Текст книги "Саломея"
Автор книги: Елена Ермолович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)
– Те самые Баранты, что поручились за герцога перед маршалом Арманом, французским Бироном де Гонто. Что наш герцог – есмь такой же Бирон. Как думаешь, чем прельстился де Барант?
– Орден, – отвечал равнодушно Базиль. – Все это знают. Папаша де Барант получал орден от царя Петра, сынишка возжелал себе орден точно такой же, и герцог устроил для него этот орден.
– Герцог может устроить любому и любой орден. Купить или выпросить.
– Но для себя – отнюдь не любой из орденов, – тонко улыбнулся Базиль. – Орден Святого Духа, например, не даруют незаконнорожденным.
Князь расхохотался, даже расплескав вино, и за полу кафтана притянул Базиля к себе, усадив на поручень.
– То во Франции, друг мой, а герцог у нас с тобою здешний, доморощенный. Скажи, Базилька, а тебя чем можно купить?
Волынский спрашивал, веселясь, но из-за низкого тембра голос его всегда звучал грозно.
– Ничем, хозяин, – сказал Базиль тихо, не поднимая ресниц. – Я ваш.
– Мой, – тут же согласился его хозяин.
– Весь ваш. С тех пор, как вы изволили выкупить меня, спасти из плена.
Он почти шептал, и Федот отчаянно напрягал свои уши. Чёртов Базилька, выучился, по придворной моде, шипеть, как змея, ни слова не разберёшь.
– Хорошенький калмыцкий мальчишка и целый гвардейский полк! – зло рассмеялся Волынский. – Да, я слышал, от подобного даже умирали. Я и вправду спас тогда твою жизнь.
– Да, хозяин.
– Так помни.
– Ежедневно бога о вас молю…
– Не нужно. Просто – помни.
И Федот увидел из своего гнезда, как Базиль отставил бутылку на стол, гибко склонился и поцеловал хозяина, не в губы, всего лишь в кончик носа.
– Как же забыть такое, хозяин? Вернули мне жизнь, но украли душу, – Базиль отклонился от господина назад, как только что атаковавшая змея, и продолжил ровно, почти беззвучно. – Вернули жизнь, но забрали честь. И сердце, и волю. Отныне и навеки ваш.
– Целуешь – как жалишь!
13. Кодекс охотника
Бинна Бирон поставила картонку на мольберт, чуть отошла назад. Контур намечен, можно приступать и красками. Река, заметённая снегом, и посреди реки, возле лунок, трое рыболовов. И крепость Петропавловская позади, туманная, страшная, как призрак неизбежно грядущего.
Две девицы-камеристки, косоглазенькая Кетхен и чернавка Софьюшка, раскрыли краски и приготовились подавать хозяйке по команде тряпочки, кисти и баночки. Кетхен помогла Бинне надеть передник, повязала бант из тесёмок на тончайшей талии. Учёная Софьюшка подала первую, широкую, кисть – для фона.
– Генерал-полковник и кавалер, Густав фон Бирон! – объявил с порога дворецкий.
– Проси! – кивнула Бинна, обмакивая кисть в свинцовый серый.
По коридору зазвенели шпоры, так, цокая коготками, приходила когда-то борзючка Флорка. С таким же несмелым «цак-цак» по паркету…
– Здравствуй, сестрица. Вижу, я не вовремя?
– Что ты, Густель, я всегда тебе рада, – ответила Бинна, полуобернувшись от картины и тут же поворотясь обратно. – Ты всегда разгоняешь мою меланхолию.
Густель подошёл, встал позади неё (о, это робкое «цак-цак» за её спиною!).
– Я, кажется, узнаю твоих рыболовов, сестрица. Справа сидит банкир Липман, посередине папа нуар Ушаков, а слева – это тюремный асессор, некто Хрущов, он у этих двоих на посылках.
Густель заговорил по-французски, чтобы не поняли камеристки. Он говорил с немецким акцентом, грязнейше, грубо, в точности как его старший брат.
– Ты шутишь, Густель! – сдержанно рассмеялась Бинна.
Но она опять полуобернулась к Густелю и любопытно скосила глаза.
– Отчего же, сестрица. Они частенько вот так встречаются, летом на берегу, зимой на льду, чтобы обсудить дела свои без шпионов. Шпионы наши бесятся, но им никак не подобраться по льду незаметно. Цандер локти себе кусает.
