Текст книги "Попаданка. Комедия с бытовым огоньком (СИ)"

Автор книги: Елена Саринова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

Глава 9

Разговор по душам…

Кукурузная каша! С глубокой ложбинкой в желтом центре из уже густеющего топленого масла; нарезанная ароматная буженина с нежной тонкой корочкой; паштет в специальном блюде, весь розовый, обсыпанный молодым зеленым лучком, бутерброды из белого ноздреватого хлеба со сливочным маслом (это к каше), к горячему чаю из огромного серебряного самовара мягчайшие булочки, земляничное и вишневое варенья, румяные морковные пироги… Боже мой. И это мы еще скромно живем.

– А раньше, еще когда батюшка твой, Трифон Аристархович, упокой Господь его душу, в безусых юнцах тут ходил, каждый день и вовсе было целых два завтрака. Такая в России традиция! Это у вас в мильонной столице все куда-то ежеденно спешат. Высокие господа бегают как простые, только что не в их форсистых картузах. А у нас бабушка твоя, Домна Григорьевна, как настоящая дворянка из знатного волжского рода очень любила поспать – для здоровья и женской красоты то полезно. И романы ей всякие, напрямую из самого́ Берлина, горничная Груша, специально обученная, читала. Ванны с травками, опосля обтирания полезные, всё это с утра. А в то время Фаина Аристарховна, тетка твоя, сестра Трифона Аристарховича, со своей гувернанткой, Трифон Аристархович сам, батюшка их, дед твой, если не занят, садились на первый завтрак за этот самый дубовый стол. И было то… – Мавра Зотовна сделала заправскую театральную паузу, зависнув с полной чашкой у самого подбородка. – в девять утра, да, – взгляд ее скользнул в сторону тощих как заборный столб с двумя коробами (вверху и внизу), напольных часов у стены в бумажных полосатых обоях. И старушка моргнула как-то странно, будто бы просыпаясь. – Так вот… а после, часа через три, завтракали уже по-настоящему: все те же и твоя красавица – бабушка. И там были не просто самовар с хлебом с маслом, а птичьи да рыбные блюда, окорока, сыры, овощные закуски, грибы, ветчина, пироги. А по воскресеньям в три часа дня всей семьей собирались тут непременно на специальные «фриштики». Это по берлинскому языку «завтрак» и есть. И уж там… – Мавра Зотовна, вдруг улыбнулась, прикрыв свои очи. – Севрюга… У нас в Исконе под окнами она, конечно, не водится. А привозилась специально из Можайска, с их закрытого водозалива от производителя Полуянова.

– Ммм… – я, сидя напротив, опустив чашку на блюдце, едва сама глаза не закрыла, когда неожиданно через стол с попыхивающим еще самоваром раздалось:

– Лебедушка моя, а ты к нам надолго?

Вопрос подразумевал откровенность. И при должном раскладе стремился стать началом осуществления мечты. Точнее двух (мы это уже прояснили). И еще у меня вполне мог появиться сообщник. Не хилый такой, а в данных стенах практически всемогущий. Тот, кто искренне любит свою Варварушку… Но! Вот именно, что любит он «свою».

Ида Павловна сразу после миски с остывшей кукурузной кашей ушла. С прежней напряженной спиной, все так же поджав свои губы… Смешная. Меня в последние годы особенно смешили подобные эмоционально колючие люди. Роковые стихии, бушующие внутри нас, всегда очень дорого стоят. И ладно, если б я Иду Павловну безмерно любила. Мне в ответ тогда было б обидно и больно… А может, прежняя наивная Варя ее на самом деле любила?.. И тогда сия дама должна теперь прибывать в полном смятении. А мне на самом деле нужен сильный противовес.

– Мавра Зотовна, – вздохнула я, пытаясь в ответ по-детски пристыженно улыбнуться. – Очень надеюсь, что вернулась домой навсегда.

– Так я и думала, – выдавила из себя с большой досадой старушка. – Рассказывай, девочка моя.

Ну, а я уже готова была. Настаивать не пришлось…

Через четверть часа за тем же самым столом…

– Мне нужно изучить все отцовские учетные книги.

