Текст книги "Саломея"
Автор книги: Елена Ермолович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц)
8. Госпожа художница и её музы
Рабочие расставляли на невском льду ледяные фигуры. Уже почти построен был прозрачный, как слеза, причудливый замок. И слон возвышался, и обещанные пирамиды-врата. Народ останавливался, смотрел, строил предположения – ради чего возводятся фигуры, и окажись ненароком среди слушателей агенты тайной канцелярии, прибавилось бы в крепости работы.
Поодаль от ледяного строительства, на приличном и безопасном расстоянии, сидели над своими лунками неизбежные зимние рыболовы. Обычно никто не уделял им внимания – скучны, неприглядны – но в этот день и у рыболовов появилась нежданная поклонница. На набережной остановились богатые нарядные санки, и две дамы – судя по одежде, камеристка и её госпожа – встали у парапета, стряхнули снег и разложили на камне принадлежности для рисования. Камеристка протянула госпоже планшет, и художница рукою в тончайшей, драгоценной перчатке начала свой набросок – лёд, лунки, рыболовы с кивками, и всё это в стиле рококо.
Герцогиня фон Бирон при крещении получила грозное имя Бенигна – такое rufname носили все старшие девочки их древнего рыцарского рода. Оказавшись при русском дворе, госпожа Бирон справедливо рассудила, что имени Бенигна никто из русских не сумеет выговорить, да и само имя вызывало ассоциации с несимпатичными троллями и тяжкой поступью статуи Командора. И герцогиня стала именоваться благозвучно Бинной. Муж её не был против – он не звал жену ни так и ни эдак, а выдумывал ласковые немецкие прозвища, длинные, сложно произносимые и каждый раз разные.
Суровые, как вериги, ограничения, накладываемые на женщин древнего и славного рода Тротта фон Трейден, запрещали девицам становиться художницами. Исконным женским занятием было пение гимнов, сочинение гимнов и плетение гобеленов. И Бинна выучилась плести гобелены, в двух комнатах её покоев днём и ночью работали ткачихи и вышивальщицы, но чтобы выткать гобелен – нужна и некая изначальная идея.
Бинне казались скучными мифологические сюжеты и батальные сцены, и она изображала на своих полотнах то, что видела в городе – птичий рынок, рождественские колядки, запуск бумажного змея. Горожане не отказывались позировать для набросков – рискнули бы, ведь с герцогиней неразлучно следовали два здоровенных гайдука, а вся полиция города была у её мужа на жалованье. Купцы даже с удовольствием раскладывали битую птицу в наиболее живописных ракурсах, чтобы светлейшая художница изволила её изобразить. И сами горделиво позировали с красными напряжёнными рожами – как-никак, на пороге вечности…
Муж не запрещал ей рисовать, даже одалживал иногда собственных охранников. Когда-то он женился на девушке много выше себя по рождению, с похищением и скандалом, и по-прежнему смотрел на жену, как на краденую им райскую птицу, неизвестной породы, со странными её райскими привычками – рисование, стихосложение, латынь.
Герцогиня закончила набросок – лунки, рыбаки, мрачная крепость на заднем плане встаёт туманным силуэтом – и китаянка-камеристка подала ей следующий лист. Предстояло изобразить каждого из героев максимально подробно – один курил, другой завтракал, третий ковырял в носу. Бинна отважно принялась за портрет курильщика – брови её нахмурились, лицо с тонкими, острыми чертами сделалось почти злым. Рыболов выходил кривой, художница начала стирать его мякишем, обсыпалась, разозлилась, топнула ножкой. Камеристка напряглась, как прижавший уши напуганный кот.
Вдали, там, где любопытствующие обозревали ледяную феерию, родилось замешательство. Золотые причудливые санки, игнорируя высочайший запрет на стремительную езду, выкатились на набережную со всей дури и кого-то сразу же сбили с ног. Видно было, как кучер размахивает кнутом, разгоняя зевак.
Камеристка ахнула – так хороши были стремительные саночки, летящие по снегу, будто на крыльях Амура.
