Текст книги "Попаданка. Комедия с бытовым огоньком (СИ)"

Автор книги: Елена Саринова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

Глава 46

Обещания…

Покуда в мире существует «время», стабильности нам не видать. Всё изменяется: растет, плодоносит, увядает и вновь растет. Стабильна лишь цикличность жизненных процессов… К чему я?.. Выпавший снег предсказуемо растаял!

Два дня мы заключенными просидели среди чавкающих «кашами» несметных луж. А на третий я не выдержала – натянула под длинную юбку вонючие кирзовые сапоги и покатила проверять работу пристани.

Плотно застроенный пятачок местной «стрелки» встретил нас с кучером Никитой налаженностью будничных забот. У узкой грузовой платформы разгружалась баржа, пузатые просмоленные бочки катились сосредоточенными грузчиками по доскам вверх. Возле открытых складских ворот о чем-то спорили двое господ. Оба, потрясая картузами в зажатых кулаках. Паренек на подвесной скамье докрашивал небесно-голубой торец новенького здания пристани. Оно едва заметно, с ленцой покачивалось на речных волнах. И триколор на шпиле будто вздрагивал в ответ. Чуть ниже шпиля, на балконе пожилой бородач в черной форме пароходства важно протирал платочком и без того блестящий колокол на стойке.

Напротив ряда пестрящих названиями лавок терпеливо ожидали своих хозяев пара подвод и тройка экипажей. А из всех труб высокого словно терем трактира «Малый Магдебург» гостеприимно слаженно валил дымок… Как господина Кострова не хватает. Всё б рассказал, всё б записал. И он прав, пора сюда определять самостоятельного управленца.

– Ваше высокородие⁈ Варвара Трифоновна! – вот у «дитя» ресторана «Магдебург» управленец появился в первый же день.

«Седьмая вода на киселе» Илье Степановичу Трегубову, молодой и деятельный Витольд Берхаус по европейскому стандарту представлялся всем «Витольдом», без принятого отчества. Но, уважение заслужил. Вызывал подобное чувство он и у меня. Своей дотошностью, трудолюбием и умением проявлять всеобщую приветливость, избегая раболепного прогибания спины. Вот как-то искренне у него это получалось. Сейчас, стоящий на широком крыльце трактира молодой человек мне улыбался.

– Доброго дня, Витольд, – не удержала и я аристократического лоска, направившись прямиком к крыльцу.

Хотела еще юбку подтянуть. Лужи иссохли, но грязи вперемешку с прибрежной жирной глиной меж тротуарных досок еще хватало, однако вспомнила про кирзовые сапоги. Ядреный же дым!

Обернувшись, бросила последний взгляд на главный склад… Еще недавно пылко спорящие у его ворот господа теперь самоотверженно трясли друг другу руки… Жизнь. Красота!

– Варвара Трифоновна, добро пожаловать на «картафэлсу»! – в продолжении улыбки оголились почти все зубы управляющего местной кухней. – Только вы не подумайте! – одной рукой распахивая дверь, другую горячо приложил Витольд к тощей груди.

Я замерла на ступенях, подыгрывая, и вскинула брови:

– И о чем же?

– О, Варвара Трифоновна, – качая головой, баритоном пропел мне молодой человек. – В этом картафэлсу, вкуснейшем супчике-пюре, как и оговорено, хоть один, да продаваемый на нашей пристани ингредиент. Копченая колбаска!

Честное слово, будто сам мне загадку загадал и тут же сам нетерпеливо ответил. Хотя:

– И откуда же она?

Витольд отступил на шаг, пропуская даму в яркость зала и приветливые кухонные ароматы, и едва не в спину выпалил:

– От милостивой Зои из хатанкинского Дома.

А я едва не ляпнула удивленное: «Да?»… А ведь действительно, Отец Василий говорил! После прошлой службы за традиционным чаем рассказывал, точнее, отчитывался о происходящих в Доме трудолюбия делах.

И главная перемена в том, что после ухода ко мне всех пятерых мужчин вместе с кухаркой, тесная зоина изба приняла аж восьмерых. Всех их подобрали с берега на свою баржу по пути наши смоленские друзья. Вязьма! Да, семеро точно были из ее ближних окрестностей и бывших рабочих разорившегося цеха «Вязьменских колбас». «Колбасы» вместе с людьми «списали» за хозяйские игральные долги.

