Текст книги "Когда умирает король"

Автор книги: Элина Бакман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 26 страниц)

– А как ты смотришь… – начинает Ян.

– На что? – нетерпеливо спрашивает Саана.

– На то, чтобы пропустить по стаканчику мохито где-нибудь в Каллио? – предлагает он, а Саана до сих пор не может поверить в такие предложения, поступающие от таких вот мужчин – и конкретно ей.

Они выпивают по два мохито в баре «Муста Кисса». Когда голод все-таки настигает обоих, идут в ресторан «Лемон Грасс», где уплетают красный карри с курицей. Они бесцельно бродят по улочкам, держась за руки. Колмас-линья, Кастренинкату, Каарленкату, Кархупуйсто, Портханинкату, Портханинринне, Токоинлахти. Саана чувствует энергию и тепло, которые перетекают в нее через ладонь Яна. Держать мужчину за руку – восхитительно. Время от времени они разъединяются, смеясь от неловкости: ладони становятся слишком потными. Ян предлагает Саане выбрать следующее место. На ум сразу приходит ресторан «Юттутупа»^[62], ведь им явно есть о чем переговорить, но шутку про переговоры приходится опустить – не время еще для такого. Они наслаждаются холодным пивом в «Юттутупе», и Ян интересуется, не хочет ли Саана зайти опять в «Рютми». Про себя она просто светится от счастья, надеясь, что хотя бы часть этого свечения заметна Яну.

Незаметно пробило два часа ночи. На улице на удивление светло. Саана пожирает Яна глазами.

– А как ты смотришь… – говорит он с легкой ухмылкой.

– На что? – отвечает Саана, глупо хихикая.

– На то, чтобы вскарабкаться на крышу, пропустить там пару стаканчиков чего-нибудь и встретить рассвет? – предлагает Ян. – В моем доме туда можно забраться через окно чердака. На самой крыше есть ровное местечко, где я люблю сидеть. Ну и вид там такой, что словами не передать.

– Так и быть, уговорил, – говорит Саана.

Боже, как прекрасно быть живой.

Они решают заскочить к Яну, чтобы тот взял у себя красное вино и пару одноразовых стаканчиков. Яну приходит в голову, что не помешает и плед. Саана смущенно улыбается, топчась в общем коридоре. Не знает, где лучше встать. Дверь в квартиру Яна приоткрыта. Саана прислоняется к дверной раме, будто прокрадываясь взглядом в пространство прихожей Яна. Она чувствует себя вампиром, которому необходимо специальное приглашение, иначе не войдет. В общем коридоре автоматически гаснет свет, и Саана на ощупь находит оранжевый выключатель, после чего тут же возвращается на исходное место у двери. От квартиры мужчины исходит едва уловимый запах еды. Саана слегка принюхивается к спортивной сумке, лежащей на полу в прихожей, – ароматы те еще, хотя и слабенькие.

Бросая друг на друга робкие взгляды, они подходят к лифту и едут на шестнадцатый этаж, откуда поднимаются еще немного пешком, к чердаку. Там Ян берет Саану за руку. Ночной ветер посвистывает в чердачных щелях. Они выходят на воздух. Повсюду тишина. Саана устраивается на возвышении, Ян наполняет стаканчики вином. Они молчаливо любуются ночным пейзажем, по чуть-чуть отпивая. Ян снова дотрагивается до Сааниной руки, и Саане страшно опять опозориться и вспотеть. Прикосновение мужчины прожигает каждую клеточку ее кожи. Пейзаж, раскинувшийся над крышами, невообразимо прекрасен. Они не говорят ни слова, но это приятное молчание, в нем нет ни капли неловкости. Саана покусывает краешек стаканчика, пока в нем не появляется трещинка и ей не приходится спешно выпить остатки вина. На пальцы проливается совсем чуть-чуть. За крышами уже видны рассветные лучики, и Саана с Яном воображают, как нормальные люди скоро начнут просыпаться, заплетающимися со сна ногами тащиться на кухню и включать кофеварки. А они вдвоем тут, наверху, на крыше, на сумрачном пересечении приходящего и уходящего хмелька, эффект которого они усугубляют, сидя рядом друг с другом.