Бинна повернула голову – весёлые санки остановились напротив их экипажа, дверца приоткрылась, и обер-гофмаршал Лёвенвольд, весь в облаке пара и дыма от своей портативной печки, изысканно поклонился из кареты светлейшей дукессе Курляндской – будто ангел с облачных высот. Гофмаршал был весь в карнавальном шотландском, и даже в берете, из-под которого выглядывали две тугие высокие косы. Клетчатая короткая юбка, и сверху на ней пушистый меховой кармашек… Камеристка ещё раз ахнула – уже от такой красоты. Бинна небрежно склонила голову в ответ на поклон, дверца захлопнулась, и санки улетели.
– Buzeranti, – прошептала Бинна почти неслышно.
Это словечко герцогиня подслушала у австрийского посланника, и означало оно – мужеложца, вернее, мужчину, который не против иногда пообжиматься и с особами собственного пола. Богатое австрийское слово…
Злость пошла Бинне на пользу – рыболов-курильщик наконец-то получился. Наступила очередь следующего – того, кто завтракал.
Вдали опять зашумели – уже следующий экипаж бесцеремонно врезался в толпу и наделал шороху. Камеристка повернулась, в надежде, что и из этих санок выглянет очередной красавчик.
– Кетхен, я жду, – сурово напомнила о себе Бинна, и девушка подала ей очередной лист – уже для того рыболова, который ковырял в носу.
Надеждам камеристки суждено было оправдаться – и эти санки остановились. У следующего господина экипаж был скромнее, но куда лучше оказались лошади.
Он сошёл из саней на снег – в тёмной расстёгнутой шубе, в блестящей генеральской форме, и на холодном лице Бинны мелькнула тень страдания. Она и не знала толком, что же именно причиняет ей такую боль. Она словно бы видела перед собою призрак давно умершего друга.
Генерал Густав мучительно напомнил герцогине её собственного мужа – каким тот был десять лет назад, когда ещё держался как военный, и не было в нём этой нынешней его истерической капризной надменности. Здесь, в России, её муж нанял танцмейстера, чтобы обучаться менуэту и пластике – взял взаймы у ломаки Лёвенвольда – и сам превратился вскоре в такую же, как танцмейстер, как гофмаршал, ненатуральную, изломанную куклу.
Камеристка во все глаза смотрела на следующего красавца – ещё лучше первого. Из первого красавца могла бы получиться недурная барышня, а вот из этого – ну никак. Таков уж он был, тёмный, суровый, мужественный, точная копия герцога, их хозяина.
Генерал Густав Бирон подошёл к Бинне и склонился к её перчатке, перепачканной грифелем:
– Здравствуй, сестрица.
– Здравствуй, Густель.
– Разрешишь побыть недолго твоим чичисбео? – спросил, смущаясь, молодой военный.
– Что ж, оставайся, – позволила равнодушно Бинна.
Густав отобрал у камеристки ящик с принадлежностями и добродушно подтолкнул девушку к карете.
– Беги, Катька, грейся, – и с почтением обратился к госпоже художнице: – Прошу, маэстро. Что прикажете мне делать?
Бинна с серьёзным лицом подала ему сломанный карандаш и сама взяла из ящика новый.
Густель фон Бюрен, как жаль, что нельзя нарисовать тебя – такого, каков ты сейчас, бесхитростного и блистательного, призрак столь стремительно исчезающего, уходящего из рук Гензеля фон Бюрен. Гензель любит замирать на мгновение в зеркальной анфиладе – и зеркала покорно и бесконечно повторяют его гордую фигуру, правда, чем дальше, тем бледнее и хуже. И Бинне всё кажется, что когда-нибудь коридоры совсем украдут его, оставив в её руках лишь вереницу бледнеющих двойников.
– Ты просто подавай мне то, что я попрошу, – сказала Бинна ласково, но без улыбки.
Госпоже герцогине не пристало открыто радоваться такой вот нечаянной встрече – вековые оковы приличий рода Трейден никогда ей этого не позволят. Но можно спрятать свою радость в кулачке – вот как этот хлебный ластик – и тайком поглядывать на чёткий орлиный профиль на фоне холодного зимнего неба – холодного, как дурацкая рыцарская честь. Можно встретиться нечаянно с ним глазами и посмеяться про себя над его смущением и топорной галантностью.
Можно даже выдумать, что он вовсе и не Густель, а тот, второй, кого давно нет, потерялся, сбежал от неё в зеркала.
Игра – милая и неверная, как сон, как портрет человека – которого больше нет в живых.