– Этот гобелен должен был называться «Рыболовы», но теперь я, наверное, назову его «Греховодники». Ведь по-французски это будет одно и то же слово, les pecheurs.
– Я принёс его тебе назад.
Густель вдруг выхватил из-за пазухи что-то крошечное, мгновенно сверкнувшее радугой в скромных лучах петербургского солнца, и бережно, на раскрытой ладони, протянул Бинне из-за спины. Кольцо, двойное, как таинственный знак бесконечности.
Бинна снова полуобернулась, удивлённо подняла брови и кольца не взяла.
– Напрасно ты его отнял, Густель. Мне его не жаль, а девочке эти бриллианты сделали бы приданое. Ты бездумно жесток, братишка. И я не возьму, у меня перепачканы руки.
– Фройляйн, подите вон, – по-немецки, умоляюще, приказал камеристкам Густель.
Кетхен и Софьюшка взглянули на хозяйку – та коротко кивнула – и топоча убежали за дверь.
Бинна наконец-то полностью повернулась к гостю и погрозила кистью.
– Что такое у тебя ещё, что ты стыдишься моих девчонок?
Густель спрятал кольцо в кулаке, опустил глаза, прикусил губу.
Он был младше брата на пять или семь лет – Бинна не помнила точно. Но он не снисходил до своей красоты, не лелеял её, как старший, напротив, ездил в походы, спал в палатках и даже на снегу. Он не подводил бровей и не запудривал под глазами. Не подчёркивал пудрами все эти тени под скулами, не выбеливал спинку носа, никогда не душился мучительным горчайшим мускусом. Был только собою, но… был он словно отражение брата в зеркальном коридоре, уже чуть бледнее и хуже.
– Что ты такое хотел, Густель?
– Я люблю тебя, сестрица. Давно люблю, с первого нашего дня, с первого нашего слова. Я прежде надеялся, что женитьба поможет о тебе позабыть, но так вышло, что сделалось только больнее. И я, наверное, именно за то наказан, что любил тебя. Я виновен в их смерти, жены и сына, оттого что душою я не был с ними.
– Что ты, Густель, нет. Так бывает, женщины умирают в родах, и ты не виноват.
– Я не знаю… Я всё ищу похожих, но они не ты, они не то. Похожи, но всё-таки не ты.
– Как отражения – в зеркальном коридоре, бледнее и хуже? – горько усмехнулась Бинна.
– О, да!
– Если любишь меня, ответь, какие у меня глаза. Не подглядывай!
Бинна, смеясь, отвернулась. Это был суровый экзамен. Даже муж цвета её глаз попросту не помнил, всегда глядел куда ниже.
– Серые, как здешнее небо, – тут же ответил Густель, тихо и нежно, – и ты чуть косишь, когда злишься. И щуришься, оттого что близорука. И на радужке правого глаза у тебя такая золотистая крапинка, как золотая песчинка. Видишь, я помню. У тебя родинка на правом мизинце и шрамы на тыльной стороне другой ладони – ты закрыла лицо рукой, когда в Вюрцау перевернулась карета, и стеклом тебе порезало руку. Ты не пьёшь вина и не переносишь пьяных. Ты совсем не боишься мышей, но боишься пауков и карамору. У тебя веснушки на скулах, они становятся видны к вечеру, когда осыпается пудра. Я вижу тебя, сестрица, порою даже только и вижу, что тебя одну. Я узнаю твои шаги, только твои, в переполненной зале, и когда мы танцуем с тобою, в первых парах, ты с мужем, и я с кем-нибудь, я всегда знаю, что за моей спиною – именно ты.
Бинна слушала, молча, теребя облитую свинцовым серым кисть, и не спешила поворачиваться. И пальцы её один за другим пачкались в краске.
– Отчего ты молчишь, сестрица? – Густель осторожно взял её за плечо и повернул к себе. – Ты плачешь?
Да, Бинна плакала, беззвучно и горько, и длинные слёзы текли по её щекам, стирая грим. Так любит её – и не тот!
Густель взял кисть из её руки и надел блистающее радугой кольцо на замазанные серым пальцы.
– Давай убежим, сестрица. Давай! Я нанял яхту для нас с тобою. Одну из тех, что проплывают в заливе, у самого горизонта. Я всё глядел на них и всё думал – однажды и мы с тобой уплывём на такой же яхте…
Густель опустился на колени и осторожно погладил испачканный красками передник, ласково, как гладят кошку.
– Уедем, сестрица.