И вот тогда у нашего деятельного Батюшки и возникла идея поставить подобный цех в Хатанках и собрать туда весь обездоленный судьбою местный люд. Мои регулярные вложения по сто пятьдесят рублей такой размах, конечно бы, не окупили. Однако, разбойничий озерный клад – вполне.

Я, как и обещала, не вмешиваюсь в благотворительные дела. Ведь выяснила ж для себя, что Батюшка у нас психолог. Значит, не одарит ошибочной заботой явных лодырей и «обездоленных судьбой» воров. К тому же из Москвы он еще летом «выписал» для стройки и последующего производства знающих хозяйственника и прораба. Вот! Хозяйственники есть у всех! И только здесь, на пристани… А что, если… Цепким взглядом одарила я управляющего «Малым Магдебургом»…Тот, напряженно глядя на меня, застыл.

– М-м.

Вскинул, не хуже ведьмы, свои брови:

– Варвара Трифоновна?

Нет… Рано. Еще не выработана у молодого, но талантливого парня стойкость духа.

– Всё хорошо-о. Всё хорошо.

– Я рад, – и тихо облегченно выдохнул. – Так что с нашим вкуснейшим супчиком-пюре? Через четверть часа по расписанию встанет «Сорока» из Москвы и здесь традиционно будет шумно.

– Как обычно, Витольд, – взглянув в окно, будто «Сорока» уже внезапно подкатила и встала, улыбнулась я… И какое-то нежданное предчувствие… Замиранием души… Накрыло.

Обычная уютная комнатка «для общения особенных гостей» в самом конце второго этажа трактира «Малый Магдебург» выходила своими угловыми окнами на реку Ручку. За их закинутыми кружевными шторками тускло желтел начавший уже облетать далекий лес. Покачивали поредевшими макушками под ветерком прибрежные кусты. И небо… над всем этим простором серело небо, по-зимнему низкое из-за сплоченно плывущих мимо облаков…

Именно из этих окон небесно-голубое здание пассажирской пристани не проглядывалось. Его понтон крепился к берегу со стороны Исконы, но задорный звон колокола в честь прибывающего парохода я расслышала…

Тот самый, в черной форме бородач, он и раньше здесь служил. До самого́ ужасного пожара. Старик – бывший торговый капитан, и верный его медный колокол с когда-то общего на двоих и уже почившего парусного судна. Хотя он вроде бы зовется «рындой». Колокол. Я про него. А что касается бородача… Николай Петрович Егозин. Он, якобы, приехал сюда на стройку летом «просто посмотреть». Давно в отставке сам. Есть каменный домик с флюгером и огородиком под Клином. Но, вдруг, у только лишь навешенной двери он разглядел нашу скромную мемориальную дощечку: «Здѣсь 14 октября 1917 года въ схваткѣ съ бандитами, исполняя свой служѣбный долгъ, погибъ Дѣмидъ Вѣрховцѣвъ»… В тот же вечер в дом наш шумный постучали:

– Здравствуйте, Варвара Трифоновна. Капитан корабля в отставке, Егозин, – чётко представился заметно взволнованный старик. – Извините за неодобряемый положенной субординацией визит. Я счел обязательным вам выразить и сообщить. Выражаю. Свое глубочайшее как Тихий океан, почтение и безоговорочное уважение. И сообщаю, что буду ходатайствовать о своем возвращении на прежнюю службу – вашу пристань. И вы, Ваше высокородие… не смотрите, что я старик. Я еще в силе… послужить…

– Варвара Трифоновна?.. Варвара Трифоновна?

– А? Что? – я оторвалась от исписанной бумаги.

На круглом столе у двух окон с октябрьским видом на простор кроме нее было еще полно бумаг. Мы с местным управляющим, конечно, делали вид, что не я, по статусу и возрасту безголовая аристократка, всем здесь на пристани руковожу. Но, не всегда подобное у нас заметно получалось. Вот и сейчас передо мной лежал чертеж «Дополнительный ледник». А рядом чеки от проверяющей электричество конторы, смета расходов плотницких работ, меню. Не всё, лишь выписки его с чаями. Ведь все чаи в трактир приходят от меня. И желудевые напитки. А потом, если везет, едоки бегут за ними в лавки.

– Вам чай?

– А-а! – догадливо вздернула я вверх палец. – Чай. Вижу, с вишней хорошо идет, смородиновый, с ромашкой, с мятой. Отправлю завтра же еще. А с жасмином вот не очень… Надо менять пропорции и добавлять туда… подумаю. И вот! Через неделю привезем прекрасный зимний вариант с корицей и гвоздикой.