– Ад одиночества встаёт вокруг меня и заливает ядом весь этот проклятый город. Всё, что есть возле меня, отравлено. Наивный дурак, я надеялся купить дружбу, как покупают собак. Но человек, вынутый мною из петли, уже перешагнул через собственного благодетеля и идёт дальше, и смеётся мне в лицо, вслух упрекая в бесполезности…
Герцог картинно рухнул в кресло, и волосы его, не парик, собственные подвитые длинные пряди, благородного колера «перец и соль», демонически взметнулись. Обер-гофмаршал даже цокнул языком – так это было красиво. И сам герцог, атласно-смуглый, холёный, в серебристом соболином халате, и это его стремительное надломленное падение.
– Он едва не рассорил меня с моими поляками, – посетовал герцог, нервно прикусывая палец. – И с тех пор как он стал докладывать дела лично муттер, они вдвоём говорят бесконечно, почти каждый день. Он уж и не выходит из её покоев…
Лёвенвольд, забежавший к герцогу на минутку, на шоколад, на понюшку табака, внимательно слушал и нежно улыбался. Он сидел в кресле, закинув ногу на ногу, лениво поигрывая кисточками пушистой шотландской сумочки-споррана.
– Ревнуешь? – спросил он лукаво. – Вспоминаешь Бестужева – как ты сам когда-то взлетел на его закорках? Он вот так же доверчиво делегировал тебя делать доклады. Вы тоже тогда всё говорили, говорили с хозяйкой, и потом уже не о политике, и потом уже и не только говорили…
Герцог судорожно кивнул – над кудрями воспарила пудра.
– Но Артемий делает лишь то, что ты сам ему позволил, – напомнил Лёвенвольд, склоняя голову к плечу. Пальцы его оставили в покое спорран и теперь перебирали перья и ленты на маскарадном шотландском берете. – Он делает только то, чему ты сам его учишь. Ты же сам обожаешь приводить свои креатуры к муттер, чтобы те самостоятельно ей докладывали. Ты и Маслову давал такие преференции, и он в итоге перессорил тебя – ну, не с поляками, всего лишь со всеми твоими министрами, потом мы едва сумели вас помирить…
– Помирить? – герцог вскочил с кресла, почти бегом пересёк комнату и встал у окна, словно позируя – на фоне мёртвой зимней реки и Петропавловского шпиля. – Вы всё это сделали – чтобы помирить? Единственного человека, которому я верил, которого любил, погубили – для моего же блага? Рене, Рене… Я верил Маслову, я самого себя готов был отдать ему в заклад, не сравнивай его с нынешним Тёмой, я Маслову мог доверить и муттер, и все свои дела – он бы меня не предал. Не говори никогда, что вы убили Маслова для моего же блага, никогда, никогда, Рене. Это был мой человек, единственный из всех – мой человек…
Лёвенвольд неслышно фыркнул, как кот, и выпустил из пальцев упруго взлетевшее перо.
– Эта тема с Масловым тысячу раз разжёвана и пережёвана, – сказал он брезгливо. – И мы договорились более её не трогать. Ubi pus, ibi incisio. Я сделал это для тебя, Эрик. Ну же, мир?
Лёвенвольд улыбнулся просящей, немного жалкой улыбкой, и вытянул к герцогу руку – из колючего гнёздышка манжеты выглянул точёный, с перстеньком, белый мизинчик:
– Мир?
– Да чтоб тебя! – Герцог подошёл, взял его руку в свои ладони, подержал, отпустил, вернулся в кресло – падение, взблеск парчи, волна кудрей… – Вот ещё что. Тёма передал мне записку, доклад для муттер. Якобы для милостивого утверждения. Там про каких-то его конюшенных немцев и одновременно такое глубочайшее двойное дно.
– Да, мой шпион уже читал, – кокетливо сознался Лёвенвольд. – Он, простая душа, и то разглядел за конюшенными немцами физиономии Головина и Куракина. Хорошо писать, не называя конкретных имён.
– Там про воров-иностранцев, и подставляй кого захочешь… – Герцог протянул руку, взял со стола бумаги. – Как маски в комедии дель арте. Можно меня подставить, можно тебя. Любой подойдёт – все иностранцы и все воры. А Головин с Куракиным как раз и не напрашиваются. Дурак твой шпион.