– Как думаешь, вот когда именно наступает момент, при котором бесячий весенний дождина вдруг становится летним дождем, благословением природы? – спрашивает Саана, и Ян взрывается хохотом.

Утреннее солнце купает город в оттенках розового и золотого. Ян наклоняет голову и улыбается, любуясь Сааной. Та, в свою очередь, чувствует себя свидетельницей чего-то идеального. Нежных утренних лучиков, свет от которых обрамляет голову Яна так, как надо. Его волос, подсвеченных зарей, его совершенного лица. На долю секунды Саане удается взглянуть на себя глазами мужчины – и она красива, она таинственна, она восхитительна.

В 06:18 они едут вниз на лифте. Саана чувствует, что они с Яном смотрят друг на друга поочередно, ловя момент, когда это якобы незаметно. Саана думает, стоит ли поддаться чувствам, прижаться к Яну и поцеловать его глубоко и страстно. Хочется до безумия. Однако она так и стоит, не в силах даже шелохнуться. Ее будто пригвоздили к месту. С Яном, похоже, происходит нечто подобное, и они вместе слушают приглушенное урчание лифта. «Щелк» – и приехали. Мужчина открывает скрипучую решетку, затем дверь старого лифта. По-джентльменски пропускает Саану вперед. Они прощаются, стоя у подъезда в самом сердце зарождающегося утра. Будь Саана посмелее, она сказала бы еще раз: «А как ты смотришь?..»

Ян неотрывно любуется женщиной. Потом он аккуратно убирает с ее лица попавшие на глаза пряди волос – дует довольно сильный ветер. А потом… Потом – ничего. Даже теперь – никакого поцелуя. Они прощаются друг с другом, боясь вздохнуть.

Дожидаясь трамвая, Саана начинает мало-помалу ощущать накатывающий на нее сон. Ее лицо еще помнит прикосновения Яна. Наверное, она не смогла бы заснуть, даже если бы валилась с ног от усталости. Низ живота скручивает от напряжения. Но тут, скорее всего, еще и голод примешался. Саана смотрит на часы: 06:33. Можно забежать домой, а потом уже сесть на автобус до Хартолы. Ее лето, ее вещи и ее расследование временно живут там.

Пробыв дома полчаса, Саана решается взглянуть на экран мобильного: ну, мало ли. Но сообщений нет. Если Ян отправит что-нибудь с утра пораньше, это сильно обнадежит. Саана заранее кладет на видное место средство от головной боли, потом идет в туалет и в душ. И снова смотрит на телефон – ничего. Один за другим распахивает она кухонные шкафчики в призрачной надежде найти хотя бы намек на еду, но натыкается только на подозрительно мягкие рисовые пирожки. Быстрый взгляд на телефон – пусто. Саана мужественно съедает рисовые пирожки, изучая расписание автобусов. Есть рейсы на 08:15 и 09:00. Если ехать, то пораньше. Она покупает билет – и тут приходит сообщение. Сердце почти выскакивает из груди. Это от Яна. «Работа не дала поспать. Эх. Но ничего. Когда снова увидимся?» Саана вздыхает – и это вздох, полный влюбленного обожания. Приглушенный куском пирожка, но все равно очень эмоциональный вздох. От сообщения Саана получает суперсилу: она подскакивает, проверяет, везде ли выключен свет и закрыты окна, – и уходит. В эту секунду она чувствует себя всемогущей и безумной. Сон – для простых смертных. Ей вообще ничего не нужно. У нее есть Дело.

Проходит три с половиной часа, автобус подъезжает к Хартоле, Саана просыпается и, еще не до конца протрезвевшая, выходит, пытаясь сориентироваться на местности. Будильник на телефоне спас ее от позорного сонного пропуска нужной остановки. Автобус трогается, оставляя Саану рассеянно стоять на месте. Она уже не помнит, какой был план. Одно можно сказать наверняка: сначала – поесть. Выбор заведений тут небольшой, и она, бодрая душой, но слабая телом, ковыляет до кафе La Kar de Mumma. Там она заказывает себе ланч – жареного лосося в соусе из шиповника и овощи – и усаживается с подносом за самый задний столик. Самое время как-нибудь легко и непринужденно ответить на то сообщение, может, даже пошутить. С момента встречи с Яном не прошло и шести часов. На лице вновь улыбка влюбленной школьницы. Саана набирает текст, поглощенная мыслями о Яне, но все-таки одним глазом посматривает на зал кафе.