– А дети? Как же я оставлю детей?
– У детей есть отец. И отец их сейчас торгуется с цесаревной о новом браке. Ты сама это знаешь.
– Знаю, – печально и твёрдо согласилась Бинна. – Я сама ему так велела.
Карие, словно конский каштан, наивные глаза Густеля широко распахнулись.
– Как?
– Вот так, братишка Густель. Я вот-вот всё потеряю, и я всё это затеяла. Иногда и сама не рада. Но как же мы поедем с тобою, куда, к кому? Без друзей, без средств?
– У меня теперь довольно денег, на сто лет безбедной жизни, – ответил Густель растерянно, всё ещё пытаясь уложить в голове внезапное ее признание. – Я богат, сестрица, у меня теперь много денег. Мы сможем доплыть до Нового Света и сделаться там латифундистами.
– Славный латифундист фон Мекк!.. – Братец Гензель, дюк Курляндский, вошёл неслышно и сейчас смеялся с порога. Ты хорошо заработал в крепости, теперь тебе хватит и на яхту, и на земли.
Бинна тряхнула головой, разбрызгав слёзы, и, проморгавшись, поглядела на него. Яркого, как звезда. Даже в тёмном охотничьем. И несмотря на это его охотничье – прорисованное лицо, блики белил на спинке носа и на скулах, подчёркнутые брови, и губы, чуть припухшие, как после счастливого свидания (цесаревна, флеш-рояль).
Герцог вошёл в комнату, присел на низкий пуф и уткнулся подбородком в переплетённые пальцы. Поглядел на застывшую пару с завистью и тоской.
– На яхте в Новый Свет, да, Густель? Это туда, где прерии и мустанги? И ни единого человека на тысячу миль? Только степь, и ветер, и солнце, и дикие звери? Пожалуйста, прошу, заберите и меня с собою…
Доктора Ван Геделе наконец-то настигла неизбежная придворная повинность всех Леталей – дежурство на празднике. Петербург намеревался бурно отпраздновать сомнительный Белградский мир, пышностью торжеств поднять несуразное детище Мюниха и Остермана в глазах европейской общественности. Затеяна была потешная свадьба, шута и карлицы, в интерьерах драгоценного ледяного дворца, с фонтанами пылающей нефти, фейерверками и народным гулянием. Отчего свадьба, отчего шута и карлицы? Странная аллегория для мира России и Персии. Но азиатским причудам давно никто не искал объяснения.
Гвардеец Сумасвод любезно проводил доктора на реку, к месту празднования. Ван Геделе, утром и вечером проезжая мимо, как-то не вглядывался больше в ледяной дворец и проглядел, как же выросла и похорошела, цитируя Хрущова, ледяная дура. Крыша обросла резьбой и фальшивыми каминными трубами (смешно!), колонны украсились резными капителями. Здание сияло и искрилось, стройное, гордое, прозрачное насквозь – через стены видны были анфилады комнат, и даже обстановка и мебель.
– Прозрачный дом! – горячо зашептал Сумасвод доктору на ухо. – Аллегория есмь! Наш министр после празднеств доклад будет делать об государственном устройстве. Се иллюстрация.
– Тс-с! – остерёг его доктор.
Ведь сколько было кругом народу! Гвардейцы, лакеи, запоздавшие строители, стремительно наводившие блеск на некоторые элементы декора. Инженеры, возле пушек и ледяных слонов, лелеящие ледяные ядра и бочки с нефтью – чтобы до вечера, до салюта не растаскали их шаловливые руки. Немцы-инженеры предвидели, что подобное возможно.
Вокруг дома понаставлено было фигур, и статуй, и арок, и мортир – и всё изо льда. Но более всего доктора развеселили вышечки по периметру отведённого для увеселений места – с таких же вышечек на каторге конвойный наблюдает за арестантами. У подножия вышек расставлены были огненные бочки, и у огня грели руки вперемешку гвардейцы и шпионы, как вороны и чайки в одной компании на петербуржских помойных кучах.
– А где моё место? – спросил доктор у Сумасвода. – В доме или у бочек?
– В доме много чести, там Дворцовая контора шныряет, – отвечал Сумасвод. – Пойдём к бочкам. Как свалится цаца какая на льду – тебя и кликнут.
– Хорошо. У бочек куда теплее, чем в доме.
Доктор ещё подумал – как же молодожёны, не помёрзнут ли в брачную ночь? Холод стоял такой, что козявки замерзали в носу, как же будут они спать, в ночи и в рубашках? Жестокий шутник этот князь Волынский со своими аллегориями.