– Просто песня, – расплылся в мечтательной улыбке замерший Витольд. – А-а вам сейчас что подавать? После обеда? Кофе? Чай? И, сразу опережая еще один вопрос, Варвара Трифоновна, дополнительные блюда по выходным, ватрушки утренние каждый день и штоф с любимой «Золотой» раз в месяц коменданту, господину Егозину, обсчитаны в стандартном бланке и посланы вам вчера с господином Костровым лично.

– С-спасибо.

– Рад служить! И-и… – молодой человек пожелал сказать что-то еще. Но, в тот момент дверь в нашу изолированную комнатку внезапно отворилась…

И здешний управляющий, только сейчас сияющий лицом, вдруг сильно побледнел. – Варвара Трифоновно-вна, если что… зовите.

Нет, я в жизни видела влияние на людей. Безмолвное. И в общем-то сама едва сейчас не подскочила. Однако, изменившийся вмиг его взгляд… меня прибил. Ой, мамочки. И только вот не надо себе врать, что не ждала! Не думала, не представляла.

– Доброго дня, Варвара Трифоновна. Кх-хм.

Его сиятельство, граф Туров, со сцепленными за спиной руками, встал возле двери. Короткий черный плащ расстегнут, из его кармана веером торчат перчатки. Не для верховой езды. Мужчина неожиданно шагнул и бросил к моим исписанным бумагам свой цилиндр. И снова руки за спину… Ядреный же дым. Как постовой. И только взгляд… Ох, мамочки.

– Доброго дня… Я-я… Тут…

– Варвара Трифоновна?.. – голос его тоже, как и взгляд вдруг, стал другим. Тягучим, вкрадчиво зовущим. – Варвара Трифоновна, вы меня… боитесь?

– Я⁈ Что⁈ – ну, и не дура ли? Так подпрыгнуть и орать! – Вы, Клим Гордеич, забываете, кто я.

– И кто, душа моя? – один лишь шаг. Всего один его от чертовой двери лишь шаг.

– Ду-душа? – ошеломленно пискнула в ответ. – Ну, знаете, ли.

– Вы меня боитесь.

– Да к черту! Я… я своего духа позову.

– Он не спасет, – склонился мужчина, опершись руками на мой стол. – Я просто говорю. Предупреждаю ваше действие. Он не спасет, если я захочу и… – взгляд соскользнул к моему рту. – сейчас вас поцелую.

Я говорила, что стол круглый?.. К черту, он такой. Мы как подорванные в следующую секунду ломанулись: он налево, я направо. Момент и я преодолела расстояние до двери. Забыв про духа, про свои магические чары. Всего момент! Но, перед носом в дверь уперлась вдруг, его рука. Мазнуло запахом реки и тонким дорогим одеколоном. Как я уже любила этот тонкий аромат… О чем я думаю⁈

– Откройте дверь. Сейчас же откройте дверь и отойдите, Ваше сиятельство.

– Это непременно, – прозвучало слишком близко, неприлично близко. – Но, выслушайте.

– Слушаю.

– Варвара Трифоновна? Может, развернетесь?

– Нет, – уперлась я в дверь лбом.

– Нет, – прозвучал рассудительный ответ. – Ну что… сам виноват. Я, оказывается, в своей жизни не умею объясняться… Я вас люблю, Варвара Трифоновна… Пожалуй, с самой первой нашей встречи. Тогда в ночном лесу, когда вы что-то сделали с моим конем. А после на озере… Я думал, это просто злость, потом, что страсть… Потом стало понятно, что… Я не умею объясняться. Я вас до озверения люблю. И если просто, жизнь за вас отдам. Но, с некоторых пор еще и понял, что саму вас не отдам. Никому… Вот как-то криво всё сказал…

– А получается, не с первой нашей встречи.

– Что?

В развороте я поймала досаду на его склонившемся лице. Но, миг и чувство это вдруг смела улыбка. Счастливая.

– Это неважно, – я выдохнула. И залюбовалась ей.

– Что именно?

– Закрой свои глаза.

– Зачем?

– Закрой глаза и склонись еще… Еще. А теперь пообещай.

– Что именн…

Он не успел – мои губы осторожно прикоснулись с его холодным и растерянным губам.

– Пообещай мне, – нервно прошипела я. – что подождешь.

