирогом. Авралы и дедлайны остались в прошлом, как и вызванные ими бессонные ночи, как и сердце, сходящее с ума от количества кофе. И Ян. Они еще в самом начале, и хочется быть оптимисткой, наслаждаться предвкушением. Неужели именно такой видят жизнь те, кто по-настоящему ее проживает? Вся по уши в чернике, Саана счастлива.

Занося посуду в дом, Саана решает потом выйти прогуляться. Сложно усидеть в четырех стенах, когда изнутри распирает от мыслей о Яне.

Инкери посмеивается, видя, как племянница в сотый раз бросает взгляд на экран мобильного. Саана корчит тете рожицу и направляется к дороге через двор. Почему Ян до сих пор не позвонил? Как ему та ночь? Разволновавшись, Саана принимается грызть ноготь на большом пальце. И наконец звонит телефон.

– М-м-да? – Саана нажимает на зеленую кнопочку и призывает на помощь всю оставшуюся в ней беззаботность. Кто тут постоянно думает о Яне? Никто.

– Привет, женщина, – говорит Ян, и Саана не в силах сдержать очередную идиотскую улыбку. Звука его голоса достаточно для полного размягчения мозга. Саана ощущает себя подростком. Гипнотический мужской тембр проникает ей под кожу, вызывая массовый забег мурашек по всем частям тела.

Они обсуждают мелочи буднего дня. Ян говорит о дурдоме на работе, которому пока не видно конца и края. И все-таки разговор с Яном успокаивает, дарит Саане целых семь с половиной минут, свободных от тоски по мужчине. Они трижды пытаются распрощаться, пока Яна на самом деле что-то не отвлекает. Они считают до трех и одновременно завершают вызов.

Саана кладет телефон в карман, любуясь окружающим ее летним пейзажем. Обочины дороги усыпаны цветами – Саана сразу видит клевер, иван-чай, колокольчики, лесной купырь и тысячелистник. Ей хочется собрать букет. Многие ее знакомые уже выложили в «Инстаграм» фотографии букетиков полевых цветов, но Саане приятнее собрать такой для себя, не для соцсетей. Ее завораживают пурпурные цветы иван-чая и лиловые колокольчики, их она и делает основой композиции. Лето – сплошная цветочная лавочка.

Сидя с цветами на корточках, Саана вдруг замечает вдалеке белый автомобиль. Он движется слишком быстро для этих краев. Проходит какое-то время, прежде чем Саана понимает: машина частично едет по обочине – и прямо на нее. Саана пулей сбегает в кювет. Кажется, будто кто-то вдавил педаль газа, нацелившись специально на нее. Как ни в чем не бывало, автомобиль сворачивает с обочины и продолжает путь по дороге на такой скорости, что из-за пыли и гневно подскакивающих в воздух камушков почти ничего не видно. Саана ошарашенно таращится на белую машину. Что это было? Опять фантазия разыгралась или кто-то действительно пытался ее задавить?

ЛЕТО 1989, ХАРТОЛА

То было тайное знание, принадлежавшее, однако, всем. Оно распространялось подобно огоньку. Тихо тлело, но могло вспыхнуть, если кто-то подкидывал дров. И знание это добралось до Хелены. Среди тех, кто сегодня собрался, были не все. Существовал некий внутренний круг, куда попадали исключительно по приглашению. Последнее слово было за рыженькой вожатой. Приглашали только тех, кто способен стать хранителем тайны.

Сегодня вожатые порадовали своих подопечных пивом. Стараниями старших братьев и недобросовестных взрослых – завсегдатаев местного бара – у несовершеннолетних частенько оказывались сигареты, водка и сидр. Хелена наблюдала за тем, как ребята крутились около парнишки, подобно шершням. Восхитительный оратор оказался еще и ловким контрабандистом. Расположения парня добивались массово, прибегая для этого к самым авантюрным и беспечным уловкам, пытались завоевать его внимание сальными шуточками – безуспешно. Парень отмахивался от шершней. В конце концов он отошел от группы и направился к Хелене.

– Не желает ли девушка немного пива?

Хелена почувствовала, с каким наслаждением наблюдает за вытянувшимися лицами всех остальных, но на своем постаралась удержать благородно-нейтральное выражение.