Доктор подошёл к пылающей бочке, втиснувшись между гвардейцами и соглядатаями, и протянул к огню руки. Рядышком высился ледяной слон, и доктор, вглядевшись, понял, что эта скульптура – портрет. Того самого слона-ветерана, который гулял по Царицыну лугу. В складках слоновьего хобота лежал полосками бархатный мох, в точности как у того, настоящего.
Сумасвод вознёсся на вышку, на дежурство, а товарищ его спустился вниз и почти прижался к бочке, так замёрз. Гвардейцы тут же протянули замёрзшему флягу с водкой. Тот глотнул, закашлялся.
– Аж ухи трещат – морозяка! – сказал он весело. – Одно хорошо, дюк Курляндский теперь позволяет у шляпы ухи опускать.
И гвардеец похлопал варежками по полям шляпы, плотно прикрывавшим уши.
– Добрая душа, – похвалил дюка доктор.
– Хрен моржовый, – ответил гвардеец вполголоса, чтоб не расслышали шпионы, – всё равно лояльности не купит.
– Герр доктор, герр доктор! – от дома летел гофмаршал, в чулочках, с бантом на плече, упрощённая копия того гофмаршала, что обер, и голосил по-немецки: – В дом, скорее, у нас авария!
Доктор взял со снега саквояж и поспешил в дом. Это было интересно – увидеть, какова же дура ледяная изнутри. Провожатый семенил рядом, подталкивая под локоть, и по-немецки, но с французским прононсом щебетал:
– Мундшенк поскользнулся, на льду бух, поскорее, пока не примёрз, он весь в вине, там перелом или вывих…
Он всплёскивал ручками и при ходьбе ставил одну ногу точно перед другой, явно следуя какой-то внутренней моде Дворцовой конторы.
Изнутри ледяной дворец весь играл перекрещенной радугой, сияя и смеясь. Радужные пятна лежали на стеклянном полу, гладком, как зеркало царицы Савской.
– На полу стоило бы прочертить полосы, чтобы не скользить, – сказал доктор своему сопровождающему, – и вы бы не падали.
– Но станет некрасиво!
– Тогда извольте страдать.
В гостиной, словно в насмешку, выстроен был ледяной камин, в центре которого скромно плясало низенькое синее спиртовое пламя. Мебель вся была изо льда, и посуда, и фрукты, и только карты, которые невозможно оказалось вырезать, приморожены были к ломберному столику ледяной коркой, и глядели из-подо льда, как муха из янтаря.
Возле ломберного столика и валялся на полу раненый мундшенк, весь облитый вином, и это уже подмерзающее вино подчищали вокруг него скребками стремительные лакеи. Возле вытянутой ноги больного сидел на корточках какой-то человек в блестящей бобровой шубе. Ван Геделе оценил и шубу, зеркальной волной лежащую на льду, и драгоценный докторский саквояж, как в воде, отражённый в ледяном полу. Саквояж, уже знакомый по крепостному моргу.
Человек повернулся к Ван Геделе, не выпуская из ладоней увечной ноги. Он был рыжий и седой, как зимний лис, бледный, с бледными серыми глазами в золотых наивных ресницах. Доктор Климт, доктор Рьен…
– Вы вовремя подоспели, коллега, – сказал он. – Поможете мне наложить ему шину? Тут нужно быстро, царский поезд вот-вот прибудет.
– У бедняги перелом?
– Увы. Грохнулся на льду со своим подносом.
Ван Геделе принял из рук лакея две гладкие дощечки, и принялся накладывать шину, по всем лейденским правилам. Несчастный мундшенк, жестоко вышколенный начальством, лишь задушенно попискивал.
– Дворцовая контора тоже предоставляет на праздники хирургов? – спросил Ван Геделе у Климта.
Тот придерживал досточки, помогал бинтовать и ответил добродушно:
– Я вызвался сам. Из любопытства и со скуки.
«Или чтобы шпионить», – подумал Ван Геделе.
Легла последняя повязка, завязался последний узел, и Климт тут же скомандовал лакеям:
– Несите, пока он не примёрз! Мы закончили.
Он поднялся сам и подал руку Ван Геделе.
– Так вот вы какой, знаменитый доктор Леталь.
