Текст книги "Саломея"
Автор книги: Елена Ермолович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)
Плаксин летел в ночи на тонких высоких ногах, среди сугробов, санных следов и темнеющих в ночи лошадиных яблок. И через последние всегда переступал. У деревянного особнячка с романскими башенками Плаксин замедлил свой бег. Из сугроба возле дверей живописно торчали уже чьи-то сапоги. Цандер стукнул условным стуком. Из дверей показалась лысая голова с пиратским кольцом в ухе – матросская мода диктовала здешним щёголям свои правила.
– Привет, Матюш, – поздоровался Плаксин и любезно указал на непорядок в сугробе. – У тебя жмур у входа, приберись, пока караул вас не спалил.
Лысый Матюша с матерком направился к сугробу – прибираться, а Цандер скользнул в дом. В доме сём помещался прославленный притон вдовы Хрюкиной, стяжавший дурную славу ещё со времён царя Петра. С тех пор как Пётр запретил азартные игры, звезда дома Хрюкиной не закатывалась ни на миг. И два прежних полицмейстера, и нынешний были в доме вдовы дражайшими гостями. Опаснейшие из шулеров собирали здесь свои курицы – преступные союзы, объединённые для окучивания любознательной золотой молодежи. Плаксин помнил случаи, когда игроки покидали гостеприимный дом вовсе без штанов, прикрываясь ветошью. Были ставки и занимательного свойства – один купчина проиграл молодую жену в гарем заезжему помещику-арапу, отставному петровскому адъютанту.
– Какими судьбами, Цандер! – навстречу Плаксину выплыла Дашута, дочь и наследница отошедшей уже от дел пожилой Хрюкиной. – Не чаяла увидеть. Говорили, что бросил ты играть, весь в делах, аки пчела.
– Как шмель, у которого в жопе соломина горит, – поправил Плаксин и поцеловал Дашуту в набеленную, залепленную мушками щёку. – Здравствуй, красавица! Кто заставил тебя плакать? – прочитал Цандер мушки на Дашутином лице – «еженощно слёзы проливаю по вас».
– Да не знаю я, что они значат, окаянные, – смутилась Дашута. – Леплю, как рука пойдёт. Главное, чтоб красиво.
– Тогда вот так, – Цандер осторожным и нежным движением переклеил мушку на раскрашенной Дашутиной скуле чуть ближе к уху. – «Никто не тронет меня безнаказанно». Федот уж явился?
– Уж продулся, мажору одному, мелкая пакость, – усмехнулась Дашута. – Горе свое заливает. Пойдём, провожу тебя.
Лихой карла Федот сидел в отдельном кабинете – в углу, отгороженном шторами – на коленях высоченной и толстой непотребной девки. Цандер сунулся за шторку и девку шуганул – пока не поздно. Карла уставился на него возмущённо, был он в маске, неизвестно, что подобным образом надеялся скрыть.
– Только что добрая дева собралась пожалеть меня, несчастного, – и ты, стручок немецкий, гонишь её прочь! – разразился Федот гневной речью.
– Я тебя пожалею, – пообещал Цандер и тут же уточнил: – Но не так, как она.
Цандер уселся на койку, где прежде сидела изгнанная девица, и бесцеремонно усадил лёгкого Федота на своё колено.
– Много долгов у тебя, греховодник?
Федот прошептал ему на ухо сумму, и глаза Плаксина округлились.
– Небось маму родную продашь, чтоб рассчитаться? – спросил он.
– Продам, – смиренно сознался карла. – Патрона продал – и маму продам. Пей мою кровь, Цандер.
– Ты мне нужен разве что как Вергилий, – отвечал Плаксин, но собеседник его не понял, и Цандер пояснил: – В доме хозяина твоего живет один франт, дворецкий князя, калмык Базиль. Вот его-то мне и надо. Сосватай мне с ним приватную беседу – здесь или в манеже. И считай, что не должен ты никому ничего.
– Базилька с нами не говорит, – вздохнул Федот. – Базилька с нами, дворовыми, в одном поле и срать не сядет. Он хозяйская игрушка, а с нами – два слова через губу. Не дастся он или хозяину сразу же заложит. И не проси, Цандер.
– Значит, живи в долгах и во грехе.
Цандер ссадил Федота со своего колена.
В глазах у карлы загорелся лукавый огонёк.
