Текст книги "Попаданка. Комедия с бытовым огоньком (СИ)"

Автор книги: Елена Саринова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Глава 21

Повестка дня…

«Российский автопром умер на Чёрной речке в тысяча девятьсот четырнадцатом году»… Прекрасно помню эту хлёсткую фразу, произнесенную Стасом более четырех лет тому назад.

Российский автопром умер на Чёрной речке… До тысяча девятьсот четырнадцатого автомобили, конечно, разные ездили по дорогам империи. Однако в основном это были привозные из-за границы студебекеры, бенцы и мерседесы. Имелись и попытки наших отечественных мастеров. К сожалению, недолгие, или в комбинациях «заграничный двигатель и шасси + кузов российский». Не чувствуя поддержки госвласти, энтузиазм наших инженеров и мастеров закономерно последовательно затухал.

Ситуация изменилась, когда в тысяча девятьсот девятом на окраине Петербурга недалеко от Черной речки открылся и заработал «Русский автомобильный завод И. П. Пузырев». Его основатель, Иван Петрович Пузырев, на счастье, являлся человеком с деньгами, знаниями и весьма нужными связями. Его целью был автомобиль, полностью собранный здесь. В итоге через два года в ворота завода выехал (и доехал до самого Парижа) первый удачливый экземпляр. Назывался он «Пузырев-28–35». И почти все комплектующие (кроме магнето, свечей и карбюраторов) изготавливались в России. Первенец получился крепким, тяжелым и с дорожным просветом, полностью соответствующим уровню наших российских дорог.

Единственный же его недостаток как раз следовал из выбранного автором непреклонного принципа импортозамещения. Стоимость! Цена любого его автомобиля в разы превышала привозные студебекеры, мерсы и бенцы.

Но, и это не меняло практически ничего! Пузырев, пользуясь личными связями, добился, таки большого заказа от власти. Если бы не этот чертов пожар восьмого января, в котором сгорела бо́льшая половина завода, а сам его создатель в сентябре скоропостижно умер…

И вот я сидела за громоздким столом в кабинете, с напротив замершим Степаном Борисовичем Костровым, и безотчетно пялилась сейчас в ажурные завитки из вензелей… Толи галлюцинация на почве недосыпа, толи… Не знаю!

– Н-не знаю… Так это же…

– Эм-м…

Всё началось с той минуты, как мы с управляющим и вездесущей ключницей после общего завтрака, в кабинете бывшего хозяина поместья трогательно бережно развернули на обтянутой зеленым сукном столешнице извлеченный из-под пыльных досок пола драненький платок. И первой высказалась за его содержимое моя ключница:

– Матерь Божья! Святые небесные мосты!

– А это что?

И мы обе, оторвав ошарашенные взгляды от резной лакированной шкатулки, свели их друг на друге.

– А это, Варварушка, все сохранившиеся драгоценности твоих предков. Матушкины и бабушкины украшения, орден Святого Николая и две медали еще от Василия Афанасьевича. И должны еще лежать батюшки твоего наградные от губернатора часы.

– Часы…

Вздохнула, вспоминая, как через кусты и коряги резво неслась с этой ношей размером со стандартный (и такой же тяжеленький) кирпич, в ночь по лесам… И как там эти часики теперь? Однако, Мавра Зотовна в следующий момент шумно выдохнула носом:

– О-ох. Ну, надо же. А я-то думала, нет этого всего уже. Столько народу здесь… Солдаты, потом похороны, после и не раз от твоего супруга всякие там люди. Не сберегла.

В этот момент миниатюрная форточка на одном из окон кабинета, вдруг звонко хлопнула, закрывшись. Мы со старушкой понятливо переглянулись в следующий момент – наш дом. И какой обидчивый! Ядреный же дым! Будто обвиненный в предполагаемой пропаже. И будем иметь это качество в виду. А вот сейчас:

– Тут еще деньги.

Рядом со шкатулкой, свернутые в толстую бомбочку, и туго перетянутые красным тоненьким шнурком, обнаружились они.

– Пятнадцать с половиной тысяч рублей, – совершенно спокойно констатировал Степан Борисович Костров. – Я их сам Трифону Аристарховичу из Карачарова за месяц до его смерти привозил. По его требованию снял все сбережения со счета. Управляющий Московского губернского собственноручно мне их выдавал. И шнурок их форменный на них. Или, Варвара Трифоновна…

– Я вам верю, – махнула в ответ управляющему своей холодною рукой. – Верю, конечно.