Ван Геделе принял руку и ответил иронически:
– Совсем не то, что просит воображение? Не Кощей из русских сказок, и не Влад Цепеш, всего лишь петиметр, наряженный, словно кукла в витрине модистки. Несозвучно со славой доктора Смерть. – И прибавил шепотом: – Впрочем, как и ваша внешность, доктор Рьен.
– Давайте выйдем отсюда, – сказал ровно и весело Климт. – Скоро прибудет свадебная процессия, а лекари – не того полёта птицы, чтобы гулять в ледяном дворце у всех на глазах.
Он стоял в столбе разноцветного света, в облаке мельчайших снежинок, почти невидимый в слепящей радуге, как в плотной тени, совсем как тот, другой, когда-то давно, в варшавском костёле, в пыльном отсвете витражной розы.
– Что ж, идёмте, – согласился Ван Геделе и первый пошёл прочь.
Они остановились, не дойдя до бочек, возле чаши из чёрного льда.
– Знаете, для чего такие чаши, коллега? – спросил Ван Геделе. – Чтобы собирать в них слёзы.
– Ну, эта, наверное, всё-таки для огня, – покачал головою Климт. – Отчего вы ещё не в клубе? Я всякий раз на собраниях кручу головой, выискивая новое лицо, и каждый раз узнаю, что вы ещё не приняты.
– А кто осмелится меня рекомендовать? – спросил Ван Геделе с усмешкой. – Кто настолько добр или храбр, чтобы дать рекомендацию третьему Леталю?
– Если желаете, я вас рекомендую… – На морозе ресницы Климта сделались белыми, иней лёг на ворот бобровой шубы, как борода рождественского деда. – Вы же не дёргаете висельников за ноги, как это делал в молодости Исаак Ньютон?
– Вы знаете, что в крепости не вешают, – ответил Ван Геделе со сдержанной злостью.
– Да, вы правы, я это знаю. Удивительно, что и вы, и ваш начальник, господин Ушаков, оба столь несозвучны вашей общей недоброй славе, оба изысканные кавалеры и с подведёнными глазами…
– Доктор Рьен тоже не рифмуется со своею собственной славой, – ответил Ван Геделе. – И странно, что ваш патрон ещё не выучил вас подводить глаза. Говорят, он прекрасно умеет.
– Ему нет дела, – ответил Климт, – до моих глаз. Завтра же я сочиню записку для нашего с вами злодея Фишера, и на очередном собрании, надеюсь, уже не буду вертеть головой напрасно – увижу вас.
Вдали послышались барабаны, трубы и флейты, и с набережной скатились первые скороходы.
– Едут! Едут!..
Шпионы и гвардейцы тут же оживились, отпрянули от бочек и приготовились нести каждые свою службу.
Царский поезд тянулся по набережной медленно, текуче, словно хвост дракона в отливающей золотом двенадцатизвёздной чешуе. Катились санки, топали скороходы, танцевали под кавалерами горячие капризные жеребцы. Балетницы, посиневшие от холода, на передвижных платформах прыгали в плюмажах – антраша руайяль, антраша труа, антраша катр. Надувал щёки военный оркестр – гремели бравурные трубы, грохотали грозные барабаны, плакали тревожные флейты. Позади поезда, в самом его хвосте, осторожно, чтобы не перекричать оркестр, распевалась парочка оперных прим, кастрат Медео Модильяни и сопрано Чечилия Пьюго.
Il caro amante non siegue il piede e fido resta …
ma non con te
Твой возлюбленный не уклонится с пути, останется верен…
но – не тебе.
Во главе процессии вышагивал старик-слон, и на плечах его покоился шатёр с новобрачными, синие носы их время от времени любопытно высовывались наружу. Следом за слоном катились царские санки, с герцогом Курляндским на запятках, потом – саночки бироновские, с Бинной и герцогским приплодом, третьими – саночки брауншвейгские, с принцем Антоном и принцессой Аннушкой Леопольдовной. В четвёртых помещались Мюнихи и Менгдены, кубло змеиное.
В пятых саночках ехали две гофмейстрины, обер и простая, Нати Лопухина и Рада Юсупова. Позади, на запятках, стояли два Степашки Лопухина, два чёрных херувима, и перешёптывались, и хихикали, по очереди отхлёбывая из фляги. Нати и Рада, сощурясь, вглядывались в кавалеров впереди, каждая в своего.
– Молон лабэ, – вдруг сказала Нати, склонившись к Раде, к самому её жемчужному ушку, – хватит глядеть на него и облизываться. Просто возьми.