– Благодарю, – сказала она, приняв бутылку из рук парня. Больше Хелена ничего ему не сказала, скованная жадными взглядами со стороны.

Прихлебывая противное теплое пиво, Хелена издалека посматривала на парня, бредущего к своим шершням. Самая красивая и популярная из вожатых пила сидр, зажав пальцами нос, и делала вид, что ее сейчас вырвет. Издав несколько смешных звуков, она встряхнула своей шикарной рыжей гривой, самодовольно оглянулась по сторонам и надула губки.

Казалось, девушка сознательно играла на публику. Просто ее игра была более зрелой, нежели у остальных. В итоге своего она добилась, и вечером внимание буквально обрушилось на нее.

Внезапно случилось ужасное. Они попались. Каждый. Хелена с упавшим сердцем видела, как из темноты выплыл стройный силуэт их пастора. От страха она буквально приросла к месту и уже приготовилась выслушивать нотации. Вы, мол, пьяницы и раздолбаи. Грешники. Однако ничего подобного не произошло.

Спиртное молниеносно скрылось за спинами «грешников», сигареты полетели в костер. Лишь рыжеволосая девушка заливисто хохотала, откинув голову назад и крепко вцепившись в горлышко бутылки из-под сидра. Хелене было известно, какая слава у этой девушки. Что ничего толкового из нее не выйдет, потому что папа – беспросветный алкаш.

– И что же предстало пред моими старыми очами, – иронично начал пастор, и все затаили дыхание. – То, что тут умеют веселиться. Это хорошо! Веселье – часть взросления, – сообщил он, ко всеобщему удивлению, и направился прямиком к костру и рыженькой вожатой. – А вот тебе уже пора на боковую, – сказал он и решительно взял девушку за плечо. Та хотела было вырваться, но перевела взгляд на того, кто в нее вцепился, и пьяно заулыбалась. Похоже, пронесло.

Пастор с девушкой ушли, а остальные спокойно продолжили веселиться у костра.

Хелена задумалась о священнике, красивом мужчине, по которому вздыхали все девчонки. Он то и дело веселил молодежь, а в своем черном поло был похож на кинозвезду. Получается, пастор и впрямь относился к девушкам-вожатым как к взрослым? Мужчине было где-то около тридцати. Наблюдая за тем, как рыженькая повисла на его руке, Хелена заметила, что смотрит не одна: еще одна пара глаз сосредоточенно провожала взглядом тех двоих. Парень.

Сойдясь мыслями, поняв друг друга без слов, они оставили компанию веселящихся товарищей и осторожно последовали за пастором и девушкой. Обогнули парочку домиков, где все жили на время лагеря. Двухэтажные кровати, крохотные комнатушки. Прошли мимо высоченной сосны, флагштока и беседки с мангалом, пока не очутились у самого леса. И там, оставаясь в тени, они увидели, как пастор прижал пьяную девушку к стволу дерева. Они увидели, как пастор касался шеи девушки – и ее грудь ходила ходуном от волнения.

17 ИЮЛЯ, СРЕДА, ХАРТОЛА

Телефонный звонок застает Яна на полпути к машине. Отец. Он сообщает именно то, чего Ян больше всего опасался и втайне ожидал. Только что умерла мама. Покинула их, уснула вечным сном.

Отец какое-то время просто молчит. Ян открывает дверь и обессиленно падает на сиденье водителя. Небо заволокло серостью – самое то для такой новости, кажется Яну. Он даже не пытается представить себе, каково сейчас отцу. Такое горе. Но у отца было время морально подготовиться. У Яна оно тоже было. С мамой он в последний раз виделся четыре дня назад, а до того – почти каждый день на протяжении всего лета. Ни одна встреча не обходилась без теплых объятий, они будто заранее прощались. Поэтапно. Однако пока мама была жива, они всеми способами избегали мыслей о неизбежном, мыслей о смерти. До самого конца в них теплилась надежда.

– Наблюдать воочию чью-то смерть, сидеть рядом – словами не передать, каково это, – неожиданно для Яна произносит отец. – Она не мучилась, приступов тоже не было. Просто уснула – и все.