Данной фразой я закончила свое нервное витиеватое повествование. И планы на будущее ею же обозначила.

Мавра Зотовна, все это время слушавшая с неожиданной выдержкой, как-то странно, вдруг крякнула. И переспросила:

– Какие книги?

Я в момент растерялась:

– Э-эм. Учетные. По ведению хозяйства в поместье.

– Что-то я на полках в кабинете твоего батюшки видела. Умные книжки для баринов. А одна так на столе у него завсегда сбоку пылилась… – и Мавра Зотовна со старанием прищурилась. – «Деревенское зерцало» вроде бы. И там еще меленько про «пособие».

– О, нет, – замотала я головой. – Это другие книги. В них он сам должен был много писать. Расходы, доходы.

– А-а! – радостно шлёпнула ладонью по столу старушка. – Так-то приходо-расходные! Есть такие! Как супружник твой нашего управляющего после смерти Трифона Аристарховича уволил…

– Что⁈ – приподняла я от удивления брови.

Мавра Зотовна понимающе скуксилась:

– Так сразу как поле наше картофельное за леском да заливные луга вдоль Исконы Лисавиным в аренду отдал. Так и его уволил.

– Ядреный же дым.

– А то!.. А это чего? – опомнилась Мавра Зотовна. Я лишь махнула рукой. Она выпалила, продолжив. – Но, ты ведь знаешь?

– Про про́клятый дом?

И с чего я ляпнула? Не иначе с досады. Однако, собеседница поразила меня мгновенно и в самое ошарашенное нутро:

– Про него чуть погодя, – лишь отмахнулась рукой, принявшись тут же аккуратно и как-то вдумчиво сметать со скатерти мелкие крошки. – Есть один человек, да. В Карачарове, не среди здешних соседей-господ. Ты его должна помнить еще по детству и то вряд ли – нечасто он сюда приезжал. Всё больше сам твой батюшка в Карачаров к нему. Родион Петрович Осьмин. Нотариус.

– Да это же хорошо.

– А то! – вновь повторила Мавра Зотовна. – Он все законы, как семечки наша Евлашка. И, Варварушка?

Я закусила в раздумье губу:

– Мм?

– В горничные тебе лучше Евлашки пока не найду.

– Да пусть будет… А про про́клятый дом? – узнавать, так сразу уж всё!

– Давай чаю налью, – вздохнула, вдруг Мавра Зотовна, вновь мельком взглянув на старые, в лакированных выгоревших пятнах часы. – А потом уже будет…

Глава 10

Разговор по душам.

Продолжение с моралью…

– Еще при матушке Елизавете, да… – на этом зычном имени сказительница вновь неуверенно умолкла… и далее подвисла… тоже молча… Дз-зин-нь!.. Мавра Зотовна, мгновенно по-охотничьи моргнув, скосилась на мою, получившую ложечкой по борту чашку. Чашка, кстати, из тончайшего фарфора. – Да, при матушке Елизавете, – и прерванное повествование как-то наладилось само собой. – В ту старую пору предок твой, Василий Верховцев, служил простым подпоручиком в Рождественском полку. Родители его были людьми достойными, однако мещанскими, простыми. И род твой по отцу оттуда, из Можайска. Оттешных, можайских еще в ту пору «стольниками» прозывали. Да не потому что они из какой-то там столицы, а просто царь Василий наш выкупил весь город с людьми, собаками да площадьми у польского лихого воеводы. Дело было в мутные годины. И выкупил всего за сто рублей! Так вот, твой предок, Василий был из стольников. И родители пристроили его на все свои сбережения, через знакомства в этот отборный полк. Да-а… А императрица тогдашняя наша немцев не чтила вовсе как теперь. Это теперь мы с ними все друзья и чуть что, два императора, наш Николай да их Вильгельм как сядут, как порешат и гремит вся в зареве Европа. А тогда Россия с другими миловалась. Да и Германии еще не было как таковой, а Пруссия с немцами уже была. И вот отправила Елизавета в военную кампанию с союзниками туда, в ту Пруссию, свои отборные полки, в том числе и Рождественский, конечно… Да ты ведь это знаешь без меня, – с хитринкой хмыкнув, отпила старушка чая.