– Чего?

– Глаза опять закрой.

– Закрыл… Это же невыносимо!

Кто первым в следующий момент сорвался в долгий жадный поцелуй? Не-е помню. Было нестерпимо жарко и до нежной боли томно. Всё сразу. Запах и прикосновенья, шепот, стоны, неприличные слова. Кто выдал их из нас двоих? Вот пристрелите, я не помню! Но, от безумия очнулась первой точно я. В его объятьях жгучих. Между окон. У откинутого стула.

– Всё.

– Ты уверена?

– Всё. Ты же мне пообещал.

– Ну хорошо, – не отпуская, потянулся он к моей, горящей пламенем щеке. – Хорошо. Но, помни, что именно и ты в ответ пообещала…

Глава 47

Счастье «старых»…

Традиционный «отвод глаз» для ведьмы… Да что для ведьмы? Для женщины! Надежное и практичное средство. Особенно, когда она слегка не в себе. И это я про состояние души и характеристику тела.

Эти пуговицы на блузке слишком мелкие и миллион! Как большой мужчина, не отвлекаясь, их все расстегнул? Ну ладно, успел лишь половину. Но, как?.. Я застегивала, трясясь в повозке, почти всю дорогу домой. Закручивала косу на две шпильки – остальные разлетелись… Бережно трогала распухшие губы пальцами. Шею. Щеки… И улыбалась… Как дура…

Он так не хотел отпускать. Отказывался… Громогласно пыхтел, обхватив со спины руками. Раскачивал, как дитя, шепча нежности, целуя в затылок. Вот откуда у большого мужчины такие ласковые и умелые руки?

Хотя я со своим опытом тоже еще ого-го! Вызвала у «оппонента, уверенного в доминанте»' парочку изумленных стонов и один отчаянный рык. О, Божечки. Видел бы Отец Василий «своих прихожан» в той разгромленной комнатёнке.

– Зато вас очень сильно желал увидеть еще кое-кто.

Я от неожиданности подпрыгнула на сиденье двуколки. Рессоры приветливо скрипнули. Мой новый кучер (Мирон до сей поры учится) привычно вздрогнул всей широкой спиной. Это он креститься не стал. А то и крестился и вздрагивал. И вздрагивал, и крестился. По каждому поводу! Да что такого? Невидимые я и мой фамильяр ведем необременительную беседу. Слов даже не слышно.

– Про кого ты? – отвела я недоуменный взгляд от спины.

Кот, развивая интригу, громогласно зевнул. Да коты так не зевают!

– Много ты знаешь, – пропел, еще и смачно облизнувшись после, дух. – про котов… Так вот, Его сиятельство на пристани оказался, сойдя с «Сороки».

– Это и без тебя вполне даже наглядно, – ехидно хмыкнула я.

Кот продолжил:

– Из незнакомых «наглядностей» – с ним с парохода сошли еще и сестры Лисавины…

– В этом месте мне что? – глянула я одним глазом на кота. – Уже пора истерически ревновать?

– Нет.

– Во-от. Но, я поняла, у кого мы вызвали интерес.

– А вот это ты зря! Так легковесно! – теперь уже подпрыгнул на сиденье и Нифонтий. И мы оба обернулись к кучеру… Молодец. – Хм-м… А если еще немного попрыгать?

– А давай, я тебя из повозки выброшу и на радостях попрыгаю? В тяжелой кирзе самое то.

– У мужика тогда инстинкт сработает, он самопроизвольно ускорит плёткой скорость коня.

– Но, ты ведь сам поскачешь как… м-м, вспомнила! «Дикий полоумный ковбой»!

– Без «полоумного».

– Ага… – откинулась я на сиденье. – Ты почему так переживаешь? Софья не видела и не слышала меня.

– Она, как и граф Туров, прекрасно разглядела нашу двуколку. И слышала, как Его сиятельство спрашивал, зайдя в трактир, про тебя. Да, я стоял в коридоре на страже. И не то, что человек, клоп по потолку б не пробежал. Но, логику не отменяли. И потом…

– Мы уехали одновременно… Сколько форы в наличии у меня?

– На порядочность Софьи Лисавиной не надеешься? – я снова хмыкнула. Нифонтий покачал лобастой головой. – Ну да. После праздничных фантов. И такой прекрасный случай для чисто женской мести… А если запугать ее?