Ян вставляет ключ в замок зажигания, но отчетливо осознает, что в таком состоянии вести не сможет.

– Ночью я кое-что понял. Что все это – естественный ход вещей. Смерть – естественна. Просто сначала человек – вот он, а потом его больше нет, – говорит отец. – Сразу понимаешь, как ты незначителен. Я вдруг увидел весь путь до конца – и стало так спокойно на душе, – продолжает он и замолкает. Ян не знает, что сказать. Отец поделился откровением. Они молча дышат в трубку.

– Я больше не страшусь конца, – добавляет отец.

Ян пообещал себе взять отпуск, когда дело будет раскрыто. Отпуск для скорби, которую Ян отважится выплеснуть. Мама болела очень долго, и теперь в голове у Яна воцарилась своеобразная ясность, он ощутил покой. Больше маму не мучают приступы боли, не изводит ожидание. Они успели наговориться с ней, погоревать и поразмышлять.

Придет время, когда Ян найдет в себе силы пережить это еще раз. Конец означает также и новое начало. Однако сейчас не подходящий для этого момент. Убийца с клеймом практически присвоил себе время Яна. Посланник смерти, как однажды выразилась Хейди, когда они засиделись в офисе до глубокой ночи. На самом деле живые не должны посвящать свое время бесконечным размышлениям о мертвых. Ян задумчиво потирает щетину. Та беззаботно растет сама по себе.

ЛЕТО 1989, ХАРТОЛА

Они условились дождаться, пока все заснут, и встретиться у здания столовой. Решили разобраться в том, что случилось с пропавшей девушкой, Лаурой Мальм. Почему это дело замалчивалось? Они собрали воедино все моменты, на которые обратил внимание парнишка-вожатый. Хотя алкоголь, выпитый у костра, затуманивал голову и ослаблял тело, глаза все еще могли четко видеть. И они принялись следить за девушками, в поведении которых проскальзывало что-то странное, – за рыжеволосой и брюнеткой.

Рыжая красавица-вожатая день ото дня становилась все тише и капризнее. Будто ее очертания со временем истончались, исчезали. Ее границы. Казалось, она осталась близка лишь с брюнеткой, вожатой с густо накрашенными глазами. Девушки перешептывались между собой в столовой, окидывая остальных каким-то оценивающим взглядом. У них была какая-то тайна на двоих?

Хелена и парень наблюдали за границей леса. Как темнота между деревьями может быть настолько густой? Присутствие парня смягчало пугающий эффект этой тьмы, делало ее менее грозной. Они обменялись сведениями. Парень сообщил, что однажды видел какие-то силуэты около усадьбы. Что показал отцу фотографию Лауры Мальм, бывшей вожатой, – и тот тихо кивнул. Да. Он видел эту девушку в районе усадьбы прямо перед исчезновением. Однако даже отец наотрез отказался говорить что-то еще. Это превращалось в какой-то замкнутый круг молчания, который невозможно разорвать.

Хелена побледнела. Ей на ум пришла та картина в усадьбе и изображенный на ней безликий мужчина в костяной короне. И угнетенные персонажи-девушки. А потом она вспомнила тот чудесный вечер. Возможно, лучший в ее жизни до сего момента.

– В районе усадьбы творится что-то нехорошее, – сказал парень, и Хелена удивленно вскинула брови. Она не могла принять эти слова. О чем он вообще?

– Барон – порядочный человек, – сказала она. – Он и мухи не обидит. Ты же сам видел, как бережно он относится к своим цветам – розам и орхидеям. И к птицам. Уточкам, цесаркам, попугайчикам и крохотным утятам, – произнесла Хелена с едва уловимой тоской в голосе.

– Возможно. Просто на его глазах происходят по-настоящему чудовищные вещи, – сказал парень.

Хелена кивнула. Она не знала, что и думать. Но вместе с ним они обязательно все выяснят.

Однажды вечером Йоханна застала их двоих. Она, понятное дело, толком не разобралась в увиденном и потому спросила у Хелены, не нужно ли придать пареньку ускорения. Хелена, хихикая, покачала головой. Она взглянула на стоящего рядом парня, и тот ответил ей улыбкой. Земля в радиусе ста метров озарилась вспышкой чувства, возникшего между ними.