– Ну, Тёмочка-то тщился писать о Головине и Куракине, а вышло – что вышло… – Лёвенвольд поднялся из кресла, подошёл, взял лист у герцога из руки. – Дай взглянуть. Чтобы услышать мелодию самому, а не перепетую тобой или шпионами.
Он присел на поручень кресла и принялся читать, и герцог не сводил с него глаз. Чудной же у шотландцев костюмчик – юбка до колен и эти гетры, а вот под юбкой – что? У гофмаршала, ради придворного регламента, под гетрами надеты были шёлковые бежевые чулки, съедобного оттенка крем-брюле, и герцог задумался, глядя на мерцающие гофмаршальские колени – что выше? Подвязки? Или сшито, как панталоны? Эта мысль поистине мешала жить.
– Да, ты прав, тут, скорее, о нас, об иностранцах. – Лёвенвольд пробежал записку глазами и теперь, играя, перебрасывал лист из руки в руку. – Можно даже и меня подставить в эту раму – портрет бездарного соляного принципала. Такие записки, кажется, выдавал один из французских Луи – распоряжение для бастильского палача, и в пустую строку податель записки мог вписать, кого пожелает. Тебя, меня или Остермана. Знаешь, а ведь Тёмочка наверняка считает, что ты воспримешь эту записку – как писанную об Остермане. Ты же когда-то всё натаскивал его на Остермана, вот он и решился тебя порадовать.
– Если муттер примет записку, наш Тёма сможет утопить, кого захочет, – резюмировал герцог, – вписать любое имя в пустующую строку.
Лёвенвольд беспечно качнул ногой, качнулись и замшевые шнуры, обвившие гетру.
– Можно и два имени вписать, и три, – сказал он весело. – Твоё. И моё. И графа Остермана. Ты же хотел его утопить. Вот все втроём и потонем. Будем тонуть – и дуть вослед тёминым парусам.
Герцог взял у него листок, скомкал – и рука дрожала, и щека передёрнулась. Лёвенвольд осторожно провёл по ней кончиками пальцев, успокаивая, стирая дрожь.
– Я всего лишь марионетка Остермана, царский дворецкий, любимец фрейлин и оттого невезучий игрок. Такой голове сам бог не велел иметь в себе великого ума, – сказал Лёвенвольд вкрадчиво и грустно. – Но я попытаюсь дать тебе совет – не как человек Остермана, просто как друг, которого ты не видишь рядом с собою в этом твоём – аду одиночества. Пусть Тёма Волынский подаёт записку её величеству. Увидишь, что потом с ним будет.
– Слетит твоя глупая голова, Рейнгольд – вот что будет, – проворчал герцог. – И моя. И Остерманова, дьявол его дери! Да, как мне когда-то очень хотелось.
Лёвенвольд соскользнул с поручня, вернулся на своё место и произнёс весело:
– Если я скажу тебе, Эрик, что твой банкир Липман вор и жулик и обкрадывает тебя много лет?
– Уж, каков есть… – смутился герцог. – И потом, все банкиры такие. Где других-то брать?
– Вот и ответ, Эрик! – Лёвенвольд сбросил туфли и уселся, подобрав под себя одну ногу, как ребёнок – назло всем собственным взлелеянным этикетным правилам. – Пусть подаёт. Не бойся. Люди не любят непрошеных советов, писанных свысока, особенно женщины и особенно монархи. Пусть подаёт записку. А мы сядем в кресла и посмотрим из зала – как в него полетят очистки и репа.
– Предлагаешь рискнуть?
Герцог невольно скосил глаза на зазор между клетчатой юбкой и бледно-бежевым коленом – есть там всё-таки штаны или нет?
– На что ты смотришь? – рассмеялся гофмаршал.
Он обнял колено переплетёнными пальцами – и ярко сверкнул перстень с массивным, розовым, чуть мутным камнем. Пальцы двигались, и камень в перстне играл, переливаясь то кровью, то сиренью. Герцог хотел бы глядеть на перстень, но выходило – всё туда, на границу килта и тени.
– У тебя там что-нибудь есть?
– Скоро же ты забываешь…
– Я не про то… – Забавно было видеть, как он краснеет – даже шея сделалась пунцовой. – Там, под юбкой, у тебя панталоны или подвязки?