– А вот этого не надо! Пусть Софья «недоведьма», но ты сам говорил, что за всеми выпускницами распутинской школы клан. А это: защита, поддержка, связи.

– Максимум месяц.

– Месяц? – нахмурилась я.

– Писать разоблачительные письма она не станет. В Москву часто не ездит. Да, думаю, месяц. А после ждем гостей.

– Гостя… И-и, я готова.

– Ну что ж, – потянулся внезапно кот. – Тогда мы его спокойно подождем…

Традиция «открытого стола» в дворянской среде была мне с описательной стороны известна. Лишь только с нее. Здесь в усадьбе я читала о подобных обедах. Чем они отличаются от простых? Разделить трапезу с хозяевами может любой. Нет, простой крестьянин или мещанин (из инстинкта выживания) не завернут. А вот дальние родственники, однофамильцы, иностранцы, незнакомые аристократы, пожалуйста! Без всякого приглашения! И хозяин не имеет права такого гостя выпроводить из-за стола.

В особо знатных домах столицы на открытых обедах сидели еще и обязательные «вестовщики» – неюные холостяки или вдовцы, пересказывающие светские байки и сплетни…

Сегодня, вернувшись с пристани и по доносящемуся шуму войдя в собственную столовую, я почувствовала себя за открытым столом… Нет, без меня, хозяйки, за него не уселись. Да и неприглашенный гость, как, по справедливости, оказался один. Но, какой же это гость!

– Варвара Трифоновна, здравия вам!

– И вам… э-э.

– Представлюсь еще раз, Михаил Алексеич Карамзин. Предводитель дворянства в нашем уезде.

Че-ерт… Пока мужчина с теми самыми, из пурпурного заката, пушкинскими кудрями, ведь вышколенный и нарядный, шел приложиться к руке, в голове всполохами чокнутых молний пронеслось: «А застегнула ли я все пуговицы? А что на голове? Ядреный же дым – кирзовые сапоги! А юбка в глине!.. А что там с нашей Татьяной?».

Вот! Это была основная мысль, потому как моя подруга сидела в кресле у часов алеющей до невозможности красотой. Пёрышко поднеси и пожар! Я непроизвольно вытаращила на подругу глаза. Но, в следующий миг Михаил Алексеич распрямился, оказавшись в аккурат под моим прицелом ошалелого взгляда. Как не отшатнулся в ужасе? У него ж пунктик на ведьм. Не поняла. Но, оценила:

– Добро пожаловать, Михаил Алексеевич. Очень скоро буду готова. И-и… Татьяна Дмитриевна, можно для помощи вас?

– Конеч-кх-ху. Извините. Конечно!

В моих покоях на верхнем этаже главное, что мы обе сделали, бухнулись на диван. Я открыла рот первой:

– Это что?

Татьяна дернула плечом:

– Не знаю… Точнее, знаю, – и вдруг, выпалила. – Он сделал мне предложение!

– Матерь Божья. Яд… ядр… ядреный же дым. И куда ты побежишь?.. Хотя постой, – дернулась я к девушке. – Ты не побежишь.

Та развела руками, пропищав:

– Я не знаю. Варенька, я не знаю. Он мне честно рассказал, что был в Москве у отца, просил моей руки. Тот дал согласие. Я представляю лицо моего отца. Он ведь думал, я совсем в другом месте ухаживаю за больной теткой.

– Ядр-рё… ядр… да, тьфу. А дальше?

– А дальше сразу обратно, сюда. И-и… он не настаивает на моем скором согласии на свадьбу. Он готов подождать.

– Да? – скептически выгнула я бровь.

– Ага, – закивала Татьяна. – Вот, сколько лишь?

– Чего?

– Чего?.. А! Он способен ждать.

– А он тебе нравится? – деликатность, наше всё.

Девушка потупилась. Из-под ресниц взглянула в окно, подсвечивая своей алой пылающей красой:

– Да-а.

– Да… – повторила я. – Ну так пусть ждет.

– Чего? – выдохнула девушка.

А кто ж его знает?

– Э-э… Когда ты укрепишь свои чувства.

– Как глицерином цветы?

– Совсем обалдела?.. Хотя… Ну-у. Примерно, так.

– Поняла. Пусть ждет.

Татьяна дернулась, подскочив. И вдруг, совершенно счастливо прокрутилась на месте:

– Тогда почему мы до сих пор здесь? О-о-о… Что ты хотела надеть? А на обед, ты не против, я заказала паштет из гусиной печени и жаркое? Варваренька, почему сидишь? Почему? Вставай… Ой, как хорошо. Как я счастлива… А ведь правда, Михаил Алексеевич красивый?..