Я⁈ Я… конечно, знаю. Подразумевается, что знаю.

– Подумаешь, – ухмыльнулась я не хуже той. – Да вы рассказываете – уж больно интересно. Так что, рассказывайте, рассказывайте, – и для убедительности прокрутила над столом ладонью.

– Рассказываю… И вернулся через год с той прусской кампании Василий с… как его? Добычей боевой.

– С трофеями.

– Да! Говорю же, знаешь! С трофеями! А в трофеях его числились… – тут старушка вновь устремила взор свой на стену в полосатеньких обоях. – отрезы ткани матери, отцу сапоги, часы вот эти, – вздох с прищуром. – и жена.

Жена⁈ И как тут не подпрыгнуть, брякнув всей посудой на столе? Но, я выносливо пару раз постучала сложенной рукою по ключицам:

– Пр-родолжайте.

– Жена! – с каким-то ожесточением повторила Мавра Зотовна, обернувшись, наконец от часов. – Саксонская лесная ведьма. И какая ж там была любовь! Мэлин. Так ее звали. Краси-ивая. Портрет до сей поры висит у нас в парадной зале. Она после рейда секретного нашла Василия в лесу. Он был так ранен, что свои же приняли за мертвого и бросили его. Секретный рейд! Лишь закидали хворостом. А Мэлин его нашла! И выходила у себя. А уж намного позже там началась какая-то неразборчивая чехарда: толи наши в наступление пошли, толи местные сами собой перемещались. Но, в избушку к Мэлин принесли какого-то важного немецкого чина́. Ейного генерала. А наша парочка его ночью с ведьминскими хитростями да отводами глаз перетащила к русским. И этот генерал оказался кузеном королю. И за него вся кампания махом скукожилась в нашу пользу.

– Скукожилась, – потирая лоб, ошеломленно выдохнула я.

Мавра Зотовна засмеялась:

– Да. Вот предки у тебя такие и есть. Елизавета дала за этот подвиг орден, деньги и дворянство роду. Переходящее потомкам и с землей. А через пару лет Василий Афанасьевич Верховцев построил этот дом, – обвела старушка елейным взглядом всё вокруг. – А Мэлин окрестилась по православию и стала зваться с тех времен Марией. Они прожили вместе много дружных лет и нарожали деток. Но, когда Мария умерла всё началось.

– Что «началось»? – наконец, не выдержала я.

Мавра Зотовна взмахнула узловатою рукой:

– Конечно, тебе про это не говорили… А то и началось. Дом ухал и скрипел. Все, кто тут жил тогда поначалу выбегали по ночам со страху, а потом всё как-то стихло. Только иногда, года три еще, был слышен плач. Тихий такой задушевный из погреба, что в кухне. И еще… дом начал выживать некоторых. Уж не знаю как. А комаров да остальных еще Мария вывела. Так что… – сказала и затихла вновь рассказчица.

Я не стерпела снова:

– Что⁈

– А гостья твоя, – сдавленно произнесла старушка. – Но, поживем, девочка, увидим…

«Поживем – увидим». Увидеть бы и поскорей. Со старушкой мы расстались, когда тягучее деревенское время близилось к обеду. И если так и далее пойдет, мой нынешний «примерно пятьдесят второй» разбухнет… Я, спеша в свои покои по коридору, представила катящийся вприпрыжку высоченный колобок, весь в белоснежных рюшах и воланах… Нет уж! Хватит.

Что на повестке дня, пока Ида Павловна предается страданиям, попутно развешивая платьица в шкафу? Проверить сундуки и ридикюль. Потом под предлогом дом осмотреть и двор. И книги!

– Ох ты ж, мамочка моя!

Курносая Евлаша с моим вчерашним дорожным (назовем его вот так) платьем на плече смущенно потупилась в ответ:

– Я тут все ваше прибрала. А сундуки мы в кладовку унесли. Мешок после обувки вашей вытрясла и тоже унесла.

– А-а-а? – озадаченно пропела я.