– И погубить его? – качнула головой Рада. – Нон.
К санкам подлетел буланый, как живое золото, конь, и на нём – обер-гофмаршал, тоже весь золото. Соскользнул с коня, отдал повод казачку, запрыгнул в санки и устроился на скамеечке, у дам в ногах, откинув голову на колени Нати. Мгновенно, будто упавший с небес мотылёк. Пух на шляпе, нежнейшие соболя, золотая мотыльковая пудра в палевых прядях, глаза оленьи, до висков подведённые, с поволокой – putain d’ange.
Донеслась в позёмке, в снежной летящей крупке далёкая ария:
– О, миа кор…
– У меня растрепалась коса, заплети её, мон анж, мне вот-вот на выход, – взмолился Лёвенвольд, снял шляпу и доверчиво придвинулся к Нати, – Спаси меня!
Бант его, и верно, уполз в самый низ хвоста, и локоны лежали по плечам. Нати сняла перчатки, разложила по вороту шубы белокурые перевитые вервия, и принялась заплетать. И заговорила с Радой, как будто с ними всё ещё не было третьего:
– Не делай из него ангела и праведника. В одном только этом поезде полудюжина предметов – его. Это кроме его муттер. Вон, позади… – Нати кивнула назад, на шестые санки. Там помещалась Лисавет, заброшенная в самый хвост процессии ненавистниками из Дворцовой конторы. – И наш сегодняшний распорядитель, само собою, его.
Лёвенвольд хихикнул, тряхнул головой.
– Не шевелитесь, – строго напомнила Нати.
– Мне щекотно.
– Извольте терпеть. Так вот, – продолжила она для Рады, – и в его собственных санках ещё трое. Жена и обе её камеристки, арапка и японка. Он даже выписал этим девкам вольную, от большой любви.
– А кто же шестая? – тут же посчитала Рада.
Лёвенвольд чихнул и рассмеялся:
– Это всё лошади, я вечно чихаю из-за проклятых животных. Эти их гривы… Нет никого шестого, но и вы не марайтесь, Рада, и не слушайте дурочку Нати. Если играть, то первую скрипку. Или никакую.
– Я закончила, ступайте блистать, – легонько оттолкнула Нати обер-гофмаршала от себя.
Тот вернул на голову шляпу, вылез из саночек, вернулся на свою лошадь. Посадка далась ему с явным трудом.
– Как мешок в седле, – с материнской нежностью проговорила Нати. – Увы, езда верхом – это не его.
– Первую скрипку или никакую… – повторила за гофмаршалом Рада. – Он прав.
– Дура! – с неожиданной злостью бросила Нати. – Дура, дура, дура. Ты даже не знаешь, кого слушаешь!
Лопухины на запятках переглянулись и опять жестоко и громко рассмеялись. То ли услышанному, то ли своему. От пьянства лица их стали уже как у окуня – с вечно раскрытыми глазами и ртами.
Ветер нёс в воздухе конфетти и дым, и снег, и разноцветную пудру. Пахло фейерверками и мускусом, и конскими гривами. Белое солнце стояло в эмалевом синем небе, горело отчаянное белое золото позументов и потешных плюмажей, тонкие ветки в прозрачной глазури льда – царапали небесную синь. Тихая, робкая ария билась, как сердце:
…ma non con te
…но – не тебе
Внезапно все участники процессии, даже карлики и жонглёры, оживились и вытянули шеи. Всё стихло, замерло, как перед грозой или в окне урагана. Что-то там было и стало, такое небывалое, в первых, царских санках, мгновенно перевернувшее прежний мир.
– Гляди! – Нати вскочила, стрункой потянувшись на мысках, тоже это впереди увидав. – Гляди! Что он делает, что же он делает, господи боже ты мой!.. Дурачок, он только что погубил себя…
Цандер Плаксин заболел. Добегался, видать, по морозным улицам – этим утром у него даже не было сил подняться. Конюх принёс ему матрас, и Цандер принимал своих осведомителей на этом матрасе, полулёжа, как грация – и не знал, то ли грохот фейерверков слышен с набережной, то ли шумит у него в ушах.
Дежурный дворцовый шпион докладывал о вчерашнем скандале в покоях герцога:
– Явился пиита придворный, с фингалом и уже подшофе, и прямиком в приёмную к его светлости. Желал жалобу оставить, на побои, нанесённые ему кабинет-министром Волынским, здесь, в манеже, на двору слоновом. Что, было такое дело? – уточнил шпион.