Боже мой… С кем я связалась? Она еще вовсе дитя. И какой там «замуж»? Меня вдруг, подбросило с дивана вслед за ней:

– Танечка⁈

– Что? – зажмурившись, застыла она.

– Веди себя спокойно. И-и…

– М-м?

Черт. А сколько лет здесь может продлиться у аристократов помолвка?

Наше общее смятение прервала сунувшая нос в дверной проем Ганна:

– А вы долго? – пискнула. Я б сказала, с претензией.

Сумасшедшая невеста, снова закружась, выдала блаженное:

– А что?

Ребенок проскользнул в дверь полностью, залюбовавшись. Любование длилось целых секунд пять:

– Так мы все ждем. Я, дядя Миша, Фрида Карловна, Хвостик.

Я хмыкнула, уже перебирая вешалки в шкафу:

– «Дядя Миша»? Фрида Карловна не отчитала тебя за подобную фамильярность?

– Не-е, – зевая, шлёпнулось дитё на диван. – Я ж его давно знаю.

Блаженная невеста в кружении остановилась. Я выглянула из-за края дверцы шкафа:

– И откуда?

Ганночка, не особо обращая на всё это внимание, хмыкнула. Весьма авторитетно, кстати!

– Так он военный друг моего дяди… Ой. Хотя это не тайна… Наверное… Да точно… Хотя опять не знаю. Как у вас всё сложно. У старых.

Мы с Таней обе складно выдохнули:

– У кого⁈..

Глава 48

Тот самый день…

За день до закрытия навигации, в скупое на тепло восемнадцатое ноября, пристань в Верховцах разразилась большой шумной ярмаркой. В отличие от первой, летней, где народ веселили лишь «скоморохи», были приглашены и цыгане. Они встречали пассажиров толпой у мостка и громогласные песни с бойкими приглашениями «А ну, все к нам!» неслись по рекам, пугая живность в лесах.

Людей же подобным не напугать. Люди были заранее в прессе извещены о всём ходе мероприятия. Да так, что особо рьяные зафрахтовали в московском пароходстве для себя шустренький катерок. Он с утра воспитанно бултыхался чуть в стороне, дабы не мешать прибывавшим по расписанию внушительным пассажирским пароходам.

– На своей барже наши смоленские друзья тоже гостей привезли, – Николай Петрович Егозин в вычищенной форме и надраенных сапогах, стоящий рядом со мной на открытом пристанском балкончике задиристо усмехался.

С моей легкой руки «нашими смоленскими друзьями» пятерку «льготных» дерзких купцов из соседней губернии стали звать все. Те, кто имел с этими купцами дела́. В реалии коменданта здания пристани деловое общение входило. В последние месяцы из-за отсутствия здесь управленца и загруженности Степана Борисыча, господин Егозин благородно взял на себя и грузовой местный причал. Собрал по пунктам точное расписание, организовал график территориальной уборки и «построил» всех грузчиков. До единого! Одним словом, капитан корабля!

Черный китель с ёжиком седины слаженно мелькал на пятачке «стрелки» с утра и до самого вечера. Его уважали, некоторые откровенно боялись. А купцы (и наши и соседские из Смоленщины) каждый приезд свой дарили «Петровичу» магарыч. Принимал тот исключительно соленой стерлядкой.

– Трое семьи привезли, а двое невест, – с опозданием ответила я.

Старик глянул сначала на меня, потом ловко приткнул к глазу длинную лакированную трубу. Я узнала – труба новенькая совсем, не из их общей с рындой историей.

– Ваша правда, дорогая Варвара Трифоновна, – проворчал через секунд тридцать рассудительным тоном старик. – А у Митрофана жена третьим дитем на сносях. Во-он она. На качельке. Последние тяжкие месяцы… Х-хе. Женское любопытство не знает границ.

И откуда он столько знает об окружающих?.. Провести тест-опрос?.. Хотя свое решение я и без теста приняла. И потому прокашлялась, вцепившись рукой в небесно-голубые, окрашенные недавно перила:

– Николай Петрович? У меня есть предложение, – какие-то робкие, прямо девчачьи слова.

Надо собраться!

– Какое же? – не отвлекаясь от трубы, проворчали мне в ответ.