– Юбки у женщин, у меня шотландский килт, – поправил Лёвенвольд. – И под килтом не бывает белья. Такова традиция.
– И этот человек регламентирует придворные одеяния! – рассмеялся герцог, явно смущаясь.
Он изо всех сил смотрел мимо проклятого килта. Впрочем, сегодня, в чёртов маскарадный день, весь гофмаршал выглядел так, что лучше бы на него не глядеть, от греха – этот берет с пёрышком, и высокие французские косы, открывающие уши. Уши розовые, чистенькие, и в них, алмазными слёзками – серьги. Чёртова кукла…
– Я вот так же однажды сидел в гостях у де Монэ, – вдруг сказал Лёвенвольд, вспоминая, – так же в кресле, с ногами, туфли на полу – дурная привычка, но она сильнее меня. И тут является Тёма Волынский, давний клеврет де Монэ. Пришёл на свидание к патрону, и с подарком – с двумя золотыми здоровенными пупхенами. Такие, знаешь – сувенир любви навек – тяжеленные, страшные. Увидал меня в кресле и чуть не лопнул – от злобы и от ревности. Решил, что у нас с де Монэ тоже случилась любовь.
– А у вас – что случилось?
– Пустое. Мы с де Монэ были слишком похожи, почти двойники, а спать с доппельгангером – можно и себя потерять, я никогда бы не решился. Нет, он пригласил меня не за этим. Помнишь, шевалье де Лоррен нанимал для определённых услуг ведьму Мон Вуазен? Вот и меня так же наняли – я был беден, а де Монэ понадобилась моя помощь.
– И ты помог ему?
– Позволь не отвечать. Но Тёма-то застал меня у де Монэ, и знай он, зачем я там, ему ничего не стоило меня уничтожить. Он бы не затруднился. Моя репутация и так нехороша, а тут на выбор – или отравитель, или содомит. Слава богу, он посчитал меня вторым, не первым.
– К чему ты это припомнил? Артемий никогда мне этой истории не рассказывал – если ты пытаешься оправдаться.
– А ты ещё не получал от него золотых амуров? – Лёвенвольд струной вытянулся в кресле, как любопытная, навострившая ушки лисичка. – Символ любви навек? Не стоят ли они уже – где-нибудь на одном из двенадцати твоих каминов?
– Ревнуешь? – скопировал герцог его недавний лукавый вопрос. – Нет, Рене. Артемий Волынский для меня всего лишь нанятый человек, креатура, клиент, но никакой любви между нами нет. Я никогда не подпускал его к себе, как это сделал де Монэ. Артемий и так опасен, я сдуру подставил ему шею – глупо подставлять ещё и зад.
– Эрик, ты же знаешь, – проговорил Лёвенвольд нежно и мягко, словно мехом выстилая кошачий гробик, – что бы ты ни сделал, как бы ни ошибся – я всегда тебя спасу. И от Артемия, и от кого захочешь – только скажи.
– Тебя и просить не нужно – сам везде влезаешь, – проворчал герцог.
– Я твой бог из машины, Эрик. Ангел, поднимающий тебя на крыльях – из этого твоего – ада одиночества.
– Не нужно, Рене, больше поднимать меня из ада. Я желаю справляться сам. Плохо, ошибаясь – но сам. Прошу, оставь. Мне не нужен суфлёр. Дай мне жить самому, как получится, как сумею.
– Вольному воля, спасённому рай, – неожиданно по-русски выговорил Лёвенвольд, очень чисто и чётко. Встал из кресла, мгновенно внырнув ногами в туфли. Клетчатый килт прикрыл кремовые гладкие колени, качнулось на берете залихватское пёстрое перо. – Прощай, спасибо за шоколад.
Герцог невпопад припомнил, что в бирманском театре теней – куколки очень тщательно позолочены и раскрашены, пусть на экране и видны зрителям одни лишь их силуэты. На белом полотне играют монохромные тёмные абрисы, и никто не подозревает, как же на самом деле изысканны невидимые актёры. У кукол искусно расписаны лица, наклеены волосы и прорисованы губы, глаза, бровки, ушки, серёжки, манжеты. Никто не увидит, но всё равно… Пушистый спорран, беретик и непременный килт, под которым – никакого белья.