– А ты не первый сегодня, Цандер, кто у меня про Базильку интересуется, – проговорил он елейно.
Цандер показал ему два пальца – что означало два червонца. Федот отогнул было ему ещё один палец, но Цандер тут же согнул палец обратно, наполовину, то есть ещё полчервонца.
– Пойдёт, – согласился Федот и на кривых крепких ножках подбежал к шторе, отделявшей импровизированный кабинет от общего зала. – Поди сюда, до шторки. Я тебе его покажу.
Цандер бесшумно приблизился, отодвинул пахнущую клопами ткань:
– Ну – и?
– Вот он, разоритель мой, мажор проклятый. Бедного сироту по миру пустил.
Карла указал на хрупкого чёрного господинчика, игравшего за столом с тремя матросами. На фоне смуглых и мощных матросов бледный господинчик смотрелся словно паучок, но вовсе не чувствовал неудобства. Он сидел в профиль к Цандеру, и тот разглядел – пасторский наряд, чёрную маску, из-под которой видны были кончик носа и узкие злые губы, и чёрные волосы с отчётливыми, словно прочерченными нарочно, седыми прядями, перехваченные бархатным бантом.
– Что, узнал зазнобу? – спросил ехидно Федот.
– Впервые вижу, – не понял Цандер.
– А ты на руки его погляди. На левую – особенно.
Чёрный господин сидел к Цандеру как раз левым боком. Плаксин сощурился и пригляделся к его руке, держащей веер карт. На тонком белом пальце – безымянном, словно господин был обручён или женат – переливался перстень с массивным камнем, в свете огней притона – кроваво-красным, но при повороте руки отсвечивающим то розовым, то сиренью.
– Это же… – начал было Плаксин, но вовремя замолчал.
– А то!.. – ухмыльнулся Федот. – У нас он зовётся господин Тофана. Хочешь – подойди, спроси, для чего ему Базилька. Здесь он негордый, видишь, сидит с матросами, как будто они ему лучшие друзья.
Господин Тофана, как по заказу, вдруг рассмеялся матросской остроте – сверкнули белые хищные зубки, с клыками, почти как у кошки.
– Милота… – расцвёл Цандер и вложил обещанные монеты в алчную лапку карлы. – Но всему своё время. Не сейчас, Федот – наша с ним любовь впереди.
9. Габриэль, ангел благовещения и равновесия
Хозяйка не танцует, и ты не будешь. Герцог Курляндский стоял за креслом её величества, за левым её плечом, как чёрт у грешника, и смотрел, как медленно закипает, словно суп в кастрюльке, этот очередной, четвёртый за неделю, бал.
Вот выкатились, звеня и подпрыгивая, разнокалиберные карлики, точно так же и тёмная пена возносится над закипающим варевом – прежде, чем кухарка стряхнёт её прочь ложкой. А вот и сама кухарка – обер-гофмаршал, стройный, с тончайшей талией, с пышным бантом на плече, и с этим своим жезлом – фея, сильфида, король лепреконов – вот он беззвучным шипением прогоняет прочь свой низкорослый народец, принимает красивую позу и объявляет бал. Не зная секрета, и не догадаешься, что гофмаршал произносит речь наизусть, вовсе не понимая слов, он заучил её, как оперную арию, ведь он не знает по-русски. Но у него абсолютный слух, и слова получаются похожи на себя, как в зеркале, разве что едва-едва перекошены франкофонными взлётами и падениями тона. И эти друг на друга набегающие грассирующие «эр», как в речитативе аукциониста…
Лисавет на балу танцевала в первой паре с интриганом-послом Шетарди, но из-за интриганского плеча бросала на герцога огненные, переполненные благодарностью взоры. И хозяйка, конечно, уловила эти взоры, почернела лицом и незаметно, но больно царапнула когтями лежащую на спинке кресла герцогскую руку. Получите, светлость, и теперь распишитесь.
Подошла Бинна и встала за креслом – справа. Молча прижала платок к сочащейся длинной царапине – терпи.
Так же было и третьего дня, когда он сказал жене о свидании с Лисавет. Терпи. И продолжай к ней ездить. Глупо хранить все яйца в одной корзине. Хозяйка больна, а мы все должны стать заново пристроены. Ты и дети. А я сама – подвинусь, отойду в тень, не в первый же раз. Терпи. Отыграй ещё раз эту пьесу, для нас, пожалуйста, Гензель. Она цесаревна, принцесса крови, на эту карту можно и поставить.