Девушка весьма проворно для собственной комплекции, вдруг подпрыгнула и прокричала:

– А это в стирку! А-а вашу сумочку задамскую я поставила во-он туда. – и ткнула пухлым пальцем на пустой комод с торчащим там набитым боком ридикюлем. – Я её не открывала! А зачем?

– За нечем, действительно, – глухо подтвердила я. – И ты пока свободна.

А когда Евлампия ушла…

Был у меня случай в прежней жизни. Печальный и смешной. Вы ж знаете, о наличии повсеместной теории: сотовые телефоны волнами истребили тараканов. В моей квартире их не водилось никогда. Только однажды после работы я вернулась поздно вечером домой, включила свет на кухне и… увидела посреди ковра, в самом центре совершенно мертвого и скрюченного таракана…

Вот именно им, стоя в середине большой иномирной комнаты ощущала я сейчас себя. Высокие стены с парой пестрых живеньких картин, кресла в красном бархате, меж ними шестигранный столик с вазой. В углу обтёртый невысокий секретер и стул. В другом – точно такой же бархатный диван и дверь. За дверью спальня. Обезличенный пейзаж. Явно, покои не мои. Точнее, не Варвары прежней… Я вдохнула, выдохнула и пошла туда, где провела всю эту ночь… Довольно узкая кровать у стенки, деревянный женский манекен и длинный шкаф. Шифоньер. А! На полу еще ковер. Красивый. Только вытертый. И, судя по месту положения проплешин, не здесь лежал. Снова вдохнуть и выдохнуть?..

В этот момент теплым ветром всколыхнулась кружевная штора на окне… А за ней оказалось не окно. Я аккуратненько ступила на балкон…

И-и что там за драма про таракана-вымершего пришлеца? За тонкими деревянными перилами через остриженный духмяный луг и широкую линию песка текла река. На противоположном, не таком уж дальнем берегу густо росли деревья и прибрежные кусты. Ветер шевелил их, приглаживая будто бы рукой. А над водой, в которой отражались солнце полуденное и бегущие по небу облака, летали и кричали совершенно повседневно чайки… Здесь билась пульсом по моим вискам простая жизнь… «А через пару лет Василий Афанасьевич Верховцев построил этот дом»… «И какая ж там была любовь! Мэлин. Так ее звали»… «Так звали»… Это жизнь.

– Мыр-р?

– И как же я не заметила тебя?

Пушистый рыжий кот бандитского вида, с желтыми лунными глазами, сидящий сбоку на перилах, зевнул, и вновь повернулся к речке и кричащим совершенно повседневно чайкам…

Глава 11

Первые пять дней…

Прошло пять дней с «разговора по душам», принесшего мне знания и четкий план работ. И первым делом я, вернувшись с балкона, открыла ридикюль и кошелек. В кошельке всё найденное было очевидным – деньги. Сто тридцать семь рублей…

Из той же выставки о российских женщинах на стыке двух веков мне чётко запомнились ряд примеров «на что в тысяча девятьсот четырнадцатом году потратить сотню». В одной из витрин рядом с аналогичной, слегка затертой купюрой занятию этому выделялся целый список: на три билета в ложу Большого театра; на месяц жизни в роскошной квартире города Москвы; на женское бальное платье, а к нему перчатки и туфли. И что удивительно! По составляющим частям расхода именно на платье: двадцать пять рублей модельеру за его авторский эскиз и лишь четырнадцать – пошив… Но, я отвлеклась. А почему? Да потому что, сидя над вытряхнутой на колени горсткой денег, я тогда в непонимании размышляла: «Сто тридцать семь рублей – это много или мало?»…

«Котлеты отбивныя» в ресторации – пятьдесят каких-то там копеек, а индпошив бального платья – четырнадцать рублей… К этому надо всё-таки привыкнуть. И, надеюсь, на нотариуса в Карачарове мне найденных денег хватит. Тем более, в ридикюле нашлись несколько интереснейших бумаг. Кроме записок от подруг (в убойной общей смеси из парфюмов), двух, явно в память сохраненных программок (из Никитского театра города Москвы), душевного письма от некоей Татьяны Берк (правда, душевного) – три. Обнаружилось целых три «Свидетельства об окончании женских курсов»! «Основы рифмования» у Елены Шваца-Шван, «Рисование в коллажной технике» от младшей студии московской академии искусств, и «Оранжерейное цветоводство» от общей школы при ботаническом столичном саде. Да-а… Судя по количеству учебных часов во всех трех титульных листах, Варвара Батурина стремилась к новому вовсю. И в чем же тогда, по мнению Иды Павловны, выражается «ерунда», полученная от ее подружек? Кстати, о самой выступающей не забыть бы чуть позже. «Ибо неча!», как Мавра Зотовна авторитетно говорит.