И все изменилось. Теперь Хелена не хотела отходить от парня ни на шаг. Теперь, когда они обрели друг друга.

17 ИЮЛЯ, СРЕДА, ХАРТОЛА

Телефонный звонок застает Саану за чисткой яблока. На экране высвечивается: «Некий Ян».

– Приве-ет! – Саана немного нервничает. Вся потная, она стоит в своих тренировочных леггинсах с наполовину очищенным яблоком в руке. Причем яблоко тут явно лишнее: теперь для поддержания в организме жизни достаточно солнечного света и нового восхитительного чувства.

– Ты там как? – спрашивает Ян. Саана млеет от его низкого, мягкого голоса.

– Вчера какой-то придурок меня едва не переехал, – отвечает Саана и тут же спохватывается: не стоит понапрасну заставлять Яна волноваться.

– У провинциалов на трассах иногда срывает крышу, – комментирует Ян. Они неспешно разговаривают о том о сем. О беговых тропинках в районах Валлила и Виикки и о прогулках в городе. О том, насколько здорово по вечерам бегать, вместо того чтобы зависать где-нибудь с алкоголем. Саане неловко от того, какой поворот принимает их беседа: не хотелось бы излишне фантазировать о своей физической активности. Как ни крути, основное хобби Сааны – возлежание на мягоньком.

– Ну, или в нас начинает говорить возраст, – предполагает Ян, и Саане безумно приятно слышать вот это «нас». Она с удовольствием прогулялась бы с Яном по Ламмассаари. Кстати, он знаком с этим местом: часто катается на велосипеде по окрестностям Старого города. Получается, они даже успокоения ищут в одном и том же районе. Приятно думать, что Саана и Ян уже долгое время связаны друг с другом через Ламмассаари.

Внезапно оба замолкают. Саана чувствует, что Яну хочется рассказать о чем-то, излить душу.

– Мама умерла, – шепчет он. Саана слышит мелкую дрожь в его голосе.

– Соболезную. Если я могу чем-то помочь, только скажи, – говорит она, отчаянно желая оказаться сейчас рядом с Яном.

– Когда мама умерла, я стоял на опушке леса, – продолжает он сипло. – В восемь утра выбежал ненадолго послушать пение ранних пташек, и вдруг у моих ног оказался черный дрозд. 08:07. Он стоял на границе между травой и песчаной дорожкой. Внимательно оглядывался по сторонам. И потом посмотрел на меня – осознанно, понимающе так. Будто прилетел сказать, что все хорошо, – говорит Ян и замолкает.

Саана почти не дышит.

– Думаешь, я того? – спрашивает Ян и тихонько хмыкает.

– Нет, конечно, – Саана пытается голосом передать все свое сочувствие, поделиться силой. – Ты сейчас где? Я приду, – решительно заявляет она. Еще свежи воспоминания о дне, когда умерла ее мама. О том, как хотелось оттолкнуть других, отдалиться от них, и в то же время кому-нибудь выплакаться.

Саана нежно перебирает волосы Яна. Они уже какое-то время просто сидят в тишине. Она – на переднем пассажирском сиденье, он – на месте водителя, положив голову Саане на колени. Она просто гладит его, не говоря ни слова, потому что слов до сих пор нет. Да и кому они сейчас нужны. Время слов наступит потом.

Саана размышляет о планах Яна. Неожиданно, что он до сих пор в Хартоле. Наверное, это как-то связано со смертью банкира. Очевидно, болтовня местных об убийстве обернулась правдой, иначе зачем бы столичным детективам околачиваться в Хартоле? Но спрашивать она не будет. Они продолжают молча сидеть, пока Ян не поднимается, принявшись энергично тереть лицо.

– Спасибо, тяжело все это, – шепотом произносит он и заводит машину. – Тебя куда-нибудь подбросить? – спрашивает он куда более уверенным тоном. – Мне, в принципе, по пути. Поеду в Хельсинки к отцу.

Саана восхищенно наблюдает за мужчиной. Даже в таком состоянии он красив. И силен. Еще мгновение назад был так слаб и беззащитен, а сейчас преисполнен решимости.

– Ну, раз сам предложил, отвези меня к тете, пожалуйста. Адрес помнишь? – смущенно спрашивает Саана. Она чувствует, что Ян пока выжидает. Что он включил рабочий режим и хочет того же от Сааны. Она расслабленно откидывается на спинку сиденья и, сбитая с толку, опять не знает, чем обернутся их отношения.

Вечером Ян останавливает велосипед на пляже Хернесаари и потирает виски. В голове звенит от слез. Отец все организовал сам. Простился с мамой и проводил ее в лучший мир. Ян счастлив, что отец смог разделить с мамой последние минуты ее жизни.

Глаза распухли, голова раскалывается – и все же он бодр, как уже давно не был. Чувства обострились. Вернулась прежняя наблюдательность. Словно до этого момента Ян жил в полусне.

Он гонит на велосипеде, пытаясь оторваться от бездонной скорби. Хернесаари полнится отзвуками нежного поплескивания воды и волн, мягко обивающих береговые камни. Порывы холодного ветра хлещут по щекам, обдавая запахами соли и водорослей. Вдалеке виднеется Пихлаясаари. Беспокойство, охватившее Яна, похоже, не собирается покидать его – даже велопрогулка оказалась бессильна. Изнутри Яна распирают избыточность и в то же время недостаточность всего происходящего.

Быстрый взгляд на телефон – ничего. Он продолжает путь. Из Хернесаари в Руохолахти, оттуда – на трассу Баана и к заливу Тееле. Пересекая железнодорожный мост около Линнунлаулу, Ян чувствует, как скрип путей заполняет собой всю его голову. В Каллио слух цепляется за радостный детский смех, за музыку, урывками доносящуюся из открытых окон проезжающих мимо автомобилей. Обоняние вдруг тоже включается в работу, подсовывая Яну давно забытые запахи: бензина, жареного лука (в многоквартирном доме кто-то готовит), табака (курильщики на балконах), крема от загара, лета. Запах лета отложился у Яна в личной библиотеке обонятельных радостей еще в детстве. Взрослому человеку почти не под силу разложить тот или иной аромат на составляющие. Или это скорее ощущение? Обонятельный образ. Ян покупает себе полосатый фруктовый лед «Амппари». Воспоминания о детстве неразрывно связаны с мамой. Ян прогуливается, откусывая зараз одну полосочку фруктового льда. Сначала красную, потом желтую. От холода болят зубы и жжет в горле.

Позже, по дороге к отцу, Ян ощущает прохладу металлического поручня в метро, трещинки на старых пластиковых оболочках перил эскалатора на станции «Железнодорожный вокзал». Потом, поднявшись на поверхность, он чувствует нежность солнца. Раскаленный асфальт у станции метро пахнет сразу всем, что в него втоптали и плюнули: упавшими кусочками еды, жвачками, мороженым, ночной блевотиной, мочой. Около клумб приторговывают веществами. Глядя на наркоманов, хочется кинуться всем на помощь. И в то же время каждый из них опасен. Глаза блестят, поведение непредсказуемое.

Ян сосредотачивается на мыслях о работе и раскладывает по полочкам расследование убийств с клеймом. Когда идешь, мозг разворачивает перед глазами такие картины, которые никогда не увидишь, сидя на месте. В сознании мелькают детали дела. Труп Ларса, список владельцев микроавтобуса, кандидаты на роль третьего короля, хартольский пастор, Юлия. Работе удается потеснить мысли о маме, но Саана продолжает то и дело всплывать в голове. Просто она другая. Не такая, как женщины, которых он встречал ранее. Это некоторым образом все усложняет, рождает страх. Ян понимает, что снова улыбается, стоит лишь попытаться не думать о Саане. Пугает то, как он позволил себе быть с ней таким слабым, таким беззащитным и полным скорби.

18 ИЮЛЯ, ЧЕТВЕРГ, ХАРТОЛА

Юлия выходит во двор взять из почтового ящика «Хесари». На кухне, с газетой под мышкой, она щедро наливает себе воды и выжимает туда половину лимона. Накачиваясь жидкостью, Юлия просматривает утренние заголовки, однако взгляд скользит сквозь буквы.