Герцогу припомнилось словечко «подельщица», бывшее в ходу в Восточно-Прусской тюрьме. Там же гуляла поговорка: «Хорошая жена – та, что поможет спрятать труп». Цинично, но, увы, верно.
Герцог следил, украдкой, краем глаза, как сладко и беззвучно ссорятся обер-гофмаршал и его Нати Лопухина. Она шипит, он игриво отмахивается, смеясь. А ведь Наталья для гофмаршала именно что то самое, подельщица, идеальная соучастница, красивая, глупая и бесконечно преданная. Такая может и очаровать австрийского посла, и яду кому-нибудь незаметно подсыпать. И ляжет ради него на люцеферитский алтарь. И на эшафот за любимым взойдёт, если это ему понадобится. А вот он её любит? Ну да, ну да, как ты сам – коня Митридата или ростовщика Липмана. Оружие, продолжение руки. Никого он не любит – поэтому и ты не ревнуй. Он мотылёк, сильфида, Габриэль, putain d’ange, тарталья, тартюф, жестокий и беспечный. Мягкая кошачья лапка нежно играет с добычей и внезапно выпущенными когтями вдруг рассекает игрушке горло.
И отчего-то больнее всего тебе теперь думать о нём, как о постороннем.
Кончился бал, последовал за ним неизбежный концерт. Цандер Плаксин из своего угла, заботливо задрапированного портьерами, наблюдал за августейшей четою – дюком Курляндским и её императорским величеством. Слова шпиона, столь безвременно почившего позавчера в манеже, всё не шли у него из головы. У цесаревны лучший в городе хирург, и если уж этот хирург приговорил кого к смерти – такой человек непременно помрёт. Значит, и её величеству недолго осталось. Вон она какая жёлтая и опухшая – не сравнить с парадным портретом, писанным год назад.
От живого сравнения висящего на стене портрета и мертвенно-отёчной настоящей императрицы Цандеру сделалось не по себе. Сердце заболело у него за любезного патрона, дюка Курляндского – в случае кончины покровительницы бедняге нужно будет срочно распорядиться своей драгоценной задницей – или уносить её, или заново пристраивать. А у госпожи Лисавет губа-то не дура – выходит, она тогда дело ему предлагала.
На сцене взвыли протяжно толстая итальянка и пискля кастрат. Значит, вот-вот побегут из-за кулис и балерины. Уже пронёсся по сцене цветочный смерч, заставивший кастрата расчихаться, а этот смерч как раз предварял собою явление балетниц.
Цандер, озарённый внезапной идеей, узким угрём выскользнул из-за портьеры и бочком пробрался за сцену – скромный, неприметный и оттого словно и невидимый.
Дуся Крысина наносила последние решающие удары пуховкой по низкому декольте – пудра над нею стояла столбом.
– Богиня! – прошептал Плаксин, выглядывая из-за зеркала, словно амур на куртуазном полотне. – Скажите – мы счастливы?
– Да, да, да, – улыбнулась танцовщица влажной малиновой улыбкой. – Чего только это стоило… Но мне вот-вот на сцену, ты не вовремя, милый друг.
– Мне только взглянуть, одним глазком, чтоб сердце успокоилось…
Цандер поймал её руки с пуховкой, бережно обдул от пудры и посмотрел. На правой руке переливалось странное двойное кольцо. Это кольцо из бриллиантового гарнитура герцогини фон Бирон формой своей напоминало таинственный знак бесконечности и надевалось одновременно на два пальца. Значит, всё было правдой – герцогиня подарила свой талисман генералу Густаву, а тот расплатился кольцом с благосклонной танцовщицей.
– Когда будете на сцене вот это показывать, – комично изобразил Цандер руками балетный жест нежного томления, – ручку к герцогу поверните, чтоб он разглядел. Пусть у него под париком рога зачешутся.
– Герцог близорук, – вздохнула Крысина, словно сожалея, что высокая особа не в силах оценить её красоту.
– Он охотник, – напомнил Цандер, – что ему нужно, отлично видит.
– Альпин, Крысин, Морозофф, Печкин! – выкликнул от сцены танцмейстер, приглашая балерин на выход.