И я собралась:

– Идите ко мне настоящим здешним управляющим, – труба спонтанно, я бы сказала, отвалилась от правого глаза старика. – Вы знаете прекрасно весь рабочий уклад. И всех, кто имеет хоть малейшее отношение к пристани. Я доверила б вам… – взяв передышку, закатила к небу свой взгляд. – составить годовой по этому месту отчет.

– Да вроде некому вам его, – быстро сказал капитан.

Я ткнула вверх пальцем:

– А если б было, то…

– Этому всему есть, дорогая Варвара Трифоновна, простейшее объяснение.

– И какое?

– Одиночество, – шутливо отозвался старик.

Я искренне опешила:

– А разве может быть человек так… одинок?

– Может, – усмехнулся он. – Но, вам, слава Богу, не понять. Вы окружены любовью и…

– Здоровьем? – и отчего я так ляпнула? Ядреный же дым! – Николай Петрович, мы поправим ваше здоровье. Если вы пообещаете.

– Моя добродетельница, и что?

– Позволить мне заменить штоф своей любимой «Золотой» на бальзам. Там много трав. И уверяю, он тоже вкусный. И полезный! Вашу печень мы вылечим. А потом… – мысли закрученными вихрями понеслись внизу меж людей. Ну, почему я чувствую себя рядом с этим мужчиной всегда юной, наивной… и слегка дебиловатой? – У меня большие планы: собрать ярмарку шестого декабря, на день Николая Чудотворца; потом традиционную в честь окончания Рождественского поста; а есть еще Сретение в феврале и Благовещенье в конце марта. Правда, мы не успели до холодов довести сюда тракт. Но, Степан Борисыч предложил договориться на эту зиму с карачаровскими ямщиками. Да что я всё говорю? Вон же большой стенд у мостка с ярмарочным календарем!

И под ним сейчас торчит, раздавая печатные «мини-варианты», Татьяна…

Честно, я была чрезвычайно удивлена – она ж аристократка, воспитанная в сердце помпезной столицы! И вот это:

– Я хочу участвовать! Варя, пусти меня в ярмарочные дела!

Мы тогда все, подчеркиваю, все (даже Пузочес от камина) дружно уставились не на нее! Нет! На развалившегося вальяжно в кресле её жениха… Михаил Алексеевич наморщил лоб, подобрался весь как-то и вдруг, произнес, глядя на Таню:

– Я тогда тоже.

Мавра Зотовна именно в тот момент ахнула:

– Вас же, девы, проклянут.

– За что? – умилённо глядя на жениха, хмыкнула моя подружка.

Старушка отбросила на худые колени спицы с длинным серым носком:

– А за то, что увели самых лучших, самых достойных женихов в нашем разудалом уезде! Вот!

Татьяна в тёплом платке с ярко-алыми розами и меховой кацавейке была сегодня чудо как хороша… Михаил Алексеевич, румяный, кудрявый, гордо высился с нею рядом. Он вообще, и это замечала не только я, относится к своей юной невесте чрезвычайно трепетно и не дыша. Но, я всё равно лечила её застарелый гастрит и женскую «простуду», чередуя свои отвары лекциями о воздержании.

«Вы окружены любовью»… Недалеко от трактира Ганночка сейчас носилась с Максимкой, прячась за монументально стоящим, самым лучшим во всех существующих уездах женихом. Как мне не хватает его. Его целиком. За последний месяц мы виделись дважды. Дважды! В первый раз он привез Ганну из своего дома назад и в общем гомоне лишь мне руку поцеловал. А во второй… Второму предшествовало, как это в драматических, модных нынче романах? «Нагнетание атмосферы».

И сначала до меня долетали новости о том, что Его сиятельство вновь ходил за озеро на медведя один: «Да раньше за ним такое-то никогда! И ведь не взял с собой даже ружья! Смелый! Бедный!». И ведь никто не пожалел тех бедных несчастных медведей…

Потом мне, неделю назад прилетело письмо. Ну, не совсем прилетело – кучер графский привез. И там было кривым резким подчерком только слово одно. Одно лишь слово, но какое! «Скучаю». И я не выдержала! А ведь видела ж – почерк кривой! Написала: «Люблю».