И протерла ей по очереди каждый глаз. Потому что перед нами, возле шкатулки и бомбочки из денег, лежали тощим веером в пять штук бумажки. Скромные… С ажурной рамочкой и защитными важными знаками. А там, среди них, этих знаков однозначно выделялся текст: «Акционерное общество открытого типа „Русскiй автомобильный заводъ И. П. Пузыревъ“. Акцiя на предъявителя в одну тысячу рублей. Адрес: С.-Петербургъ. Головинскiй переулок, 3 и 5, собственный домъ. Телефонъ 467−03. Дата и подпись И. П. Пузырева»… Мамочка моя…

– Н-не знаю… Так это же…

– Эм-м…

Мавра Зотовна из нас троих в этой странной теме неожиданно оказалась самой продвинутой и многословной:

– Батюшка твой ведь особо никому в денежных делах не доверял. Чего ты, Степан Борисыч? Я про всякие там биржи и банки. И ты же знаешь это сам! Он и в нашем Губернском держал свой вклад только после того, как его застраховал. А тут с этими мобилями… – сказала и скуксилась, как после кислого лимона. – Этот инженер ведь его хороший знакомый был. Да такой, что после его разорения и остального Трифон Аристархович даже, прости, Господи, запил. И, думаю, дело не в потерянных деньгах. К тому ж этот бесов агрегат ведь стоит. Как вложение капитала. А если бы…

– Че-его⁈ – нет, еще мгновение назад, я была уверена, что более феерично сегодня поражаться не сумею. Но, набрала в грудь воздуха и вновь осторожненько произнесла. – Чего?

Мавра Зотовна догадливо всплеснула руками:

– А ты ж и не знала!

Я прищурилась, проявляя недюжинную выдержку в купе с настойчивостью, вновь тихо повторив ей:

– И чего?

– Так на складе у пристани он до сих пор и стоит! Саму пристань тогда сожгли, а до склада не добрались! Тот… этот, как его? Ав-томо-биль! Твой батюшка его в тринадцатом году по осени купил. И ездил то пару раз всего. Селян напугал, двух кур по дороге подавил. А потом этот ав-то… бесов агрегат заглох. Не иначе, как наш отец Василий ему помолился вслед. И батюшка твой его хотел обратно по Исконе увезти на попутной барже в мастерскую у того завода. А потом, ранние морозы нагрянули, речка встала, а там после Рождества зимой случилось всё.

– И автомобиль стоит.

– Да, Варварушка, стоит, – сказала и вздохнула. – Большой такой и страшный. Я его чехлом от стога сена сверху аккуратненько накрыла. Сама.

– Сама…

И что я там еще хотела со своим управляющим по поместью обсудить?..

– Варварушка? – заботливо склонилась надо мной старушка.

– Что, Мавра Зотовна? Если у нас в амбаре самолет под чехлами, так это сразу мне… сегодня…

– Что ты? Что ты⁈. Нет там такого ничего! И ты б отдохнула, девочка. Или иди, на рояле своей с душою поиграй. А то бы с Ганной под ветерок да на балкон? Мы набросали там с утра ей перин… Варварушка?..

– Ага, я слышу. Значит, самолета нет. И слава Богу…

Глава 22

День после дождя.

(часть 1)…

Утро дня следующего хмурым рассветом очертило приникшую под ночным ливнем траву. Краски в мире сразу стали насыщеннее и гуще, воздух влажнее. А успевшая уже надоесть сухая жара, вдруг трусливо ушла. Отступила, снесённая громоздкими тучами, пригнанными свежим западным ветром.

К полудню высокое небо прояснилось и ночные лужи уже благодарно впитались в серые дорожные колеи. Серые! А был бы у нас чернозем… у-ух, развезло б по старорусской традиции.

Однако Мавра Зотовна, сощурившись на мелкие летящие облака, всё ж велела Мирону выкатывать из каретного сарая четырехместную пролётку с откидным кожаным верхом. Ну что ж, я по этому поводу в запланированную поездку на пристань взяла с собой заскучавшую Ганночку. Хотя, возможно, ребенок просто объелся. Переел пельменей с грибами. Да такими свежими. Белыми. Зажаренными Параскевой с салом и сочным репчатым луком… А торт «Наполеон» слегка отодвинут у нас. И планируется вместе с поездкой в Карачаров на завтра. Но, об этом попозже. Сейчас не вовремя.

Сейчас мы со взлохмаченным от западного ветра Мироном и Ганночкой рядом едем в пролетке на пристань. Степан Борисович труси́т сбоку на своей старенькой раскормленной вороно́й.

И пока лес вокруг, и природа, словно удивленная, голосами птиц обсуждает резкую смену погод, я, глядя на вертлявую белобрысую макушку ребенка, с аристократично полуденной леностью вспоминаю. Тема – именно этой белобрысой макушки предмет. Наш с Нифонтием поздний вчерашний диалог:

– Что ты о ней думаешь?

Улыбка непроизвольно взбодрила мое сонное от двух суток бодрствования лицо. Я, зажмурясь, долгожданно упала на большие подушки. Именно в этот момент рядом за стеной раздалось: «Колечко это было не про-остое-е. Эх, скажем, оно было золо-отое-е…». Ганна в соседних комнатах пела. Не в первый уже раз. Таясь, в полголоса, но задушевно. И, кстати, весьма недурственно с точки зрения вокала.

– Оттаивает, – пялясь в стену, моргнул зелеными глазищами черный кот-фамильяр.

Он чинно сидел на прикроватном столике у самого изголовья, напоминая собой египетскую статуэтку. Если б только не уверенный и совсем не кошачий этот светящийся взгляд.

– Ага, – я вздохнула, согласная с выводом фамильяра. – И, раз у нас появились средства, пора выполнять третье свое обещание. Думаю, надо нанять на поиски ганночкиной родни опытного человека.

– И издалека придется ему начинать, – вдруг, пропел многознающе дух.

Я вмиг подскочила на локте:

– Говори! – и, позабыв про открывшуюся недавно (среди прочих) погребную истину «Дом не даст услышать ненужное в своих стенах. Тем паче, от своей хозяйки», трусовато развернулась к стене. – Рассказывай, – вышло уже гораздо сокровенней и тише.

Нифонтий, наблюдая за развернувшейся сценой, покачал лобастой головой:

– Привыкнешь.

Ну, надо же! Какой понимающий и снисходительный.

– Да скорее б, – протянула ему в унисон. – И вообще надо найти время на всё это. На все мои ведьмовские проблемы.

– Самая твоя большая проблема на данный момент – Щучье озеро, – зевнул пренебрежительно кот. – Но, я не об этом сейчас… Наша Ганночка. Да-а. – и словно старик, облизнувшись, причмокнул.

– Я не с-старый.

– Ага. Только морщинистый и седой.

– Да я говорил уже, это, чтоб не пугать.

– Да кого? Мавру Зотовну? Мне кажется, ее даже улыбка дома в стене не испугает.

В этот самый момент на противоположной стене между блёклыми цветочками и ромбами на обоях начала проявляться несмелая, однако неимоверных размеров… улыбка… Пейзажная картина сбоку покачнулась на своем одиноком гвозде. Старый обойный клей местами тоненько затрещал… Надо бы ремонт тут. Обои на более яркие с-сменить…

– Совершенно верно, – судя по интонации, дух от подобного «домашнего шоу» тоже прибывал в полном… восторге.

Но, когда я моргнула, улыбка дома исчезла. Кот продрал горло:

– Так, о чем это я-я?.. А! Ганночка… У нее проскальзывают иногда чужие слова.

– Что значит, «чужие»? – заинтересовалась я вмиг.

– Ну, например, во сне или при увлеченности разговором.

Я, забыв про сон, подпрыгнула со своих подушек, свесив вниз с кровати голые ноги:

– Спящей не слушала, а вот… в первый наш разговор она произнесла совершенно незнакомое… «кита мочутэ». Я тогда отметила и забыла. А что же во сне? Ну, Нифонтий? – нетерпеливо глянула на кота.

Тот как-то неопределенно дернул своими плечами. Да у котов их вовсе то нет!

– Я… Во вторую ночь залечил все ее ссадины и синяки.

– Какой же ты молодец! А Мавра Зотовна с Анной изумлялись такой лихой регенерации у ребенка!

Кот скосил скромный взгляд в набежавшие сумерки за окном:

– Будет ливень… И сейчас загремит. А что слышал? «Моʹтина» несколько раз. Причем душевно так, как призыв.

– Мотина… Ни в немецком, ни в английском я слов таких не припомню. А ты?

– И я, – с апломбом хмыкнул бывший прусский прохвост. – Но, вот, знаешь, двести с лишним лет назад было такое, уж точно, самоуверенное государство. Речь Посполитая.

– Так Ганна говорила… на польском языке?

– А в государство то… – менторски продолжил, не одарив меня вниманием кот. – входили две полноправные части. Две части, моя госпожа. Польша, именующая себя «Польской Короной» и «Великое литовское княжество». Так вот, я точно знаю, что «мотина» – «мама» по-литовски, а… как ты еще говорила?

– Кита мочутэ, – кивнула нетерпеливо.

– Это на том же – только «бабушка». Значит, ребенок до какого-то времени жил именно там, в Литве, раз так шлёпает на уровне подсознания эти слова. И у нее на самом деле есть блок.

– Что у нее? – недоуменно сморщилась я.

– Память до определенного жизненного момента теперь за крепкой стеной. Может, Ганна непроизвольно во время стресса поставила блок сама. Может кто-то другой. Ты знаешь, ведьмовскую магию можно вычислить лишь сразу же, а потом, она благополучно сливается со средой.

– «Стресс», «блок», «со средой»… Ты ведь не прекратишь копаться в моей голове, – отвлеченно констатируя факт, тихо буркнула я. – Значит, ребенок…

– Из совершенно другой страны, – согласно кивнул мне с прикроватного столика кот.

– Ну-у, это двести с лишним лет тому назад Литва была «совершенно другой страной», – в раздумье взглянула я на кота. – А сейчас – часть российской империи. Ее западные губернии.

– Да ты что⁈ – без всякого стеснения, изумленно подпрыгнул на столике кот.

А мне, вдруг вспомнился бородатый и в смешном цилиндре, кучер моего супружника, Киприян. И как он одухотворенно изрёк по дороге из столицы сюда: «Несешься как по Литовскому тракту»…

* * *

Глава 23

День после дождя.

(часть 2)…

– Ее строил еще дед Трифона Аристарховича, Федор Ильич. Непоседливый был барин. Добрейшей души человек. Во-от. Как-то он вернулся с ежегодной имперской ярмарки в Нижнем и сказал: «У них 'Стрелка» и у нас «Стрелка». И почему бы тоже не построить здесь пристань!«. А до того тут, на берегу, узкий мосток и чуть подале избушка была. Во-он там, на бугорке, где сейчас стоит большой склад. На первом этаже тоже имелся складок. Сбоку лестница вверх крутая вела. На втором под крышей – дупло для сторожа и местного кладовщика, значит. Эта избушка 'дуплом» в окруʹге и звалась.

Я стояла на самом краю параллельно пришвартованного к берегу длинного корабля – его дощатой палубе, с когда-то гладко срезанными под самый корень бортами. И как эти доски под ногами не сгнили до сей поры? И какой черт меня сюда, по убогому перекидному мостику через воду понес?..

За спиной мрачно взывала к небесам косыми обгорелыми сваями бывшая «Пристань Верховцы», а ныне бывшее трагическое кострище. Смотреть на него с точки зрения хозяйственника и дельца… было сложно сейчас. Именно здесь совершенно некстати проснулся внутри дурной творческий потенциал. Со всей детской ранимостью и фантанирующей воображением душой… Бр-р-р. Как хорошо, что есть Степан Борисович Костров!

– Так там же, в Нижнем Новгороде, – стоя рядом, продолжил вещать мне именно он. – по берегам этой Стрелки, у самой ее макушки вливается в Волгу немалая разливом Ока. А у нас тут наоборот от судоходной Исконы отделяется скромненько Ручка. На многие вёрсты в обе стороны и место, и глубина, и скорость течения для пристани – самое наилучшее то…

Ага. А еще тут красиво солнечно и странно вольно сейчас. Стрекозы, треща крыльями, мелькают над самой водой. Кувшинки тихо качаются у зарослей камыша под западным ветром.

А на дальнем берегу, где-то там, за лесной полосой, раскинулись золотые поспевающие поля. И лентой среди них бежит губернский ровненький тракт. А если взмыть птицей под облака, то место это, уверена, напомнит собой широкое дерево с длинной дочерью-ветвью, где ствол – Искона, несущая на своих водах суда, а родная ветвь ее – скромная Ручка…

– Я думаю… кх-ху, – произнесла и прищурилась вверх. – думаю, на новое здание пристани надо будет повесить памятную табличку.

– Какую? – удивленно уточнил Степан Борисович Костров.

– 'Здесь, на этом месте, погиб, исполняя служебный долг, Демид… Какое у последнего здешнего сторожа было отчество и фамилия?

– Полуяныч, – дрогнувшим голосом произнесли рядом со мной. – А фамилия у него, как и у всей коренной половины села, «Верховцев» была. По традиции.

– Ага, – не выдавая изумления, весомо кивнула я строго перед собой. – Значит, «… погиб в октябре 1917-го года в схватке с бандитами, исполняя свой служебный долг, крестьянин, Демид Полуянович Верховцев».

Высокая тень моего управляющего на воде непроизвольно криво переступила с ноги на ногу и почесала подбородок рукой:

– Значит думаете, что так… Идея, госпожа… подобающая вашему роду. Но, как же запрет от властей?

– На разглашение подробности той самой ночи? – оп-па! А теперь вспыхнул праведным гневом и заискрился во мне руководитель-делец. – А я, как и остальные, клятв ни письменных, ни устных им не давала. И вообще, одно дело запугивать простой люд, а другое – имеющих статус и власть. Есть, конечно, власть гораздо выше меня, но за утрату в одну ночь троих человек, один из который мой отец, барон и хозяин этих земель, никто никаких пояснений, извинений и компенсаций не дал. Так что и я оставляю за собой право на правду.

Последнее слово вышло пафосным, улетев внезапно в фальцет. И именно им, собрав с воды всю возможную громкость, я, кажется, напугала Ганну. Ребенок в это время, сидя в траве, самозабвенно плел из желтых кувшинок венок. Цветы Ганне, скинув сапоги и закатав штаны, собрал, несомненно, Мирон. А теперь и он и девочка внезапно застыли, глядя в нашу сторону из травы…

– Я вас понял, – со всей предусмотрительностью выдохнул мой управляющий.

– И вот еще… – помахав ребенку рукой, развернулась я именно к нему. – У Демида и второго погибшего, шорника Матвея, кроме племянника Мирона есть в нашей округе родня? Если есть, выплатим им единовременную компенсацию. И в любом случае обоим поставим достойные надгробия на местах.

И вот тут при профлюбопытстве моего управляющего мог бы случиться затык – на могиле собственного «отца» я после приезда ни разу не была. И надо ситуацию исправлять. Но, вдруг, мужчина первым свернул на совершенно другую, однако весьма актуальную тему.

В результате я выяснила, чем занималась прежняя пристань и с кем. Часть данных уже была видна по бухгалтерским усадебным книгам. Однако, отношения с самими людьми, условия заключения договоров и особенно! Особенно меня интересовали странные, но долгие связи с нашими соседями из Смоленщины через пограничную Ручку. Оказывается, мы подпадали под термин «беспошлинная вода». И все из-за того, что Ручка по какой-то стародавней ошибке картографов, начиналась, якобы там. А значит, вся торговля на ней приравнивалась к смоленской. А цены у нас и у них, я вам скажу… разница явно видна. Вот и везли к нам на пристань с запада дешевую пушнину, кожу, мед и сыры. А здесь за фиксированную плату действовала отработанная система купцов-перекупщиков.

И почему бы не сделать на нашей новой пристани ярмарку в определенные дни?.. Поставить дополнительный склад, гостевой дом с трактиром, прилавочные ряды?.. Ох, мыслей много у меня. С ними мы и поднялись от берега до самых ворот длинного просторного склада.

Когда Мавра Зотовна хвалилась мне про стожный чехол, она не врала. Плотная, линялая от дождей ткань покрывала весь стоящий автомобиль. И как бы не был он одинок среди высоких стен, под двухэтажными сваями потолка, размер явственно впечатлял. А едва Мирон со Степаном Борисовичем скинули ткань, тут же прочувствовался и срок (целых шесть лет стоит!) и красота и мощь… и старая пыль. Хотя про срок я уже говорила.

Я не сказала, хоть это и может сейчас восприниматься, как левая мысль, про свое невидимое общение с котом. Да, он мог быть таким – в режиме видимости и слышимости лишь для меня. Но, обозначен тогда Нифонтий был только в роли полупрозрачного и скудно блёклого призрака…

Что я успела разглядеть в автомобиле от «Русского завода И. П. Пузырев» до (вы уже поняли) конфиденциального явления кота? Квадратные фары-фонари, клаксон с грушей-клизмой, серый открытый корпус с черными широкими платформами для ног и односторонними дверцами. По их ничтожной ширине было предельно ясно – машина создана для мужчин. Ибо дама в средней величине длинного своего платья…

– Варвара?..

… платья… не влезет никак. Потому что либо зацепится за края, либо придется задирать весь свой арьергард…

– Интересная мысль. Да ты меня слышишь, Варвара? Или мне всех досрочно удивить затейным диалогом барыни и кота? Помнится, мы решили пока не афишировать твою новую суть. И не делай такие страшные глаза. И не давай Мирону лапами хвататься за руль! Короче, вам сильно пора. Куда?.. Тут недалеко, за лесок в сторону от села. Я точно говорю и жду тебя там! Там очень интересные творятся дела именно в данную минуту.

– А-э-эм…

– Что, барыня? Да я только пальцем его и ткнул.

– Варвара Трифоновна?

– Ой, а что это тут? Какой интересный железненький флаг.

– Ганна, не трогай логотип. Он наверняка тоже пыльный. И… нам пора. Я еще хочу проехать дальше по бережку. А машине этой необходим и немедленно мастер…