Богиня Крысина подхватилась и полетела, обдав шпиона ароматной эманацией духов, пота и пудры.
Цандер неспешно пошёл прочь – мимо надушенных карликов и гимнастов, бинтующих ноги перед выходом. За сценой было весело, куда веселее, чем перед нею – кто-то поддерживал от падения накренившуюся опасно декорацию, кто-то примерял тюрбан с плюмажем, а только что пустивший на сцене петуха кастрат вытирал кровь из носа – после пощёчины, щедро отвешенной гофмаршалом.
– Он зверь! Сатрап! На-ву-хо-до-но-сор! – сладчайшим контртенором жаловался на своего тирана кастрат.
«Его герцогская светлость взглянет на колечко, – размышлял Цандер почти в умилении от собственной хитрости, – и сразу оценит, кто верен ему, а кто нет. Я оказал ему недурную услугу, облегчил выбор. Жаль, что дюк чересчур уж мягок и не умеет вычёркивать жизни, словно выбывшие ставки, как умеет его приятель Лёвольда…»
Щелчок пальцев возле самого уха пробудил его от размышлений. О, эта поговорка – о появлении дураков из-за наших мыслей о них или о появлении кошек!
– Плаксин, который Цандер? – на всякий случай уточнил обер-гофмаршал. Он явился перед Плаксиным, золотой, как царь Мидас, только без ослиных ушей (или они всё-таки были – под париком?), и смотрел пронзительно подведёнными тёмными глазами, чуть склонив голову.
– Цандер, ваша сиятельная милость, – подтвердил Плаксин и подумал:
«На ловца и зверь бежит».
– Иди со мною, – гофмаршал цепкими коготками взял его за рукав, за самую уязвимую кружевную часть, и повлёк за собой. – И молчи, если хочешь жить.
Они отошли от сцены по длинному боковому коридору, и Лёвенвольд своим ключом открыл невзрачную дверцу и втолкнул в нее Плаксина. Цандер знал об этой комнатке, но ни разу ещё не был внутри. Он вертел головой, озираясь – в крошечном помещении столпились манекены с одеждой, стояло высокое зеркало, комодик с ящичками и протёртая козетка. Это был гофмаршальский кабинет – вроде того, что был в манеже у самого Плаксина – здесь Лёвенвольд переодевался и оставался на ночь, если дворцовые праздники поздно заканчивались.
Цандер припомнил довольно идиотскую придворную легенду – якобы в этой самой комнате обер-гофмаршал хранит восковую персону своего почившего старшего брата Карла Густава – со стеклянными глазами, человеческими волосами и зубами и в полном облачении обер-шталмейстера. Андреевская лента, ботфорты, шпага, и так далее… И, конечно же, не оказалось в комнатке ничего такого…
Обер-гофмаршал прислонился спиной к запертой двери, откинул голову, отчего-то вздохнул и проговорил спокойно и отчётливо, как говорил он всегда – тихо, но слышно было каждое слово:
– Ах, Цандер, Цандер, мы с тобою как две прямые в геометрии Евклида. Идём рядом и всё никак не пересечёмся.
– Вчера не решился вас потревожить, – отвечал Плаксин, стараясь говорить так же чётко и выразительно, но чёрта с два получилось. – Вчера у Хрюкиной вам карта шла. Я и не полез, чтоб не сглазить.
– А я о чём, – ничуть не смутился гофмаршал. – Я знаю, что мы с тобою любим – одно.
Цандер догадался, что сейчас это была цитата. Из прежнего, давнего их разговора.
Когда-то, лет пятнадцать назад, Цандер Плаксин, паж Курляндской герцогини, приезжал ко двору, просить денег у фаворита Лёвольды для своего патрона Эрика фон Бюрена. Денег на выкуп из Восточно-Прусской тюрьмы. И надменный фаворит вдруг быстро и без капризов выдал ему эти деньги. Ведь мы с тобою любим – одно. Цандера поразило тогда внезапное, как перелив камня-хамелеона, преображение тогдашнего Лёвенвольда, надутой балованной цацы, в нормального дружелюбного человека. А потом, увы, такое же внезапное преображение обратно, в надутую цацу.
– На что ты смотришь? – Лёвенвольд поймал любопытный взгляд, которым Цандер обводил его наряды на манекенах. – Да, ты сейчас в моей гардеробной. В общей гардеробной у меня постоянно пропадают шляпы. И никакого чучела тут нет, не ищи глазами.
– Что вам нужно, ваше сиятельство? – прямо спросил Плаксин. – Ежели за Кунерта желаете ругать, так грешен, каюсь – не устоял, соблазнил. Агентура надобна, а умных мало.
– Кунерт – фу!.. – отмахнулся гофмаршал узкой белой ручкой. – Я хочу от тебя другого. Сейчас я должен вернуться к сцене – служба требует моего присутствия, иначе эти швали опять опозорятся. Ты приходи ко мне сегодня, в два пополуночи, и мы пошепчемся. Знаешь же, где я живу?
– Как не знать!..
Плаксин знал про всех, кто где живёт.
– Не придёшь – тебе же хуже, – гофмаршал лукаво прищурился, очень по-доброму.
– Я приду, господин Тофана, – не удержался Плаксин и даже щипнул себя потом, в наказание.
Но гофмаршал лишь хохотнул:
– Брысь! До скорой встречи!
Цандер отыскал за портьерами брата Волли – герцогский телохранитель не сводил глаз со своего светлейшего подопечного.
– Волли, ты мне нужен, – позвал Цандер, – пойдём, выйдем.
– Я занят, – отказался было Волли, – видишь, наблюдаю.
– Поставь кого-то на своё место и пойдём. Если в дюка захотят плюнуть со сцены ядом, ты всё равно ничего не успеешь.
– Ты что-то узнал? – перепугался Волли.
– Я шучу, – успокоил его Цандер. – Идём же.
Волли пошёл за ним с недовольным лицом, но на своё место никого не поставил – герцогские охранники и так сидели почти за каждой портьерой.
Братья вышли на чёрную лестницу – мимо воодушевлённо сновала дворня, увлечённая ночными своими заботами, и на одной из ступенек ревел всеми позабытый трёхлетний младенец.
– Представление будет длиться ещё час, – напомнил Волли, отпирая каморку под лестницей – совсем как гофмаршал недавно открывал свою гардеробную, только в каморке Волли стояли швабры и вёдра дворцовых уборщиков. – Изволь уложиться в этот час.
– Изволю, брат мой… – Цандер возжёг скрюченную оплывшую свечку и прикрыл за собой дверь. – Только что обер-гофмаршал пригласил меня в свой дом для беседы.
– Стоило дёргать меня ради этого! – удивлённо отозвался Волли. – Иди.
– Ты понимаешь, что он будет предлагать? Перекупить нас.
– Тебя, – поправил Волли. – Иди, – повторил он. – Гофмаршал – твой коллега, такой же шпион, только служит канцлеру Остерману и приставлен персонально к герцогу. Так что иди – тебе это полезно.
– Я знаю, кто он, – отвечал Цандер, – но я не знаю, для чего он взялся меня перекупать.
– А тебе не всё равно? Может, хочет с твоей помощью подкопаться под егермайстера Волынского, об его аресте уже многие мечтают, – предположил Волли. – В любом случае Лёвенвольд не враг герцогу. Ты же должен помнить, кто он, – Волли улыбнулся, и в слабом мерцании свечи его улыбка отчего-то смотрелась хищно. – Он же Габриэль.
– Кто? – переспросил недоуменно Цандер.
– Габриэль, ангел благовещения. Ты что, забыл эту историю с благими вестями?
– Я никогда её толком и не знал, – пробормотал Цандер.
История с благими вестями, как поименовал её Волли, случилась в тридцатом. В это время Цандер Плаксин, тогда ещё фон Плаццен, отбывал пятилетний срок за убийство в Восточно-Прусской тюрьме и вышел на свободу лишь через год, когда история прошла свой зенит и благополучно закатилась. Поэтому историю благовещения Цандер знал только в общих чертах.
Московские бояре, две золотые дворянские семьи, выбирали, кого пригласить на царство после внезапной смерти юного государя Петруши Второго. Выбор пал на тогдашнюю герцогиню Курляндскую, молодую вдову – главным образом, из-за её ничтожества. Золотые семьи планировали составить документ, значительно ограничивающий самодержавные права новой императрицы, и в этом документе оговорить себе максимум вольностей. И всё бы у них получилось, зашуганная нищая герцогиня на радостях подписала бы всё, что им угодно, лишь бы выбраться на свет из своей медвежьей дыры. Только вышло не совсем так, как они хотели. В Петербурге сидел тогда один из Лёвенвольдов (вот тут Цандер и не помнил, какой, и неудивительно – все всегда их путали). Он отправил гонца в Лифляндию, к другому Лёвенвольду (тоже чёрт разберёт, к какому). И вот этот второй Лёвенвольд и был – Габриэль. Он прилетел к герцогине тайно, под покровом ночи, и рассказал ей о том, что вскоре призовут её на престол, нужно только правильно себя вести, чтобы не угодить в расставленную ловушку. Он разложил для неё, как по нотам – что следует отвечать, как вести себя, чего ждать. Попросил вспыльчивую герцогиню не гневаться заранее и ничего не бояться. И в ту же ночь умчался обратно на свою мызу. Когда на следующий день прибыли московские посланники, герцогиня встретила их, следуя инструкциям своего ночного ангела, спокойная, благосклонная и смиренная. А в Москве перед коронацией – она со смехом разорвала ограничительный документ и отправила в ссылку обе золотые семьи в полном составе. Цандер, увы, всей этой феерии не застал, прибыл в Москву чуть позже.
– Я всегда думал, что Габриэль – это старший.
Цандер почесал свои кудри и задумался.
– Как тебя только держат в шпионах! – посетовал Волли. – Ты же приехал в Москву – как раз в разгаре было дело о ребёнке… – Волли приоткрыл дверь и на всякий случай выглянул на лестницу – не слушает ли кто. – Как думаешь, откуда появился у них ребёнок? Габриэль и принёс его на своих крыльях.
– Оттого я и думал, что Габриэль – это был старший, – повторил Цандер.
– Старший не мог, – закашлялся Волли. – Как тебе сказать?.. У него и дети-то никогда не получались… Да и потом по времени… Старший сидел в Петербурге, а младшему как раз Остерман велел уезжать, чтобы спастись от ареста. Долгорукие слишком уж жаждали его крови. Вот младший и прятался, как мышь, у себя на мызе – пережидал.
– Я-то думал, что с ребёнком – братьев просто опять перепутали, – пробормотал Цандер.
Цандер как раз приехал в Москву, тощий и злой после четырёхлетнего тюремного заключения. Пятый, последний, год удалось скостить – фон Бюрен, давний покровитель семейства Плацценов, передал деньги, как только они у него появились, и выкупил Цандера на последний этот год. В Москве как раз тайная канцелярия вовсю раскручивала то самое дело – о ребёнке. Якобы государыня Анна брюхата была от Рейнгольда Лёвенвольде, и этому ребенку заранее обещан был русский трон. Много народу повязали тогда – и придворных болтунов, и из дворни, и из мещан. Впрочем, и через год вроде бы никто не родился, и через два, а государыня так и осталась с животом, оттого, что просто была пузата. Цандер тогда не вникал вообще, что там у них за ребёнок, ему нужно было заново устраивать свою жизнь на воле.
– А ребенок – был? – спросил Цандер с запоздалым любопытством.
– Был, – отвечал тихонько Волли, – вернее, была. И есть. Девочка, потом её вывезли в Польшу. Лёвенвольд до сих пор шлёт туда деньги. Это, наверное, единственная его байстрючка, до которой есть ему дело. Я пойду, Цандер, мне пора – актёры скоро доиграют.
– Погоди, Волли, но какая для герцога разница – Габриэль это или нет? Он же не к Бюрену тогда приезжал, а к его хозяйке.
– Как тебя только держат в шпионах!.. – повторил укоризненно Волли. – Именно что к Бюрену. Я же был при этом, и всё видел и слышал. Наш тогда всё звал его: «Рене, Рене», а Рене – это ведь Рейнгольд, а никак не Карл и не Густав. И тот Габриэль сказал, уезжая: «Всё это я делаю только ради тебя, мой невозможный месье Эрик». Узнаёшь неповторимый стиль, которым изъясняется наш гофмаршал? И я не хотел бы тревожить твой арестантский кодекс чести, прописанный тебе в кенигсбергской тюрьме, но я видел, как они потом прощались. Да, Габриэль этот прилетал не только к герцогине. Наш патрон так его целовал, так, поверь мне, целуют только любимых.
– Ты, наверное, пьян был, тебе привиделось. Наш не из этих…
– Мы с тобой одного возраста, но ты куда дурее, Цандер. Он платит нам, и не наше дело заглядывать ему под хвост. Пусть любит кого пожелает, не нам же судить, верно? К слову, Габриэль, уезжая, ещё сказал: «Nihil time, nihil dole». Вот чей это был девиз?
– То ли самих Лёвенвольдов, то ли Врангелей, их соседей, то ли Розенов, я не помню.
– Вот и я никак не вспомню.
Волли вывел Цандера из каморки и бегом побежал вверх по лестнице – бдить.
Цандер стоял среди снующих по лестнице лакеев и баб с корзинами, смотрел невидящим взором на орущего карапуза, которого отчего-то никто не желал забирать, и думал.
Чтобы привести мысли в порядок, Цандеру обычно нужно было хоть ненадолго прекратить шпионскую беготню, остановиться и собраться. Габриэль, господин Тофана – слишком уж много имён для одного небольшого человека. Чего он может хотеть? Такой ли он друг герцогу, как утверждает Волли?
Цандер не верил в измышления Волли о галантных интересах между герцогом и гофмаршалом ни на секунду. Он, Цандер, попал в Восточно-Прусскую тюрьму сразу вслед за своим патроном – фон Бюрен вышел из тюрьмы, и в тот же год фон Плаццен туда угодил. Цандер застал его прежних сокамерников – все отзывались об Эрике Бюрене с уважением и симпатией, как о грамотном и правильном арестанте, многим он помогал писать прошения и апелляции, а вот никаких содомитских штучек за ним ни разу не было замечено. Врёт Волли, старый пьяница. Наш – он не из таких.
Но Цандер с лёгкостью поверил, что из таких – этот самый Габриэль. Он и в самом деле мог пролететь триста вёрст, от своей мызы до Митавы, просто заради чёрт знает чего. Ради месье Эрика или ради любопытства. Изначальная интрига – свержение золотых семейств и самодержавие новой царицы – всё это было бы для него слишком просто и пресно, и скучно. Ему всегда хотелось от игры чего-то совершенно иного.
– Что же ты? Иди же сюда, не бойся!
Герцог вошёл, склонил голову так, что картинно пересыпались по плечам блестящие надушенные пряди, и медленно принялся расстёгивать серебристый соболиный халат. Пальцы, переливаясь перстнями, танцевали от пуговицы к пуговице, так музыкант, настраивая, перебирает клавиши гобоя…
Хозяйка следила за ним заворожённо – этот её любимец вот совсем всё и всегда делал уж так красиво, что не отвести глаз. Жаль, что лейб-медик всё ей запретил!..
– Довольно, ты зван не за этим!.. – Она с сожалением остановила столь волнующее пиччикато. – Сегодня не ты меня, я тебя буду соблазнять, и вовсе не тем. Садись.
Хозяйка приглашающе хлопнула возле себя ладонью по простыне, и он присел на постель и взял её руку. Приучен. Дрессирован.
– Ты уж, наверно, знаешь, что сбылось моё желание, – сказала хозяйка, и он тут же отвёл глаза, как кот. – Анночка моя наконец-то брюхата, бог даст, будет мальчик. И Никитишна нагадала – точно мальчик. Наследник…
Конечно, он уже и так знает. Понаставил везде шпионов, хитрюшка.
– Наследник, а при наследнике – нужен правитель. Пока мальчишка вырастет, в силу войдёт… – продолжила хозяйка медленно, раздумчиво и как бы про себя.
– Вы, муттер, – начал было герцог, всё так же, отводя глаза, и она закрыла ему рот рукой.
Как будто коснулась картины – толстые, грубые, изжелта отёкшие пальцы – на смуглом атласе, на тёмном тёплом шёлке. Столько лет уже был он – её, и всё не привыкнуть никак, какой он у неё. Красивый.
– Тебе Лизкин Лесток уже всё доложил, – сказала хозяйка без укора, просто напомнив. – И Фишер мой мне брешет, а за спиной – правду шипит. Ты давно всё знаешь, Яган. Про то, что дело моё пропащее. И сама я знаю, что мальчишечку, наследника, на руки приму – и всё. Только он один меня и держит. Я знаю, Яган. Все знают. Даже народ болтает – третьего дня над рекою зарево ходило, к скорой смерти, к перемене власти.
– Зарево? – герцог рассмеялся, нежданно весело. – Муттер, это был каток! Спросите Ушакова – у них даже видно было, со стены, как пьяницы пролезли на каток и с факелами и фейерверками катались, почти до утра. Я велю ему изловить мистификаторов и их языки уже завтра подам вам на блюде. Ох, муттер… – Герцог нежно прижал её руку к губам и потом провёл ею по своей щеке (дрессирован!). – Муттер, сколь вы легковерны!..
– Дурачок, – она ласково коснулась его напудренных, подвитых, мучительно душистых волос, – ты услышал, что я прежде тебе сказала? Всё, Яган. Конец партии. И есть три регента – принц Антон…
Герцог опять рассмеялся, зло, но совершенно искренне, даже запрокинув голову.
– Антон… – и прикусил язык, удержав за зубами рифму.
– Граф Мюних и ты. Фельдмаршал злобен и глуп, ты глуп и мягок. Но Остерман, Андрей Иванович, он тебе поможет, и тебя направит. Меня он выручал и тебе пригодится.
Герцог явственно скис – и от Остермана, и от предложенного регентства.
– Подданный Польши, ненавидимый всеми, иностранец, не знающий даже русского языка, лютеранин – хороший, матушка, будет у русских регент, – сказал он ядовито и тихо.
– А как иначе мне тебя защитить? Фельдмаршал сожрёт тебя в первый месяц. Он с тридцатого года зуб на тебя точит. Я слыхала про твои шалости в крепости – но и о том знаю, что никто пока из-за тебя в крепости не помер. А у папаши Мюниха офицеры как мухи дохнут, он лично трибуналы проводит и лично пытает, у него рука набита. Хочешь такого регента? Что-то он сделает с тобою-то, со старой занозой?
Герцог выпустил её руку и вдруг стремительно словно бы перелился на пол, серебристой змеёй, на колени, она видела когда-то, в доме Яшки Брюса, как вот так же переливалась ртуть.
– Муттер… – выговорил он с отчаянием, – я одного лишь хочу.
– И что ты хочешь?
– Позвольте мне уехать. Домой. Вам не придётся заботиться обо мне и защищать. Не станет такой нужды, если я буду дома. Отпустите…
– И Лизку бросишь, и шашни в крепости? – переспросила насмешливо хозяйка.
И жестоко рассмеялась, когда он кивнул. И ответила, холодно, спокойно, под рубашкой ладонью придерживая рвущуюся, бьющуюся боль:
– Ты же знаешь, Яган. От меня – только если вперёд ногами.
Герцог вернулся в свои покои, в спальню, и лёг, не раздеваясь, не в постель, на козетку в углу.
– Вы сердитесь? – спросила Бинна из-под полога, из супружеских подушек. – Напрасно сердитесь. Густель собрался свататься к Сушковой, и я дала ему свой перстень – на удачу. Кто же знал, что сей повеса столь непостоянен?..
– Если бы Густель и в самом деле собрался к Сушковым, – отозвался герцог с козетки, – он потащил бы с собой меня. Меня, как безотказное средство, последний год ангажируют в сваты кто ни попадя.
– Так вы не злитесь? – удивилась Бинна.
Герцог сел на козетке.
– Как думаете, сколько вам в итоге удастся за меня выручить? Какова максимальная цена? А, принцесса?
Бинна только раскрыла рот. О, флеш-рояль! Неужели да? Наконец-то да?
Герцог поднялся, отыскал на полу туфли и вышел.
Коридор, коридор, поворот. Опять императорские покои. Переход в концертный зал, и комнатка за сценой. Дверь заперта, герцог наклонился, глянул – нет, из-под двери никакого света. Ничего. Никого.
– Эй! – он щёлкнул пальцами, и из тени тут же выступил шпион – его шпион. – Где он? Господин Лёвенвольд? Уехал?
– Изволили отбыть, с дукесс Лопухин, марке Ботта, вёв Ягужинска…
Француз он был, что ли, этот дурак шпион?
– Чёртова кукла, putain d’ange! – в подарок шпиону по-французски ругнулся герцог и пошёл прочь, на место.
Шпион, почёсываясь, глядел, как серебряное сияние тает в темноте коридоров, делаясь всё слабее и дальше.