Звонит колокольчик над входной дверью. Входит осанистая эффектная женщина, которую Саане не доводилось раньше видеть в Хартоле. Заинтригованная, Саана наблюдает за тем, как загорелая блондинка подходит к барной стойке, берет бутылку и жадно выпивает ее прямо на месте.

– Вот что мне было нужно, – говорит женщина продавщице. Затем она достает из сумочки банковскую карту, расплачивается и уходит из кафе так же быстро, как и пришла. Продавщица и Саана смотрят женщине вслед: взмах светлых волос, силуэт джинсовой куртки и платья в пол – все, вышла.

– Печально, конечно, – произносит продавщица, вдруг решившая убрать посуду со стола Сааны. Она явно знает о расследовании. – Семья Эскола всегда жила на широкую ногу, элита. Раздутое эго в маленьком городке, так сказать, – продолжает женщина. – А та девушка совсем молоденькой еще была, когда уехала из Хартолы, бежала от печали, – продавщица понижает голос, брови Сааны сами ползут вверх. Получается, она только что, совершенно случайно, увидела живой привет из прошлого – Йоханну, лучшую подругу Хелены.

ЛЕТО 1989, ХАРТОЛА

Двор пустовал, если не считать павлина и двух цесарок, с напыщенным видом меривших газон своими крошечными шажками. Хелена робко обошла птиц и остановилась у входной двери усадьбы, которая отворилась за мгновение до стука.

– Кто-нибудь видел, как ты сюда идешь? – спросил барон и воровато оглядел участок двора через дверной проем.

Хелена покачала головой.

– Хорошо, – сказал барон, приглашая Хелену войти. – Не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

– Что-нибудь? – Хелена была слегка ошарашена, но все же нашла в себе силы на вежливую улыбку.

– В жизни бывает и хорошее, и плохое. Коскипяя не исключение, здесь тоже всякому найдется место, – ответил барон и снова включил музыку.

Немного поколебавшись, Хелена решила остаться. Барон сообщил, что в честь ее визита он сходит в погреб за каким-то восхитительным вином, и Хелена, сбитая с толку, осталась дожидаться барона – одна в прекрасной гостиной. Она чувствовала неловкость из-за того, что посмела прийти в усадьбу без предупреждения. Однако барон, казалось, был рад ее появлению, хотя и вел себя довольно странно. Что же он теперь думает о Хелене? Что она гостья или нарушительница его покоя?

Барон все не возвращался, и Хелена решила подняться и побродить по дому. Она ступала по комнатам неслышно, с трепетом. Все двери были нараспашку. Хелена на всякий случай окликнула пустоту. Свое любопытство она попыталась облагородить якобы какими-то поисками – интересно, чего именно? Пустота ей, разумеется, не ответила. Разгуливая по усадьбе, Хелена ощущала себя исследовательницей. Любопытной и питающей уважение к предмету исследования. Она впитывала в себя восхитительную атмосферу этого места и с замиранием сердца переходила из комнаты в комнату. Сложно было вообразить себе, каково это – жить в подобной красоте. Хелена представила себя владелицей этого дома. Преодолев возникшие было сомнения, она решила-таки войти в спальню. Продолжая на всякий случай окликать барона, Хелена открыла дверь спальни пошире и вошла внутрь. Она с нежностью провела по шелковому покрывалу и в немом восхищении уставилась на огромную люстру. На стене, прямо над изголовьем кровати, висел олений череп. Хелена посмотрела в черные провалы на месте глаз. Они посмотрели в ответ.

Хелена уже была готова запрыгнуть на кровать, когда вблизи внезапно раздались шаги – и она в ужасе застыла на месте.

Ян беспокойно меряет шагами офис. Его мысли попеременно занимают то Саана, то Йоханна Эскола. В уставшем мозге все перепуталось, и Яну стоит больших усилий не думать о минувшем свидании, а сконцентрироваться на деле.