Лёвенвольд упорхнул навстречу своим придворным обязанностям, чтобы попасть на службу, ему достаточно было всего лишь перейти в северное крыло здания – герцогские покои располагались во дворце в прямом соседстве с императорскими. Лёвенвольд подхватил свой позолоченный гофмаршальский жезл и был таков, отправился следить за придворным регламентом, подготовкой к машкераду и чистотою шей и ногтей некоторых высокорожденных грязнуль. Многие такие невезучие грязнули с лёгкой руки обер-гофмаршала отправлялись от двора – мыться и вычёсывать вшей.
Герцогу всегда казалось удивительным, что столь мягкий и ласковый человек, как Лёвенвольд, мгновенно преображается на службе в жесточайшего диктатора – и на мысочках прыгают перед ним не только балерины, но и вся зловредная труппа господина Арайи, сплошь состоящая из коварнейших интриганов и опасных хитрецов. Как удаётся ему толстых фрейлин, вчерашних боярынь из терема, вдохновлять брить усы и носить чулки, да ещё и регламентированных цветов? Или министров – отваживать от прилюдного почёсывания и фырканья над табакерками?
«Оттого, что двуличие и тщеславие, кажется, даже изображаются на гербе у Лёвенвольдов, в образе двух голых самодовольных щитодержателей. Он прирождённый шпион и методы имеет соответствующие», – подумал злой герцог, которого вся эта свора попросту боялась и не уважала. А Лёвенвольда, выходит, наоборот… Чёрт бы драл его, вот же Мон Вуазен доморощенный!..
Герцог подошёл к окну и разозлился ещё больше – из саночек выбиралась на снег его Бинна со своей косоглазой прислужницей, а с ними – безутешный вдовец, герой недавней бездарной войны, блестящий генерал Густав фон Бирон, с папкой для рисования и с художественными принадлежностями в белоснежных генеральских перчатках.
Герцог тяжёлым, стремительным шагом вошёл в покои жены – когда сладкая парочка как раз разбирала на столе свои художественные трофеи.
Герцогиня Бинна освободилась от шубы, и стало понятно, почему когда-то молодой проходимец фон Бюрен не удержался и похитил её из родного дома. У герцогини была очень тонкая талия, узкая детская спинка и развитый необычайно бюст. Это сочетание производило ошеломительное впечатление – многие мужчины даже не помнили, какое у герцогини лицо. Леди Рондо писала о Бинне – «такой шеи и бюста я не видела ещё ни у одной женщины» и, в общем, не лгала – подобные аномалии нечасто встречаются.
Герцог поцеловал ещё холодные после улицы Биннины руки – и повернулся к Густаву с ироническим возгласом:
– Я слышал, братец, можно тебя поздравить? Крепость пала после трехмесячной осады?
Бинна сразу поняла, о чём он говорит – о балерине Крысиной – и сморщила тонкий носик.
– Igelschnäuzchen, закрой руками уши, – продолжил невоспитанный герцог. – Густель наверняка захочет похвастаться.
– Вот идите к себе и хвастайтесь, – предложила Бинна. – У меня разрешается хвастаться только приличным, а приличного вы не знаете.
– Пойдём, – герцог подхватил брата под руку и увлёк за собою, и в дверях обернулся к жене с насмешливым – Вы ханжа, принцесса. Нет в вас куртуазной лёгкости.
– Helas, – легко отозвалась Бинна на чистейшем французском.
Герцог фыркнул и пропал за дверью.
Бинна разложила на столе портреты трёх рыболовов, и картину в целом, и наброски значительных мелочей. Завтра она перепишет всё красками, и можно подумать, как всё это будет выглядеть на ткани.
Гензель, Густель… Бинна в который раз пожалела, что в своё время ей достался не тот брат. Спокойный уравновешенный Густель был словно создан в пару скромной холодноватой Бинне. Но могла ли она выбирать?
Эрик фон Бюрен появился однажды в размеренной жизни девицы Трейден и всё мгновенно переломал, растоптал, перепортил. Из уютного мира рукоделия, католических гимнов, латинских стихов – попросту похитил девицу и забрал себе.