Но, водила по дому в тот «балконный» день меня после обеда не она. Я позвала Евлампию, так проще. Объясняю:

– Евлампия, покажи, какие у вас тут перемены произошли за последние пять лет.

– Я? Чё? А-а, идем.

Естественно, об этих глобальных «переменах» в доме мы обе знать ничего не знаем. Зато я получила подробнейшую экскурсию и красочный рассказ: «Тридцать пять комнат, два погреба, бо-ольшой чердак, два этажа, шесть колонн перед главными дверьми, внизу у нас, ой, у вас для всех, а наверху лишь вы. Ну, то есть, баре. А ешшо есть вышка и там над крышей перильцы и маленький балкон. Оттуда вся усадьба радостно видна и даже купола нашего Богородицкого храма. А две годинушки назад к батюшке вашему приезжал его столичный друг, так он сказал, что дом наш, ой, то есть он ваш, он… образчик классицизма. Вот. Ага! А гляньте, барыня, сюда! Вот на этой вот угловой печи в гостевой все плиточки с птицами да цветами чудными. Их ешшо в год постройки дома из далекой Астрахани привезли. А в Астрахань, Мавра Зотовна говорила, аж из Персии само́й… Но, то ведь не за пять последних лет произошло…». Вот так мы и бегали с красноречивой, но слегка растерянной Евлампией по дому.

А во дворе меня уж просвещал русоволосый и улыбчивый Мирон (Мавра Зотовна в то время вместе с Анной проверяли что-то в погребах). Он, встретившийся мне у конюшенных воротных створок, поначалу был смущен и молчалив. Провел меня по периметру туда-сюда. Явил барскому вниманию людскую длинную избу, которая сейчас почти пуста.

С другой стороны конюшенного двора указал на (тоже одинокий в эти годы) низенький жеребятник. Во второй половине жеребятника за скромной дверью шорник раньше работал да и жил:

– Дядька Матвей такие упряжи для коняшек барских тут лабал. Такие, что даже из Карачарова за заказом приезжали. И батюшка ваш его чтил. Они всегда на пару, если на охоту соберется барин, то и дядька с ним. Вот и тогда… – Мирон будто бы запнулся на словах. Посмотрел куда-то вдаль (между жеребятником и конюшенным двором). И выдал. – Они же вместе и погибли тогда в аккурат в Покров. Барин и дядька мой, Матвей.

А я нахмурилась… Вот это надо узнать, потому что из ора Иды Павловны я помню, что отец Варвары умер от простуды. И что здесь говорится в данных случаях из уважения к усопшим?..

– Да ядрёный дым.

– Ка-какой? – переспросил пораженно парень.

И тогда! Да, именно тогда поход наш по двору стал гораздо веселей. В смысле слов стало больше со стороны Мирона и окрасов в восприятии. О, я тогда еще не знала, что может выдавать этот улыбчивый нахал:

– А вот здесь у нас а-ранже-рея. Странный сад. И парник вот, рядышком. Раньше много чего там росло, теперь Анка помидоры лишь растит, а огурцами да луком деревенские обеспечают.

Что касается местной «а-ранже-реи», старательно произнесенной парнем по слогам, то я бы тоже ее «странным садом» назвала. И видно было, что из узкого стеклянного короба его давно таскают для замены сломанные в доме стекла. Однако, из правого бока дома к строению вел теплый проход.

Последним, увиденным мною в тот день с помощью Мирона во дворе были уютный, но тоже пустой дом управляющего с голубыми ажурными наличниками и аккуратненькой, точно такого же цвета, низенькой скамьей (именно не лавкой, а скамьей), и огромный бревенчатый амбар… Вот перед ним я на несколько секунд зависла.