13 ИЮЛЯ, СУББОТА, ХЕЛЬСИНКИ

Новое имя Йоханны Эскола – Юлия. Сейчас она живет в Хельсинки, в прошлом жила в Брисбене больше пятнадцати лет. У женщины отсутствует алиби. Неизвестно, где она была в момент смерти отца, но есть подтверждение тому, что немного ранее в тот вечер она отрабатывала смену в «Театтери». Могла ли она как-то съездить в Хартолу, совершить задуманное и вернуться обратно? В момент убийства Ларса Сундина Йоханна, то есть Юлия, точно была в «Театтери», это доказано. То, что дочь второй жертвы оказалась в одном баре с первой жертвой в ночь убийства, – совпадение? По словам Юлии, она уехала домой сразу после закрытия ресторана, но никто не может это подтвердить.

Ян вспоминает выражение лица женщины, когда та увидела фотографии, найденные у ее покойного отца. Она смотрела холодно, твердо, будто покрылась броней, разыгрывала для Яна представление. Он не думает, что Юлия была на фотографиях, но что насчет ее подруг? Послужило бы такое достаточным мотивом для серии убийств?

Придя домой, Ян первым делом направляется в ванную и снимает с себя почти сросшиеся с телом джинсы и футболку. Когда он выпускает, наконец, телефон из рук и садится на диван перевести дыхание, к горлу подступают первые слезы. Их не сдержать. Со слезами из него выплескиваются и воспоминания. Это подобно цунами. Ян не в силах справиться с гнетом. За последние месяцы он часто проведывал маму. Сначала в женской клинике, потом в хосписе «Терхокоти». Несмотря ни на что, это были хорошие месяцы. Со временем они с мамой научились открыто говорить о чувствах. Успели сказать друг другу много важного, наверстывая годы недомолвок. И все-таки Ян чувствует, что времени не хватает, что нужно торопиться. Он споласкивает лицо холодной водой и берет себя в руки.

Такси отвозит Яна в «Терхокоти». По пути он понимает, что заплатил бы любую цену за возможность не знать адрес хосписа.

13 ИЮЛЯ, СУББОТА, ХАРТОЛА

Из La Kar de Mumma Саана направляется прямиком в центр. Вот уже показалась и мрачная церковь с обширным кладбищем. Саана делает глубокий вдох и идет к могилам – успокоиться. Йоханна Эскола вернулась в родные края, вот это да. Конечно, это не повод сразу накидываться с расспросами, нужно дать время на оплакивание отца. В кафе от женщины пахнуло силой и холодком.

Саана окидывает взглядом могилы. У некоторых крестов и памятников лежат свежие цветы. Есть в этом что-то успокаивающее, незыблемое. Цветы предназначены образам тех, кто давно умер. В глазах скорбящих мертвецы остаются такими, какими их хотят помнить. Как же все субъективно, в итоге-то. Можно ли вообще за время жизни по-настоящему узнать другого человека?

Ноги снова останавливаются у могилы Хелены, и Саана разглядывает появившуюся на камне каллу, как вдруг чей-то голос вторгается в ее размышления.

– Добрый день, – произносит Антти-Юхани Форс, становясь подле Сааны. В тот же момент перед глазами пролетает какое-то насекомое – муха или слепень.

– Здравствуйте, а я как раз хотела поговорить с вами, – начинает Саана. – Получается, это вы были руководителем группы Хелены Тойвио? В конфирмационном лагере, – спрашивает Саана, удивляясь уверенности в собственном голосе. Насекомое раздражает ее, кружа над головой. Так и хочется смахнуть, но сейчас лучше сконцентрироваться на разговоре.

– Да, безусловно, в те годы много раз организовывали такие лагеря, – подтверждает Форс и ждет, что будет дальше.

– А в более ранние годы? – осторожно интересуется Саана.

Антти-Юхани Форс подошел слишком близко. Он стоит почти вплотную к женщине, будто никогда не слышал о личном пространстве – один метр в любую из сторон, между прочим.

– И тогда тоже. Я служу в этой церкви с 1983 года и с того времени ежегодно выступаю в качестве руководителя конфирмационного лагеря, – сдержанно кивает Форс.

– Лаура Мальм, – говорит Саана. – Знакомо вам это имя? Я слышала, что девушка пропала без вести в этих краях в 1987 году.

– Знакомо ли мне это имя, – повторяет Форс и ненадолго задумывается. – Нет, имя мне ни о чем не говорит, – медленно отвечает он, и Саана понимает: вот она, возможность. Слепень сел на бедро. Быстрым, точным движением Саана прихлопывает надоевшее насекомое. На джинсах остается темное пятнышко.

Форс вздрагивает, однако вскоре продолжает:

– Вполне возможно, что эта девушка была в числе прихожан, но я не могу запомнить всех поименно.

– Неужели об исчезновении совсем не сплетничали? – спрашивает Саана. – Не сохранился ли у вас список или какой-то другой документ, где были бы перечислены все подростки и вожатые, задействованные в конфирмационных лагерях разных лет? – Саана чувствует, как недостаток сна слегка раскрепостил ее. Убрал лишние фильтры. В кои-то веки она спрашивает конкретно то, что нужно. И с вопросами еще не покончено.

Без особого энтузиазма Антти-Юхани Форс рассказывает о церковных архивах и говорит, что сделает все возможное, дабы чем-то помочь Саане, но возраст берет свое, и память уже не так хороша. Когда Саана уходит, священник задумчиво провожает ее взглядом.

РЕЧНЫЕ ДЕВЫ

Вероломный порог вызывает у местных страх и трепет, однако они, Речные девы, его тайные поклонницы. Им посулили золотые горы, и они дали обет молчания. Крещение дарует им святость, но цена этой святости – молчание. Их собственной волей было стать Речными девами. Преисполненные тишины, ученицы церковной школы сидят, склонив головы, в одной руке – камень, в другой – долото. Пальцы изодраны в кровь, но они продолжают проделывать в камнях крошечные норки, чтобы потом скормить готовые чашечники речным водам. Два жертвенных камня на влажном травяном пригорке. По одному на каждую девушку. Камни – тем, кого забрал порог.

Преисполненные тишины, совершают они паломничество к матери Хелены, просят отдать им Хеленину старую резинку для волос. Бархатную темно-синюю резинку. Они вдыхают застоявшийся, тяжелый воздух в комнате Хелены, ароматы найденных в ящичке духов «Ив Роше» и одежды, сохраняют все в своей памяти. Они снимают волосы Хелены с ее старого гребешка и наблюдают за тем, как тоненькие ниточки неспешно летят на ковер. Ясный, прозрачный свет едва зародившейся осени проникает в комнату через арочное окошко, обнажая царящую повсюду скорбь. Они легонько прикасаются к ткани декоративных подушечек Хелены, к корешкам книг и под кроватью находят коробку, где покоятся дневники Хелены. В полном молчании читают они эти записи, ища то, что подтолкнуло Хелену к смерти. Они аккуратно вынимают последний из дневников, передают его из рук в руки, вдыхают по очереди его запах и кивают друг другу, выказывая полнейшее взаимопонимание. Дневник пропитан тайной. Наконец нашлась ниточка, связывающая их с Хеленой. Они поделят Хеленины записи, которые не принадлежат полиции, не принадлежат хищникам. Их объединяет тайна, идущая по пятам, дышащая в затылок по ночам, за завтраком, на пути в школу, в скучных домашних заданиях и вечерами, когда время ложиться спать. И эту тайну у них никто не отнимет.

Они красят глаза черной краской, облачаются в белое и одна за другой едут по песчаной дороге на велосипедах. Они пьют горькое яблочное вино и кривятся, вспоминая о мальчиках и мужчинах, стремящихся разглядеть их обнаженную кожу сквозь тонкие одежды. Они поднимают в воздух средние пальцы и едут еще стремительнее. Они попробовали все. И больше никогда не будут. Они звонят в чужие дома, молча дышат и затем бросают трубку. Они прокалывают шины этим напыщенным индюкам, режут ножами резину и со смехом убегают в нежные объятия летней ночи.

Днем они тише воды, ниже травы. Серые воробушки, чирикающие под дудки учителей и родителей. Но по вечерам и на выходных они собираются вместе на одном и том же тайном месте. Они кланяются алтарю, объединяют силы и становятся куда могущественнее, чем поодиночке. Они пытаются приручить черных дроздов. Они бегут за бабочками-траурницами, воображая себя на их месте. Они пьют яблочное вино, принося его в жертву тем, кто покинул их круг. Поминают. Они огромны, они сильны, они загадочны, они меланхоличны, они помнят о клятве и помнят о девушках, которых остальные уже давно позабыли. Иногда, когда поблизости нет посторонних, они погружаются в воду, ведь они – Речные девы. Огненно-рыжая, иссиня-черная и исчезнувшая, светлая как лен.

13 ИЮЛЯ, СУББОТА, ХАРТОЛА

– Ты заметила, что дошла до дома не одна? – спрашивает тетя, поднимая голову от куста картошки.

– В каком смысле? – Саана сбита с толку. Она только ступила на двор и еще не успела заметить в саду тетю.

– Мужчина в машине немного напоминал пастора, – сообщает тетя, вновь погружаясь в прополку грядки.

Содрогнувшись, Саана оглядывается назад, на дорогу. Звук мотора неподалеку – послышался или нет? Саана не уверена, что тетя говорит серьезно. Дорога пуста. Людей нигде нет.

Саана проходит в дом и ненадолго садится на кухне. Ей тут очень нравится: кухня обставлена немного замысловато, во французском стиле, и оригинально сочетает в себе элементы старины и современности. Когда Саана была совсем ребенком, эта кухня своими ароматами и атмосферой безмятежности быстро завоевала детское сердечко. В углу красуется старинная чугунная пекарная печь, но у нее есть и достойный конкурент – чудесный крестьянский стол. Саана помнит, как любила в детстве заползать под него, в «домик», изучать порожденные временем трещинки в столешнице и поглаживать обветшалую древесину. Еще она обожала старый шкаф для посуды, ставший прибежищем для всех плошечек, тарелочек и чашечек, собранных тетей за многие годы. Саана заметила, что тетя питает особую любовь к арабской посуде: ее в доме становится все больше. Если в кухонные шкафчики помещается не все, на помощь приходит сервант в коридоре. И хотя очень многое на кухне может похвастаться пережитым столетним юбилеем, на новую и современную духовку тетя решила не скупиться. А тающие на языке кулинарные шедевры рождаются на газовой плите.

В один прекрасный день, когда Саана по-настоящему осядет где-нибудь, у нее будет такая же восхитительная кухня – по крайней мере, в мечтах.

Нужно переодеться во что-то поудобнее, и Саана поднимается к себе наверх. Ноги будто налились свинцом из-за ее недосыпа. На втором этаже одну из коридорных стен украшает маленькая картина с лисичкой. В голове Сааны тут же вспыхивает воспоминание из детства. Она идет своими крошечными босыми ножками по дощатому полу, наверху застоялся теплый воздух, на стене висит картина с лисичкой. Лисьи глаза-бусинки пронзительно смотрят. Саана останавливается у картины и легонько касается поверхности полотна кончиками пальцев. Кажется, будто она может услышать доносящиеся с нижнего этажа голоса взрослых, звуки семейных торжеств. На языке ощущается фруктовый вкус напитка Лоухисаари^[63], который тетя только-только смешала, – его так приятно потягивать через трубочку, сидя на садовых качелях. Саана присматривается к лисичке, притаившейся у самого входа в еловый лес. Тетя как-то упомянула о том, что это подарок одного старого друга. Саана находит подпись. Черные буквы едва прослеживаются на фоне темно-зеленого мха: «Król».

Саана принимается перебирать одежду, образовавшую на кресле некоторое подобие тряпичной свалки. Домашних штанов нет – наверняка в стирке. Краем глаза она замечает, что на прикроватном столике что-то неуловимо изменилось: будто вещи лежат немного по-другому. Негативы и копии статьи теперь на самом верху, хотя до этого точно хранились между страничками блокнота. Озадаченная, Саана возвращается вниз. Вскоре со стороны веранды доносится грохот: там хозяйничает тетя.

Проведенные с Инкери недели научили Саану мастерски определять на слух, чем именно занята тетя. Судя по всему, сначала та заносит на веранду резиновые сапоги и заходит в дом. Потом моет руки в ванной лавандовым мылом и переодевается, сменив садовый костюм на домашнее платье. Саана ставит чайник, потому что именно это захочет сделать тетя, когда ворвется на кухню, источая энергию повозившегося в земле садовода-любителя.

Саана дарит тете улыбку. На Инкери надето одно из платьев «Маримекко»^[64], со временем оно полиняло от частых тетиных прогулок. В детстве Саана думала, что в каждом из кармашков этого платья кроется по маленькому сюрпризику. Вода вскипает, и тетя наливает дымящийся кипяток в большущую чайную чашку с розочками, куда тут же кидает пару листиков черной смородины. Так рождается тетин фирменный напиток – черносмородиновый чай.

– Ну и?.. – начинает тетя, приземляясь на стул с чашкой чая. – Почему у меня такое ощущение, что у тебя что-то случилось? – спрашивает она, пристально глядя на Саану: ищет подтверждение своим догадкам.

Пытаясь придать лицу максимально теплое и непринужденное выражение, Саана протягивает Инкери баночку меда. Она нервно постукивает ногтями по столешнице, после чего все же решает не молчать.

– Я встретила одного очень интересного человека, – проговаривается она, и на миг воцаряется приятная, мягкая тишина.

Тетя улыбается, добавляет в чай немного меда и начинает размеренно и плавно его помешивать.

– Я постелила тебе свежие простыни.

Саана благодарит и мысленно задается вопросом: именно тогда Инкери и порылась в ее вещах, в ее записях?

– Я рада за тебя, – произносит тетя с хитрым прищуром. – И кто же этот интересный человек?

– Ой, можно я не буду рассказывать? Пока что, – говорит Саана.

Ей кажется, что, если взять и все сразу выложить, волшебство рассеется.

ЛЕТО 1989, ХАРТОЛА

Хелена обернулась и с ужасом воззрилась на дверь. Она ожидала увидеть кого-то в проеме и уже лихорадочно обдумывала объяснение своему поведению, тому, что она стоит в спальне барона. Однако стоило ей обнаружить источник шума, как тут же захотелось истерично рассмеяться – от облегчения, смешанного с пережитым страхом. Мама-утка и четыре утенка гордо прошлепали в комнату.

– Привет, милашки, – прошептала Хелена утиному семейству и на цыпочках пошла к двери. Притрагиваться к постели ей больше не хотелось. Желание что-то исследовать в этом доме отпало напрочь. Она всего-навсего мечтала уйти. Выйдя из спальни, Хелена изо всех сил ринулась в зал – и успела ровно к тому моменту, когда вернулся барон.

– Появился ли тот, кто заставляет твое сердце биться чаще? – поинтересовался барон.

Июльский вечер уже начал отдавать прохладой надвигающейся осени. Они сидели на веранде, наслаждаясь немецким белым вином. Понемногу Хелена привыкла ко вкусу алкоголя. Привыкла к тому, как он обволакивает голову, принося с собой радостные мысли. Она сидела здесь, вот так, втайне от своих близких, и пила вино с мужчиной вдвое старше ее. Теперь этот факт не вызывал у нее лишних вопросов или опасений. Наоборот. В усадьбе она чувствовала себя живой, чувствовала себя собой – настоящей. Откровенный вопрос барона повис в мягком, чуть прохладном вечернем воздухе, и Хелена покраснела.

– Есть один, но я не знаю, взаимно ли это, – ответила она.

Барон научил Хелену не стесняться и не скрывать своих чувств. Их стоило исследовать, высвобождать, отпускать, ведь только тогда они смогли бы поддерживать в человеке жизнь. Хелена была полна решимости. Барон подлил им еще вина. Где-то в поле раздавался стрекот сверчков.

Чуть позже тем летом в почтовый ящик семьи Тойвио кто-то бросил письмо для Хелены.

ПРИГЛАШЕНИЕ

Добро пожаловать на Венецианский карнавал в усадьбе Коскипяя 31.08.1989.

Дресс-код: вечерний наряд и карнавальная маска

Как Хелене не сойти с ума в ожидании конца лета? С того момента она, не переставая, думала о приглашении и представляла себе грядущее действо. Какой нарядной она будет. Как украсят усадьбу. Какая потрясающая атмосфера окутает этот праздник. Она, такая заурядная, оказалась одной из тех загадочных персон, которых барон ценил настолько, что пригласил к себе на карнавал.

Однажды вечером, за несколько недель до рокового праздника, Хелена пила невкусный яблочный сидр в комнате у Йоханны. Они слушали Dingo и крутили пустую бутылку из-под сладкого коктейля.

– Правда или действие? – спросила Йоханна, довольная тем, что горлышко указало на Хелену, а не на нее.

– Правда, – ответила Хелена и замерла в ожидании вопроса.

– Ты влюбилась? – выпалила Йоханна. – Если да, то в кого? – быстро добавила она и выжидающе уставилась на Хелену.

Сначала Хелена скривилась, будто от боли, но потом решила, что Йоханне-то можно и открыться.

– Да, – произнесла Хелена смущенно, однако при этом с каким-то воодушевлением.

Признаваться было приятно.

– В кого? – спросила Йоханна, нетерпеливо придвигаясь к подруге.

– Это уже два вопроса. Один за раз, – захихикала Хелена. Она сгорала от желания поведать о мире, в который удалось краешком глаза заглянуть этим летом, но все же промолчала, опасаясь того, что, если сразу рассказать, волшебство рассеется.

Они продолжили пить и подпевать звучащим из радиоприемника песням. Йоханна стащила немного виски из отцовского кабинета и со смехом рассказала, как добавила в бутылку воды, чтобы было не так заметно. Хелена восторженно разглядывала комнату подруги. У Йоханны ни в чем не было нужды. Мама Йоханны не разрешила впускать пса Нойманна в дом, так что тот остался на улице. Когда со двора послышался лай, девочки прильнули к окну, снедаемые любопытством. Они стояли, прижавшись друг к другу, и пожирали глазами улицу. Хелена почти могла почувствовать алкогольное дыхание Йоханны у своего лица. Двор пустовал. Наверное, пес просто взвился, услыхав приближение какого-нибудь животного – полевки или зайца.

Йоханна впилась в Хелену взглядом и наклонила голову. А затем, ни с того ни с сего, она подалась вперед и поцеловала подругу прямо в губы. Сначала Хелена растерялась, но потом ее медленно начал заливать гнев.

– Какого черта? – выпалила она, и Йоханна тут же отскочила на пару шагов назад.

От удивления Йоханну затрясло мелкой дрожью: теперь она понятия не имела, что делать.

– Я подумала, это… в смысле, что ты тоже… любишь… – разрыдалась Йоханна, и к Хелениному гневу стало примешиваться беспокойство.

– Йоханна, ты моя лучшая подруга, правда, лучшая-прелучшая и самая любимая, но ты не нравишься мне… вот так, – сказала Хелена и попыталась погладить Йоханну по плечу, однако та сразу же скинула с себя ее руку.

– Ну и кто тогда? – сдавленно произнесла Йоханна, и было понятно, что юлить не стоит.

– Тот, кого называют бароном, – призналась Хелена, стараясь звучать как можно непринужденнее. Стараясь выглядеть так, будто это чувство не настолько уж и глубокое.

И в ту секунду, когда ничего ужасного еще не произошло, они вдвоем стояли у Йоханны в комнате и смотрели друг на друга, словно чужие люди. Обе раскрыли свои секреты, надеясь на поддержку и понимание.

Однако во взгляде Йоханны промелькнула злая насмешка – и она расхохоталась. Казалось, этот мрачный бессмысленный смех не утихнет никогда.

13 ИЮЛЯ, СУББОТА, ХАРТОЛА

Юлия Сандерсон уверенно шагает вперед. Она здесь. В месте, откуда она родом и куда никогда не собиралась возвращаться. Все перед ее глазами кажется одновременно знакомым и каким-то чужим. Юлия узнает дорожку во двор. Гравий успел слегка измениться в цвете, но звук под ее подошвами по-прежнему тот же. Березы у дома, очертания леса – все это до боли родное. Воздух пропитан ароматами жасмина. В голове тут же вспыхивают обрывки воспоминаний о лете в детстве. О днях, которые тогда казались бесконечными, о велосипеде и дорожной пыли. О пении птичек, поселившихся на деревьях, о перемазанных в земле пальцах и загорелой коже. Березки, как и кусты гортензии, подросли, почтовый ящик и статуя ангелочка остались прежними. Подвесное кашпо у двери ей уже не знакомо.