Ах, какой был тогда скандал! Девушка из рыцарского дома, и рядом с ней полукровка, сын шталмейстера и земгальской крестьянки… Весь мир был против их брака, и маменька, и папенька, и пастор. И только герцогиня Анна, благоволившая к молодой своей фрейлине Трейден – была за. Она и устроила им свадьбу. Была милостива к ним обоим. Герцогине, бездетной вдове, очень уж по душе пришлась чета фон Бюрен – молодые, красивые, ей приятно было матерински обнимать их обоих своим крылом.
Бинна быстро поняла, что муж её, Эрик фон Бюрен, нравится герцогине из их пары всё-таки чуть больше. На эту карту можно было и поставить.
Он так слушался её поначалу, её Эрнст Иоганн, Эрик, Гензель, он ел с её ладони, как пёс. Этот волшебный мезальянс был его первой значительной победой – женитьба на девушке много выше себя по рождению. Женитьба по любви, на красавице, на приданом. И всё ему, ничтожному полуземгальцу… Для Бинны ничего не стоило уговорить молодого мужа и на вторую в жизни победу – явиться в полночь на порог герцогининых покоев – правда, пришлось легонько подтолкнуть его, туда, в спальню. Ступайте же, Эрнст Иоганн, Эрик, Гензель, ваш выход…
Вот он вошёл к ней, со свечкой в руке – да так и пропал навсегда. Уж и свеча давно прогорела, и герцогиня сделалась русской царицей, а его всё никак не отпустят, никак не наиграются. И, кажется, так и будет вечно, «пока смерть не разлучит» – очень уж хороша оказалась игрушка. Эрнст Иоганн, Эрик, Гензель. Величайшая милость, высшее доверие, покои, всегда смежные с императорскими. Бинна когда-то дорого продала мужа, и дивиденды за ту давнюю продажу – всё сыпались, и сыпались, и сыпались, как русский сочельничий снег.
А Густель – что ж, пускай остаётся как есть, точёным профилем на фоне холодного зимнего неба. Как орёл на скале – далёкий, прекрасный и недосягаемый. И, пожалуй, не столь уж нужный.
Волли Плаксин дежурил в манеже, следил, как подопечный его, дюк Курляндский, катается на лошади.
Герцог старательно репетировал верхом какие-то почти цирковые фигуры, притом без трензеля и без шпор – дело долгое, муторное, практически пропащее. Милосердие к коню при подобном раскладе – ещё и морока для всадника. Впрочем, Волли уже и не удивлялся странностям патрона. Тот сорвался в манеж с машкерада практически в ночи – то ли от скуки, то ли от злости. Последние месяцы герцог частенько так вот бегал – от людей к коням.
А для охранников такое его бегство скорее даже подарок. Одно дело следить за объектом на многолюдном машкераде и совсем другое в манеже, где народу – сам герцог и полтора полусонных конюха. Да это праздник, не иначе! Волли припомнил, как расставлены ребята – двое на входе, двое у конюшен и четверо по окружности – благодать. Зевнул, потянулся на скамье, вытянул ноги…
Конь под герцогом вдруг затрепетал, фыркнул, ударил копытом, пряданул ушами. Волли мгновенно ожил, уставился на въезд в манеж – кто там? И как просочился мимо ребят на входе? Герцог откинулся в седле, тоже, близоруко сощурясь, вгляделся – кто?
– Меня же не снимет выстрелом ваша охрана?
Артемий Волынский, в маскарадном петушином, на вороном жеребце, влетел в манеж. Конь под ним заплясал, загарцевал – вокруг герцогского, принюхиваясь и знакомясь. Герцог сделал знак для Волли – не трогай. Сам герцог никогда не снисходил до маскарадного, или стеснялся. Вот и сегодня он был как всегда – пушистые соболя и адонисов тревожный сиреневый.
– Условились с вашей светлостью на машкераде, не застал вас там – так прилетел сюда, – оправдался Волынский.
Герцог из седла безмолвно протянул ему руку, мол, что ж, поехали, и кони их неспешно пошли по кругу. Волли поднялся повыше, он не рассчитывал услышать беседу, но неплохо читал по губам.
– Ваша светлость прочла записку? – спросил Волынский по-русски, громко, отрывисто, и герцог ответил ему по-немецки, неохотно и тихо:
– Нет, не успел… – И после паузы так же сквозь зубы прибавил. – Хорошо, что ты вот так приехал, Тёма.