– А чё, а вот… – глядя на барыню, многозначительно продолжил мой экскурсовод. – Был тут как-то барин не из здешних, из Москвы, так его ваш батюшка, когда сюда привел…

– Тоже образчик классицизма?

И мы уставились с Мироном друг на друга, как обрадованные дуростью друзья. Нет, а чё? А вот вам и галерея двухъярусная на обоих этажах, и надежные словно колонны, фигурные столбы, и амбарная монументальность.

– Да.

– То есть, тоже классицизм… Так я и думала.

Короче, и двор и, конечно, Мирон оставили у новой хозяйки впечатление. Я какое-то время стояла посреди этого просторного двора, воспроизводя в фантазиях шумящую когда-то здесь жизнь. Сейчас же вокруг шумел листвою вековых берез лишь теплый ветер. А этот двор и этот дом… Нет, всюду тишина…

– Варвара Трифоновна?.. Варвара Трифоновна, бегать по хозяйственным дворам, да еще в вечернем платье, это даже не schlechte form, не дурной тон!

О! И как же я забыла про нее? Хронически бледная и нервически неуравновешенная в последние дни кузина моего супружника, Ида Павловна Штоль (благо погода пока благоволила), каждый день пропадала за высокой деревянной аркадой. Рядом с центральным входом в дом, на узкой дощатой платформе с правой ее стороны для дамы был ширмой огорожен уголок со столиком и мягким креслом. Ида Павловна там практически между приемами пищи и сном жила. Читала книги, вышивала, пила крепкий чай, дремала и бдела. И не за мной она бдела одной! Евлампии каждый день, например, перепадало за громкий смех, Мирону за нерадивый внешний вид, молочнице Клаве за громоподобный ор. Лишь Мавру Зотовну вся эта зааркадная критика будто волной огибала. Хотя я точно видела, старушка сама пару раз нарывалась явно на скандал.

В мой пятый здешний день поначалу всё было, как и прежде. Евлампия в моих покоях перешивала очередное столичное платье своей барыни, то есть меня. Ей в помощь иногда прибегала вертлявая девчонка из Верховцов. Но, сегодня обходились без нее. Ну как обходились? У меня за плечами целый курс домоводства в средней школе и солидная практика пришивания пуговиц. Я отдирала воланы от рукавов. Евлампия, настороженно на это дело косясь, подрубала низ другого платья, уже оставшегося без воланов. И я еще подумала, попутно гладя развалившегося внизу на моем платье кота (его, кстати, Пузочёсом зовут). Подумала, что из всех оторванных рюшей и воланов можно сшить еще один полноценный наряд, как черт меня дернул прислушаться и подскочить. Что я ждала услышать?.. А! Мирон должен был газеты из Карачарова привезти. Ну и попутно выяснить место и время работы нужного мне нотариуса. И я подскочила из кресла, отбросив на подлокотник свой наряд. Открывшей уже рот девушке сказала: «Сиди» и закрыла за собою дверь.

Внизу, на первом этаже дома в это время висела какая-то странная напряженная тишина. Мне показалось, я ощущаю ее поднятием волос на руках. Гостиная с задернутыми от жары шторами, столовая с тикающими часами (даже они как-то сдавленно сейчас тикали), потом кухня… Посреди кухни стояла Ида Павловна с вытянутым перед собой тощим перстом, а напротив нее застыла Анна, худенькая рука которой была прижата к пунцовой по цвету щеке, а глаза… В глазах неподдельный испуг. Ида Павловна повела словно прицелом, своим указующим перстом, наводя его на нос Анны:

– Еще раз. Если ты еще раз позволишь себе, – совершенно незнакомым голосом тихо прошипела она. – принести мне это с-сено, а не нормальный индийский чай, я тебя… тебя…

– Что. Здесь. Произошло? – я и собственный глухой голос тоже теперь не узнала.

Ида Павловна развернулась ко мне резко на каблучках, и даже хотела что-то непременно сказать, качнувшись уже вперед, но в этот самый момент в ноги женщины рыжей стремительной молнией, подсекая ее, внезапно бросилось нечто…