Это было точно с помощью моего домового и с попустительства дома… Ну не может так бесшумно и совершенно без сопротивления открываться ночью в спальню окно!.. Мы с Его сиятельством едва не согрешили в моем собственном доме! Я так почему-то и представила тогда Отца Василия выражение лица. Я-то к нему на исповеди до сих пор не хожу. Не созрела. А вот Клим… Короче, обратно спускался он быстро. И так, как в окно моё и залез. «Обещальник».

– … и кто ж отказывается от подобных даров? Это я про целебный бальзам… Варвара Трифоновна, в общем, подумал я тут. И отвечаю – к новой службе готов и согласен.

– Отлично, Николай Петрович, – дернув уголком рта, промямлила я. – Очень рада.

А сама глаз собственных не отводила. Стояла, вцепившись руками в небесно-голубые перила, над людской беззаботно-веселой пестротой, и смотрела… как к «Малому Магдебургу» подъехал знакомый экипаж. Дверца пузатая открылась его. И с подножки щеголевато для своего возраста спрыгнул в утоптанный давно снег нарядный усатый мужчина…

В стороне от береговой суеты, в переговорном домике, щедро разогретом камином, пахло кофе и сушеными травами. Почему-то травами. Я повела носом – привычка. Нифонтий с первого занятия долбил: «Всегда раскидывай по компонентам. Всегда». Раскинула… ничего тёмного. Обычный «бодрительный» сбор.

– Варвара Трифоновна? – моложавый официант, глядя на меня, застопорившуюся у самого порога, вскинул брови. – Что для вас?

– Ни-ичего, Марк.

И пора бы войти.

– А для вас, господин? – повторил поклон Марк.

Аркадий Платонович Батурин, шагнув вслед за мной, с заинтересованностью огляделся по сторонам:

– Ну-у… А мне, пожалуй, этого новомодного сейчас «кофе осеннего леса». У вас есть?

Это что, такой высокосветский сарказм? Или он на самом деле не знает от кого пошла «желудёвая мода»? Я сухо сглотнула. В это время Марк (будто сам собирал!), набрав в грудь воздуха, горделиво пророкотал:

– Конечно, господин. Ведь уважаемая Варвара Трифоновна и есть законодательница этой изысканной моды…

Ув-волю… Хотя официант из трактира. И уволить его может только Витольд. Пнуть под зад? Да ядреный же дым! Воспитание. И я ведь планировала повторить маневр с Идой Павловной – дурочку обыграть. Узнать, что у оппонента в планах. А вот теперь…

– Та-ак, – диван у стены скрипнул, я, выдохнув, воздела к балочному потолку глаза. В это время шустро хлопнула дверь (убёг подлец), и приземлившийся меж подушек мужчина нараспев, неспешно сказал. – Та-ак. И чего я еще не знаю, в компанию к уже услышанному, о своей дражайшей жене?

А-а, что теперь⁈ Понукай и лети!

И как Варвара могла такого любить? Статусно принаряжен, да. Однако ни плеч, ни осанки. На лице понурые крашеные усы, болезненная отечность. Лишь глаза, да. Собачьи. Они могут быть трогательно преданными у мужчин или умильно тоскливы… И вот глядя в эти глаза, которые сейчас выражали лишь ленивый такой интерес, я тихо произнесла:

– Не знаю, что и сказать.

– Не знаешь, – откинувшись на подушки дивана, закинул ногу на ногу мой, пока еще, муж. – А я вот явно прогадал, увольняя этого управляющего, как его? Кострова. Толковый оказался мужик. Пристань тут вся, – обвел он взглядом четыре бревенчатые стены. – Овощи в оранжереях. Цветы вот наклаʹдные, думаю. Не с руки. Хотя, если их в столицу в спецвагоне везти. Я решу. А ты, давай, Варя, в усадьбу и собирайся. Без присмотра погуляла, хватило. А я из Карачарова прямым поездом на неделю в Берлин. Дела службы. Проведаю Иду Палну, пусть тоже возвращается. Нафыркалась, хватит. И заживем все, как в старые времена… Э-эх… Когда там ваш кофе принесут? Убежал ведь давно.

– Нет.

– Ну, это по здешним меркам «нет». А по привычным нашим, давно. И что ты еще стоишь, Варя? На чем ты сюда прикатила? Иди.

– Нет.

– Да что значит, «нет»⁈ – а вот и голос у собачки прорезался.

– Никуда я не иду, не еду. И… мы немедля разводимся.

Надо было видеть теперешнее лицо Аркадия Платоновича Батурина. Какая там лень? Он словно пудель перед мячиком весь вдруг, встрепенулся: