Текст книги "Саломея"
Автор книги: Елена Ермолович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 23 страниц)
20. С моих слов записано верно
Яков Ван Геделе и Аксёль полуночничали, никак не могли разойтись.
Дочка и жена давно улеглись спать, а доктору не спалось, он постучался к соседу – выпить, перекинуться в карты. Аксёль, в последнее время бессонный и мятущийся, гостю обрадовался, но в карты играть не стал, вместо этого принялся гадать на тарот, щеголяя разнообразием раскладов. Приятель Сумасвод на днях обучил его, и Аксёль с любопытством проникал в грядущее. И раз за разом выпадала ему смерть.
– Как думаешь, кто ещё помрёт? – спрашивал Аксёль.
Три недели назад преставилась её величество императрица, и регентом при малолетнем наследнике сделался небезызвестный герцог Курляндский. Трон, который он призван был греть к совершеннолетию наследника, все три недели качался под ним и скрипел. Гвардеец Сумасвод рассказывал приятелям об арестах в полку и о нетерпеливой готовности гвардейцев к перевороту. Герцога военные ненавидели, во‐первых, за то, что он блядина немецкая, во‐вторых, за то, что он тюха. Ходили в народе упорнейшие слухи, что герцог собрался жениться на цесаревне Елисавет, что цесаревна согласна и шьёт уже подвенечное платье. Куда герцог собирался девать свою герцогиню, знатоки не уточняли.
– Смерть для тарот означает скорые перемены, – пояснил задумчиво Яков. – Ты по-прежнему ставишь на нумер один?
– Таково мое кредо, – отвечал Аксёль. – Я ведь однажды банк сорвал на нумере один.
За окном беззвучно, словно птица ночная, метнулась широкая тень, и вдруг конь всхрапнул у самой форточки. В дверь постучали, Аксёль открыл – на пороге стоял асессор Хрущов, по уши в снегу.
– Хорошо, что вы вместе живёте, – сказал он весело. – Одевайтесь, едем. Прокопов уже сидит у меня в карете.
– К шлюхам? – спросил догадливый Аксёль.
Так называлась «антр ну» командировка в Шлиссельбургскую крепость – «поехать к шлюхам». Ведь шлюхин же остров.
– К шлюхам, – подтвердил Хрущов. – Понимаешь, зачем ты нужен? И зачем нам Леталь?
Аксёль догадался, что есть уже информация, кто из звёзд арестован и что ему при аресте повредили.
– Я ведь не за печкой уродился, господин асессор, – проворчал он.
– Наряжайся, Яшечка, – сказал Аксёль доктору, вернувшись в комнаты, – и радуйся, кажется, опять ты в дамках. Кто-то арестован, и настолько важный, что мы все вместе отправляемся за ним к шлюхам.
– Ты и я? – удивился доктор. – Мы-то зачем? Герцог приравнен к царственным особам, считай он принц крови, он неподсуден, куда к нему третью степень?
– Я всё слышу, – из прихожей отозвался звонким голосом Хрущов. – Не упражняйтесь в угадывании. Наш интерсант фельдмаршал фон Мюних, а человек он грубый и суровый. Арестованный сегодня в полной мере познакомится с третьей степенью. Так что не забудь свой сундучок, Аксёль.
В карете дремал растрепанный Прокопов. Аксёль с сундучком уселся рядом, растолкал товарища.
– Что, спишь?
– Дремлю, – отозвался Прокопов, – хоть часок ещё, да мой. От тёплой жены оторвали…
– Ты счастлив? Помнишь, говорили мы про герцога Эрнеста. Вот он, весь твой.
В карету ввалились доктор Ван Геделе и Хрущов, кучер хлестнул лошадей, сани помчались. Прокопов надвинул шапку на глаза и захрапел. Яков и Аксёль переглядывались, Хрущов придвинулся к Аксёлю и проговорил тихо, но внушительно:
– Инструктирую тебя, пока мы едем. Следов оставляй поменее и проследи, чтобы он на дыбе не сдох. То, чем славен Тороватый, все эти вывихи и торчащие кости, здесь недопустимы. После казни герцогские родственники могут потребовать выдачу тела – и не курляндские родственники, а этот чокнутый французский дед. Понимаешь, сколько вони будет, если найдут следы пыток. Но и фельдмаршала не надо разочаровывать, сегодня он наш хозяин.
– И крутись, как хочешь, – вздохнул Аксёль. – И много их там таких, нежных французских родственников?
– Всего один, – утешил Хрущов, – остальных распихали по камерам до утра, никто их не трогает. Герцогский брат, три прихвостня и мальчишка-герцог, маленький дюк. Старший сын, конечно, не младший, – пояснил Хрущов, когда Аксёль округлил глаза. – До них и пальцем не велено докасаться. Так что выдохни маленько.
Карета встала у переправы. Прокопов пробудился и побежал искать лодку. Яков и Аксёль вышли под снег. Хрущов остался в карете.
– Я думаю сделать новую ставку – на то, кто как держится на допросе. Шкала мужества от одного до десяти, – предложил Аксёль. – Я бы поставил на то, что у герцога будет два из десяти, и при виде дыбы он повалится нам в ноги.
Яков раскрыл табакерку – половину табака тут же унесло ветром, в остатки насыпался снег.
– Я бы сказал – семь или восемь. Ты забыл про его восточно-прусское прошлое.
Вернулся Прокопов.
– Лодка только что уплыла с герцогом. Вон их возок под снегом, – указал он на неясно видимый сугроб. – Через полчаса сгрузят арестанта и вернутся за нами.
– Нехорошо, мы должны были прибыть первыми!..
Хрущов высунулся из кареты, как кукушка из часов, и тут же скрылся.
– У арестованного от страха отнялись ноги, его несли в лодку на руках, как куколку, – с удовольствием рассказал Прокопов. – Жаль, я не видел!..
– Два из десяти, – напомнил Аксёль.
– Опять вы за своё, – усмехнулся Прокопов. – Только у вас не будет два. При аресте герцог бился с гвардейцами, так что кровью забрызгало всю спальню. Рубашка на нём лопнула, и беднягу несли в карету буквально с голой жопой, завернули в шубу, чтоб чего не приморозить, и тащили, как куль с мукой. Сапоги для него пришлось снять с гвардейца, вон он сидит в возке, ждёт свои сапоги назад.
– Семь или восемь, – со значением повторил Яков.
– А что такое один по вашей системе? – раздался из кареты звонкий хрущовский голос.
– Это если он обделается, – предположил Аксёль. – А вы бы сколько дали герцогу, ваше благородие?
– Я плохо его знаю… – Дверца кареты приоткрылась. – Но у нас его сын. Если без сына, дал бы семь или восемь, как доктор Леталь. А так – только пять.
Вдали раздался плеск, причалила лодка. Из лодки выбрался на обледеневшую пристань счастливый Сумасвод с подбитым глазом, проорал своему товарищу в возке:
– Плакали сапоги твои, Куницын, арестованный в них в камеру ушёл!
– Привет, гвардия! – окликнул его Аксёль. – Как настроение!
– Настроение боевое! – отозвался бодро Сумасвод.
– Виктория?
– Виктория!
Сумасвод вскочил в свой возок, кучер проснулся, взмахнул кнутом, и возок растаял в снежном мороке.
– Поплыли! – нетерпеливо скомандовал секретарь, и все четверо устремились к лодке.
– А где стульчик для арестованного?
Прокопов оглядел камеру и недосчитался.
– Постоит, блядина курляндская, – пробормотал Хрущов, раскладывая на столе бумаги и писчие принадлежности. – Ты за писаря сегодня, Прокопов. Грей свой мангал, Пушнин, клиент вот-вот пожалует.
– Разве мы никого больше не ждём? – удивился Аксёль, ибо с высокими персонами всегда лично беседовал папа нуар, Андрей Иванович Ушаков.
– Его светлость господин Ушаков прибудет утром, в составе высокой комиссии по винам герцога Курляндского, – пояснил Хрущов. – Не выделывайся, Пушнин, переоденься и готовь дыбу. К утру все вины должны быть признаны и нами подробно описаны. А ты, доктор Леталь, чего ждёшь? Осмотри задержанного – сильно ли избит, может ли дойти до камеры? Конвой, проводите доктора.
Ван Геделе покорно поплёлся по коридору следом за караульным.
У главной камеры, закрытой аж на целых два замка, дежурила стража. Курили, ржали, но завидев доктора в солидной бобровой шубе, притихли и вытянулись по обе стороны дверей.
– Отбой, я лекарь, – разочаровал их Яков. – Как там ваш арестованный, валяется в прострации?
– Сидит, – отвечал растерянно стражник, явно не ведавший сложного слова «прострация».
– Уже хорошо.
Стража отомкнула замки, караульный вошёл вслед за Ван Геделе и встал у двери.
Герцог и в самом деле оказался красавец, с фингалом, не хуже, чем у гвардейца Сумасвода – оба, видать, отвели душеньку в молодецкой драке. Он сидел на койке, уронив голову на руки, и чёрно-белые, перец с солью, волосы торчали в разные стороны, как у ведьмы. И да, из одежды на герцоге была только шуба и сапоги гвардейца Куницына.
– Я должен осмотреть вашу светлость, – позвал Ван Геделе.
Герцог поднял на него безумные драконьи глаза, чёрные, как зимняя речная вода.
– Подойди и осматривай.
Ван Геделе скосил глаза на конвойного – тот стоял, клевал носом – ночь всё-таки. Доктор приблизился, посмотрел критически на фингал, проверил, целы ли ребра.
– Что с мальчиком? – почти беззвучно, одними губами, спросил герцог, и Ван Геделе не сразу понял, о ком это он, потом догадался – о маленьком дюке.
– Его не будут пытать, – так же беззвучно проговорил доктор, делая вид, что осматривает герцогские глазные склеры.
И он готов был дать руку на отсечение – без всякого света чёрные глаза вдруг изнутри зажглись, как у кота. Что-то некрупное благородной тяжестью опустилось в карман докторского камзола – и никто бы не смог проследить движения руки, подложившей это тяжёленькое что-то.
– Всё равно, передайте палачу. За мальчика, – прошептал герцог.
Конвойный наконец-то проморгался.
– Что он там шепчет?
– Рёбра болят, – перевел Ван Геделе. – И вообще, почему он у вас так избит? Живого места нет.
– Сопротивлялся аресту, – довольным голосом объяснил конвойный.
– Все с вами ясно, изверги. Вы в силах дойти до кабинета дознавателя, ваша светлость? – обратился Ван Геделе к герцогу, и тот улыбнулся по-волчьи, приподняв угол разбитого рта.
– Извольте.
– За вами придут, – пообещал доктор и направился к выходу.
– Хороши наши гвардейцы – так отмудохать руководителя государства!.. – посетовал Ван Геделе, шагая с караульным по коридору.
– А я их понимаю, – весело отозвался караульный.
В камере к возвращению доктора царила полная гармония – Аксёль переоделся в чёрный кожаный фартук на голое по пояс тело, развесил устрашающе цепи и разложил красиво инструментарий – совсем как во времена визитов господина фон Мекк. Асессор Хрущов и канцелярист Прокопов сидели за столом именинниками.
– Арестованный в порядке, идти может, – отчитался Ван Геделе.
– Благодарю тебя, доктор, – отвечал Хрущов. – Можешь отправиться поспать, мы пригласим тебя, как закончим. Конвой, ведите арестованного.
Доктор Ван Геделе был совсем не злой человек. Если возможно было сделать доброе дело, ничего при этом не потратив, он делал непременно. И сейчас он, прежде чем отправиться спать, подманил к себе ката и незаметно, из-под полы, показал ему герцогский подарок. Заодно и сам посмотрел, то был самоцветный лютеранский крест довольно тонкой работы.
– Это будет тебе, – прошептал доктор на ухо Аксёлю, – если будешь с ним нежен.
И потом лишь вышел вон.
Яков побрёл в караулку – дремать.
Из-за двери одной из камер раздавались кошачьи вопли и звуки – как будто биения головой об стену. Рядом с дверью дремал стражник.
– Кто там у тебя? – спросил любознательный доктор.
– Юный герцог, беснуется, – философски отвечал ему стражник.
Яков нащупал крест в кармане и подумал, что обманул Аксёля всё-таки не зря – пока что юному дюку, кроме собственного буйства, ничего не грозило.
В кабинет дознавателя привели арестованного.
Герцог стоял перед следователями, запахнувшись в свою шубу, и смотрел на них сверху вниз. Аксёль ещё подумал, что зря для него пожадничали стульчик. Эта жертва смотрелась получше своих палачей – картинно растерзанный красавец, в люциферовом ореоле чёрных волос, с презрительной усмешкой на разбитых губах. И два конвойных за его спиною – оба они были на полголовы ниже арестованного. И два весёленьких дознавателя за столом – столь карикатурные, будто нарочно. И сам Аксёль, полуголый театральный палач. Как будто эту мизансцену выстраивал режиссёр, склонный к мелодраме и комедии-буфф.
– Рад видеть вас, Николас, – усмехнулся герцог, и снова угол рта его по-волчьи задрался, – и вас, мой Алексис… – Герцог повернул голову в сторону Аксёля и чуть поклонился. – Это честь для меня – быть вашим клиентом.
– Как вы понимаете, пока что наша беседа носит неофициальный характер, – перебил его Хрущов, заметно покривившись от «Николаса», – и вы можете облегчить свою вину признанием. Если вы признаете вины сейчас, нам не понадобится применять экзекуцию. Если же станете запираться, нам придётся употребить воздействие третьей степени…
– Судьи прибудут утром, – догадался герцог. – Что ж, до утра я протяну. Как говаривал герр цу Пудлиц, комендант Восточно-Прусской тюрьмы, «добровольное признание отягощает вину и дальнейшую судьбу осужденного». Есть ли у вас что-нибудь такое, чего бы не было в Восточно-Прусской тюрьме? Мe surprendre, Николас! Мe surprendre, мой Алексис!
Герцог выпрямился и царственным жестом сбросил шубу на руки конвойным – так бросают одежду лакеям – и кивнул Аксёлю, как нарочно, как по заказу – зловещим силуэтом выступившему из тьмы.
– Прошу, маэстро. Et de la corde d’une toise Saura mon col que mon cul poise, – продекламировал герцог с немецким своим произношением.
Казалось бы, канцеляристу Прокопову пришло время праздновать – он ночь напролёт записывал показания арестованного герцога Эрнеста, дюка Курляндского. Всё как когда-то мечталось – с дыбы, из-под кнута. «С моих слов записано верно, мною прочитано, замечаний нет». Но Василий Прокопов теперь откладывал в сторону, как ненужное на этой дуэли оружие – свою ревность, свою обиду, жалость к жене и к самому себе, зависть к бывшему сопернику, ненависть, наконец – и в стерильной чистоте просто записывал показания. Таково уж было его, Прокопова, кредо – не мешать работу и личное.
Надо отметить, толковые были у герцога показания, им почти не требовалось добавлять стройности. Арестованный легко разбивал обвинения против себя, порою обращая их против собственных обвинителей. И отстранённый, равнодушный летописец смотрел на ползущий из-под пера протокол, как на блистающее алмазными гранями ледяное совершенное здание, растущее ввысь, составляемое из прозрачных холодных кирпичиков. Прекрасное, стройное, обречённое смерти.
Прокопов сразу понял, что арестованный уже приговорён, ему не выйти из крепости живым, и в этих сетях даже не стоит биться – смертный вердикт написан и подписан, что на допросе ни говори. А он защищает себя столь толково и отважно и в безвыходной ситуации. С дыбы, из-под кнута. А мог ведь попросту подмахнуть вины свои, без мучений – всё равно решено.
Эта ненужная отвага завораживала. Прокопов не простил его, конечно. Но он писал свою летопись, дельно и честно, и думал: когда-нибудь прочтут, и оценят. Был человек, жил как говно, а вот умирал красиво. Впрочем, он всё делал красиво, этот бывший регент, любимец, актёр, заигравшийся игрок.
– По-хорошему, я немного обманул тебя… – Яков протянул Аксёлю тяжёлый сапфировый крест. – Дюк Курляндский передал для тебя сей артефакт, чтобы ты был добрее и снисходительнее к его маленькому герцогу. Если вдруг и ему пропишут экзекуции.
– Не пропишут, – Аксёль взвесил на ладони крест, рассмотрел синие камни. – Никому уже ничего не пропишут. Посланник де Барант направил правительнице запрос о гуманном содержании арестованных. Он обязан герцогу орденом, вот и мечется. Интересно, кто же ему столь скоро наябедничал. Наши, конечно, перепугались скандала и теперь велят совсем никого не бить.
Они сидели в пустой караулке, Ван Геделе собирался возвращаться в столицу, Аксёля и Прокопова пока не спешили отпускать.
– Что за стих герцог прочитал, прежде чем ты его подвесил? – спросил Прокопов, всегда тянувшийся к новым знаниям.
– Из французского поэта Виллона, «сейчас верёвка на шее узнает, сколько весит этот зад».
– Я начинаю думать, что он даже стоил своей цены, – философски произнёс Яков. – Как он держался? На два или на семь?
– На сколько захочешь, – мрачно отвечал Аксёль. – Он вообще ничего не подписал из того, что заготовил для него наш папа, ещё и обвинил во всех своих грехах фельдмаршала фон Мюниха, и грамотно так – даром, что на дыбе. Сколько ему лет, пятьдесят? Одно я понял – мне тридцать пять, но мне никто не предложит за мою любовь целой империи, и сегодня я наконец-то увидел, почему, – проговорил Аксёль и для наглядности показал руками.
– Я тоже не могу забыть, – вздохнул Прокопов. – И, как ты понял, мне обидно вдвойне.
Более не фон Мекк и не фон Бирон. У арестантов ведь нет имён.
Два солдата расставили на столе обеденную посуду, перемигиваясь и бросая на арестанта лукавые взгляды. Но более не фон Мекк, что было, то прошло.
Обеды здесь хороши, перепела, пудинги, бланманже. И комендант позволяет сервировать на переданной из дома посуде, на серебряных блюдах герцогов фон Бирон. Пусть сам ты более и не Бирон.
Он ждёт, как уйдут солдаты, но и тогда не садится за стол. Лязгает замок, и тут же за окном, как сердце, бьёт пушка. Одинокий сердечный удар. В этот час прибывает и паром.
Арестант легко взлетает на приступку под окном, подтягивается к решётке, и в мутном стекле, в пушистом инее протапливает дырочку – глядеть.
Вот сходят они с парома, Бинна Бирон и её камеристка. Бинна в тёмном, как вдова, хоть она ещё и не вдова. Лица её не видать, но зачем, если и так помнишь. Вот она подходит к караульным, стройная, в соболином серебре, в маренговом сером. Вкладывает в перчатку караульного монетки, и её пропускают. И всё. Обратно – лишь через час.
В день ареста она бежала за санями, увозившими в ночь её мужа – босиком, в одной рубашке, бежала по снегу, пока не упала без чувств.
«Но на горящие угли уже поставили для неё железные туфли; их принесли, держа щипцами, и поставили перед нею. И она должна была ступить ногами в раскалённые докрасна туфли и плясать в них до тех пор, пока, наконец, не упала замертво наземь».
Тот, к кому пришла она в крепость, её муж, вряд ли вот так же прильнул к стеклу и глядит на неё из собственной камеры. Он прежде совсем не глядел на неё – не станет глядеть и сейчас.
Только ты, восторженный дурак Густель, смотришь на неё каждый день, как лиса на виноград. И даже, как та лафонтеновская лиса, не говоришь себе «зелен», просто отвечаешь «нет». Не тебе. Ma non con te…
Бог даст, перед казнью позволят проститься, поцеловать её руку. Но и тогда она станет смотреть мимо, через голову твою – на другого. А тот, другой, через голову её, тоже давно уже глядит на другого, и никто никогда не глядит друг на друга. Но разве это ли не есть последняя, лучшая верность, любить до гроба и за гробом, так и не слыша ответа?
Как говорил один невезучий картёжник, наверное, самый невезучий на свете, Рене Лёвенвольд: «Если знаешь, что вовек тебе не выиграть – да только тогда и стоит ввязываться в игру».
Аксёль поднялся из караулки в палаческую свою каморку, расстелил на лавке одеяло, улёгся. Завтра с утра допросы, стоило ли уходить далеко? Папа нуар не решался отпустить ката обратно в крепость, всё надеялся, что опять им дозволят пристрастные дознания. Папа страсть как любил пристрастные дознания.
Аксёль был пьян, гвардейцы в караулке до бровей накачали его жжёнкой. На радостях… Только сам Аксёль, осовелый и скучный, не ощущал отчего-то никаких долгожданных радостей. Не ощущал ничего. Был пуст, глух и нем, как колодец, или как, наверное, пусты и гулки были сейчас разграбленные дома пропащих павших господ фон Бирон.
Он выиграл первый приз, взял банк. Нумер один вчера пришёл ему в руки. И выигрыш оказался, увы, пустышка, безделка, нестоящее ничего. Аксёль от победы почему-то не ощутил ни радости, ни довольства. Он не сочувствовал победителям, не жалел побеждённых. Ни-чего, так сказала как-то раз одна вдова. Ни-чего…
Он был лишь орудие в руках интриганов и игроков, таких, как его папа нуар, и даже делая ставки, он никогда не играл в игру сам. И когда игроки оказывались на дыбе, проигравшиеся, сломанные, разбитые, они всё-таки были – игроки, а он, Аксёль – фоска, мелкая карта, такая мелкая, что даже без фигуры. Чему тут обрадуешься, понимаючи-то?
Аксёль повернулся на одеяле, взял из-за пазухи тяжёлый, драгоценный лютеранский крест. Крест играл в отблесках свечки, синим и серебром. Аксёль смотрел на него, наверное, в сотый раз. Тончайшая работа, сапфиры в алмазах, бледная эмалевая фигурка распятого. Вот он каков, тяжёлый и драгоценный крест игрока и авантюриста. Плохо таким быть. Интересно таким быть. А вот крест тюремного ката тоже тяжёл, но, увы, ничего не стоит. Есть разница – ты играешь или в тебя играют. Можно ли выучиться играть самому? В шахматах пешка может дойти до края доски и стать ферзём. В карточной игре фоска ненадолго может сделаться козырем. Но направляющая рука – она всё равно есть. Рука игрока. Как же тогда?
Аксёль не ведал. Он был пьян и знал, что завтра опять будет пьян. И это был единственный ответ, который давал он себе сам на все свои вопросы.