И полумёртвый Цандер просипел:
– Было, Петька, ещё какое!.. Господин министр так его сапогами отделал, и шамберьером ещё, и слугам своим велел добавить – странно, что пиита тот собственными ногами до герцога дошёл. Видать, прочны служители искусства.
– И что, прям ни за что? – изумился Петька.
– Отчего же? За дело, – возразил Цандер. – Пиита сей состоит на службе у князя Куракина и по заказу его на министра сатиру в стихах сочинил. Я по-русски стихи не так чтобы понимаю, но, говорят, очень обидная сатира. Правда – она, сам знаешь, как глаза колет. И что же, пожаловался пиита патрону или не успел?
– Не успел, угадал ты, – усмехнулся Петька. – Обидчик его по своим делам пришёл в приёмную, увидал бедолагу, закогтил его, как коршун, за шкирман и с собою уволок. И по дороге ещё палкой охаживал…
– Силён!.. – оценил Цандер. – А светлость наша знает? Или это ему будет сюрприз?
– Уже не сюрприз, уже рвёт и мечет, – отвечал Петька. – Сразу после празднеств ожидаем извержения. Вулкан уже клокочет.
– Красиво говоришь! – оценил Плаксин и закашлялся. – Сам-то в пииты податься не хочешь?
– Чтоб палкой по бокам? Увольте…
В кабинет Плаксина просунулась голова конюха.
– Цандер, детка, там к тебе щёголь. Говорит, что он лекарь, – конюх хихикнул и добавил незнакомое ему, но благозвучное слово. – Хирург…
– Зови, – разрешил Плаксин и кивнул Петьке. – Спасибо тебе, Петенька, что выручил, заменил меня. В получку сочтемся. Иди уж – ко мне спаситель явился.
Петька вышел, а лекарь, наоборот, вошёл. Цандер ожидал увидеть герцогского лекаря, а пожаловал какой-то чужой. Мрачный типус лет сорока, рыжий, рябой и с таким лицом, словно вот-вот убьёт. Впрочем, наряд был на докторе чистенький и опрятный, шуба дорогая и трость хоть куда. И саквояж из хорошей кожи.
– Цандер Плаксин? – спросил новый лекарь и смерил взглядом больного, без сил лежащего на матрасе в простудной испарине.
– Он самый. С кем имею честь? – Цандер приподнялся на своём ложе.
– Бартоломеус Климт, личный хирург графа фон Лёвенвольде, – представился доктор, склоняя голову. – Граф поручил мне осмотреть вас.
– Даже так…
Цандер, сражённый недугом, вместо очередного доклада отделался на сегодня от гофмаршала запиской. Выходит, наниматель проявил о нём неожиданную заботу.
Доктор сбросил шубу на стоящий посреди комнаты барабан, к нему же прислонил трость и склонился над пациентом.
– Откройте рот!
Цандер послушно открыл рот и даже сказал «а». Доктор заглянул ему в рот – как Самсон в львиную пасть – и потрогал шею.
– Так я и думал. Инфлюэнца. Семь дней – если лечить, и столько же – если вовсе не лечить, – проговорил он скептически. – Впрочем, вот вам лекарство, пейте по одной на ночь, и перестанете хотя бы хрипеть и кашлять. Правда, вас ждёт отхаркивание.
Доктор извлёк из-за пазухи железную таблетницу и отдал Плаксину.
Тот взял недоверчиво.
– Что, яд?
– И вы туда же, – доктор вздохнул и вдруг уселся верхом на стул-седло. – Как вы мне все надоели с этим! К кому ни придёшь – каждый напомнит мне, что я служу у отравителя.
– Ещё скажите, и гарема у вашего графа нет? – ехидно спросил Цандер.
Лёвенвольд славился в Петербурге знаменитым своим гаремом, состоящим из балерин и певиц, – неудивительно, что некоторые завидовали.
– Гарем есть, – признался доктор, – но изрядно поредевший. Осенью его сиятельство сильно болел, думали, помрёт – так он выписал всем своим девочкам вольную. Но трое из них остались – сказали, что с ним всё равно жить лучше, чем непонятно где и с кем. Вот вы смеётесь, а слуги его любят.
– Ещё бы! Особенно Кейтель, – вспомнил Цандер.