– Как чувствовал.
– Да. Помнишь тот наш, давний, с тобой уговор?
Кони повернули, и Волли увидел лица обоих всадников, белые, напудренные – читай, как с листа. Волли подумал ещё, как же похожи физиономии у царедворцев, как под копирку деланы – эти ямки на подбородке, чёрные брови, капризный рот, демонические глаза. Канон красоты – со времён самого первого эталона, петровского любимца Лефорта. Все на одно лицо, как братья – Ягужинский, Лёвенвольды, Сапега, два Лопухина, Монц, Девиер и эти вот двое…
Волынский подвёл своего коня очень близко к герцогскому и скороговоркой зашептал, склоняясь к собеседнику в седле и руку положив на его поводья:
– Как же мне забыть уговор с вашей светлостью, если тот уговор меня из преисподней вынул и разом райские двери открыл? Вы такой карт-бланш мне дали, как когда-то готовы были дать Линару. Но Линар не сдюжил, а я на всё для вас готов. За то, что из петли вынули и казанское дело прикрыли. Я жизнью вам обязан и жизнь готов за вас отдать.
Волли вспомнил, что там у них за Линар – когда-то этого (тоже, к слову, как по канону писаного) красавца-графа царский фаворит фон Бюрен (нынешний – герцог) сгоряча едва не сделал своим преемником на амурном поле. Но нет, так и не сделал – не сдюжил Линар, провалился.
– Ты чуть было не рассорил меня с поляками, – напомнил злым шёпотом герцог. – Если бы всё вышло так, как мы условились, как бы потом меня приняла Польша? Да меня бы выкинули вон, как шулера из клуба. Ты едва мне всё не поломал…
– Простите, увлёкся, горяч, глуп, туп, неразвит, попал под обаяние момента, – зачастил Тёма, кафтан его играл, мерцал, бросая на белое лицо яркие разноцветные блики, и рука его переместилась вдруг с поводьев на герцогскую талию. – Всё отыграю, всё верну!.. Только простите дурака. Я всё починю, вот увидите, великолепная моя светлость. Ваша игрушка опять вам понравится. Вот прочтёте мою записку – а там всё про Остермана, как мы и уговаривались – чтоб потопить его, как и велела мне прежде ваша превосходительная милость…
Герцог выгнулся в седле и двумя пальцами снял ладонь со своей талии.
«Молодец!» – подумал Волли.
– Ты не справляешься, – сказал герцог сухо и тихо. – Наш договор отныне расторгнут. Ты останешься при своих в политике, но как заместитель ты мне более не нужен. Я передумал уезжать, остаюсь. А значит, и замена возле матушки более не нужна. Сворачивай знамёна.
Волли трудно было читать по губам, что именно он говорит, из-за нервного тика. У герцога всё дёргался уголок рта, как будто в злой улыбке, но то была судорога.
– Не поедете в Польшу? – переспросил Волынский, злясь, не веря. – Да отчего ж? Я бы вас в Курляндии хранил как зеницу ока, вы бы горя не ведали. Всё бы дал вам – безопасность, войска.
– Арестовал бы ещё в дороге – и в крепость. Я вовремя очнулся – ты бы ни за что не выполнил условий. Я бы отдал тебе своё место, а ты бы меня в благодарность съел.
Герцог ударил коня пятками по бокам – куда слабее, чем обычно это делают всадники, но конь, привычный к такой команде, резво унёсся вперёд.
– Наигрался, Эрик? – вслед ему крикнул Волынский. – Да только привычка твоя, поиграть и сломать, не пройдёт со мною!
Он тоже ударил коня – каблуками, шпорами, больно – и птицей вылетел из манежа.
Цандер Плаксин давно миновал центр города и потихоньку приближался к его окраине. И любой другой одинокий прохожий в этом районе Петербурга имел бы все шансы быть ограбленным. Только вот ни один из ночных ухарей в здравом уме не решился бы подступиться к Плаксиным – все знали, что они за фрукты, а отдельных сомневающихся божедомы давно растащили из подворотен со сломанными шеями. Недаром один рыцарь-меченосец стоил в старые времена целой крестьянской армии – куда уж было тягаться с подобным монстром питомцам петербургского чрева.