– И что смешного? – не понял доктор. – Кейтель служит их семье бог знает сколько лет и похоронил уже этих Лёвенвольдов тоже бог знает сколько – и отца, и брата нашего графа, и его дядю. Вот вы веселитесь – а граф прислал меня к вам, беспокоился о вашем здоровье. Напрасно, по-моему.
– Вы мне хотите доказать, что он добрый человек, или себе? – догадался Цандер.
– Никому, – встал доктор с седла, накинул шубу и взял трость. – И он не добрый человек. И не злой. И судить других – не наше с вами дело. Выздоравливайте.
Доктор ушёл, Цандер вытащил из таблетницы белую пилюлю и проглотил – без воды. Пилюля комом встала в горле. Цандер откинулся на матрас и тревожно задремал – до следующего шпионского визита. Фейерверки – или кровь в висках – грохотали беспощадно.
Следующий шпионский визит состоялся уже поздно вечером – к больному заявился брат Волли. Цандер проснулся, вспотевший и с кружащейся головою – Волли тряс его за плечо и тревожно заглядывал в лицо – не помер ли?
– Как же ты питомца своего оставил? – не поверил Цандер. – Праздник в разгаре, опасностей не счесть…
– Это ты про патрона? – переспросил Волли. – Он, злой как чёрт, стоит за троном своей хозяйки, и пятеро моих ребят смотрят на него во все глаза из пяти углов. Из четырёх, вернее. Один – смотрит сверху из балдахина. А тебе, я вижу, лучше.
– Ох, не спрашивай, – вздохнул Цандер и сел, – то огонь, то озноб. Лекарь был, сказал, буду жить.
– Но недолго?
Волли привычно уселся на барабан и вытянул ноги.
– Бог весть. Как там пиита придворный? Жив, выступил? Князь Волынский его, говорят, здорово трепал.
– Я уходил – пиита как раз читал, в маске и накрашен, так что фингалов не видно. Стихи у него, конечно… Я в русском не смыслю, но в приблизительном переводе – кажется, дерьмо. Штелин лучше. Но все изволили хохотать – кроме нашего, конечно, он, как всегда, как туча.
– Кажется, я знаю, из-за чего…
– Ты еще не всё знаешь… – Волли потянулся, хрустнув пальцами. – Тепло тут у тебя. А я намёрзся на своем наблюдательном посту. Там на реке построили такие вышечки, как на каторге, за заключенными с таких следят. И гвардейцы с них за порядком наблюдали. Ну и я с трубой подзорной, куда же без меня. Чуть не околел…
В голосе Волли мелькнула завлекательная интонация начинающего повествование сказочника, и Цандер спросил с интересом:
– И что ты увидал со своей вышки?
– О-о!.. – Волли сделал большие глаза. – Мне кажется, нас ждёт великая охота, как во времена Долгоруких и Голицыных… Сегодня в землю упало такое зерно – удивлюсь, если оно не взойдёт кровавыми всходами…
– У меня до тебя Петька был, Захаров… Тоже изъяснялся, как пиита. Не томи, Волли, не мучай больного.
– Да я специально забежал – поведать тебе, развлечь, чтоб ты не скучал, – оправдался Волли и начал свою повесть: – Ты же знаешь, что за дело у меня – смотреть, чтобы к патрону нашему никто не подкрался и не тюкнул. Ну, я стою, значит, смотрю, заодно вижу, как ребята мои расставлены – и, чёрт возьми, хорошо они расставлены, молодец я. Вся шушера придворная сидит в своих санках, смотрит на представление – ту часть, где ещё у них шествие, какие-то дуры с плюмажами, типа они лошади, но на самом деле это бабы… Короче – Е. И. Вэ сидит в своих санках, наш дюк, как ему и положено, стоит на запятках, на своем законном месте согласно этикету. Все довольны, санный поезд ползуче едет – впереди монаршие сани, позади хвост придворных. Актёры играют, бабы в плюмажах скачут. Впереди ведут живого слона…
– Дай угадаю – слон наступил…
– Не перебивай. Наступил отнюдь не слон. Откуда ни возьмись вылетает наш обер-егермайстер, организатор всей феерии – и что ты думаешь? Возносится на запятки царских санок, как будто там ему и место. А место это, к слову сказать – законное, согласно этикету, место жениха либо супруга царствующей особы. Это по регламенту. Представь, как нашего дюка перекосило – он и прежде всё переживал, что его подсидят, а теперь он понял, что дождался. Он даже не смог держать лицо, весь затрясся, как холодец.
