Текст книги "Саломея"

Автор книги: Елена Ермолович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)

– Нет, Нати! – сказал он твёрдо. – Приговор министру уже подписан, осталось немного – дождаться повода для ареста. Герцог списал его со счетов. Не делай лишних движений, не дёргай бога за ноги.

– Ты же сам спрашивал: как мне быть с герцогом? – надулась Нати.

– Герцог считает меня и Хайни своими врагами и не видит того, что мы делаем ради его же блага. Вот я о чём. Помнишь, как при Петре Алексеевиче мы стояли в приёмной в своих лучших нарядах и всё ждали, что высокие особы вот-вот нас оценят?

– Оценили!.. – зло рассмеялась Нати, и синие глаза её потемнели. – Семь лет в Охотске, как один годик.

– Скажи спасибо Степану.

В девятнадцатом, когда умер малолетний наследник Пётр Петрович, камергер Лопухин отмочил куксу. На отпевании несчастного младенца Степан изволил радоваться, шутить и даже в голос хохотать, за что и был бит батогами, и с женой и сыном сослан в Охотск. Лёвенвольд много сил потом положил, чтобы их выцарапать из этой ссылки.

– Хайни Остерман сказал мне, что есть ещё девчонка, – спохватилась Нати. – Твой бывший врач привёз из Варшавы девчонку, ту самую, что дело о ребёнке. Хайни не хочет, чтобы она перепутала нам карты под конец партии.

– А я не убиваю младенцев. Как-то не люблю это дело. И потом, возможно, это вовсе не та девчонка – их было у доктора две. Не беснуйся, Нати, я сам поговорю с Хайни об этом, ему не стоило передавать такие приказы, да еще и через тебя.

– Ты дурная марионетка! – Нати даже топнула ножкой. – Отчего ты не слушаешься? Хайни велел тебе, и как можно быстрее…

Лёвенвольд только рассмеялся.

– Тебе идет злость, – нежно прошептал он ей. – Пойдём в спальню, я покажу тебе кое-что, пока ты не вернулась под крылышко к мужу.

– И что я там у тебя не видела? – хохотнула Нати, разом делаясь вульгарной.

Под маской утончённой светской дамы проступила простецкая кукуйская девчонка, прошедшая и огонь и воду. Лёвенвольд любил в ней и это – мгновенное превращение из Галатеи обратно в каменную дуру. Он вообще любил, когда вещи оказываются не тем, чем кажутся.

Через час Нати сбежала по лестнице из графских покоев, растрёпанная, растерявшая половину серебряной пудры. Она счастливо улыбалась. И от того, что любовь в конце долгого дня – это всегда хорошо, и от того, что не на пальце, в кулачке прятала Нати заветный перстень господина Тофана – с ядом. Нет, не тот, что был на Лёвенвольде. К чему? Нати попросту стянула из сундучка в его спальне другой такой же – ведь у графа их много. А для девушки из слободы Кукуй утащить колечко с прикроватного столика у растяпы, чтобы тот не заметил, вовсе ничего не стоит.

12. Бремя желаний и холодное блюдо мести

– Вот послушай, Аксёль, вот где тут справедливость? Есть жидовствующие, так их, бедняг – и в яму, и на костёр. Помнишь, как паклю жгли у них на головах – у кого-то даже и глаза повытекли. Только за то, что церковные книги по-нашему, по-понятному, по-русски переписали. А есть приближённые придворные агностики вроде графа Лёвольды, которые в бога не веруют и того не скрывают. Был прежде явный колдун, Яшка Брюс, так сам помер, никто на нём паклю не жёг. Так отчего же закон для всех разный? Для жидовствующих он один, суровый, а для придворных вовсе никакого нет закона?

Аксёль после службы притащил с собой гостя, гвардейца Сумасвода. Сперва ещё зашли в трактир, но быстро отправились досиживать домой, подальше от шпионских ушей. Уж больно крамольны оказались сумасводские речи.

– Поговорка есть такая: «Друзьям – всё, врагам – закон», – напомнил Аксёль. – Близость ко двору даёт индульгенцию самым явным колдунам. Знал бы ты, чем ещё занимаются эти наши агностики, ты бы с вилами кидался на Лёвольдин кортеж.

– Вот ещё, у меня ружьё есть, – фыркнул Сумасвод.

Доктор Ван Геделе с любопытством посмотрел на этого инсургента.

Он уложил дочку спать, заглянул к соседу – выпить, развеяться – и поначалу даже обрадовался, найдя в гостях Сумасвода. Малый этот показался доктору забавным. Но Сумасвод принялся одну за другой метать, как из печи, крамольные речи – и одна другой опасней. Вот, жидовствующие эти… А до того было – про братьев Бирон и про крепость, превращённую ими в охотничьи угодья.

– Мы с ребятишками у себя в полку порешили, – Сумасвод перекинулся, как дурное пламя, уже на следующую рискованную тему, – если наш министр пойдет на оверкиль – мы с ним.

– Ваш – это который министр? – уточнил Ван Геделе.

Ему бы очень хотелось, чтобы «нашим» оказался миллионщик и необъятный толстяк Черкасский, но нет.

– Волынский Артемий Петрович. Огонь министр, из прежних петровских адъютантов.

– Ты его хвалишь сейчас или ругаешь? – опять уточнил Ван Геделе. Всё-таки петровские адъютанты, хоть и много чиновников из них выросло, были понятие неоднозначное, как-никак царские миньоны…

– Зело хвалю! – как отрезал Сумасвод. – Боевой офицер наш Артемий Петрович, и подвигами прославлен. Сидел в Стамбуле, в подземелье Семибашенного замка – сам, добровольно, разделил узилище сие со своим тогдашним патроном, послом Шафировым.

– Если он такой верный, с чего ты взял, что он нынешнему патрону вдруг изменит? – спросил ехидно Аксёль. – Может, тоже на плаху за ним побежит.

– Не за чем там бежать, – презрительно фыркнул Сумасвод. – Нынешний его патрон штатский шпак и пшют. В армии ни дня не служил, оттого что породой не вышел, он байстрюк курляндский. Он верности не стоит, тут другой коленкор. Министр курляндца скоро заборет и потом на царевне Елисавет женится. Он вдовец, она девица. И заживём…

– А царица? – удивился доктор.

Сумасвод и даже Аксёль поглядели на него, как на дурака.

– Давеча зарево над Невою стояло, – наперебой заговорили они оба. – К новой государыне, к скорой перемене власти.

«Вот дурни пьяные! – подумал доктор. – Сами же смотрели со стены, как над катком фейерверки горели. А прошло три дня, и уверовали».

Ван Геделе казалось удивительным, что Аксёль не одёргивает нетрезвого Сумасвода и даже потворствует его разглагольствованиям. Неужели собрался донести?

За стеной очередной час проскрипели часы, и гвардеец засобирался в казарму. Аксёль проводил его до крыльца, вернулся, разлил по чашкам остатки вина. Доктор стоял у окна, смотрел, как в доме напротив прыгают в медово-жёлтых окошках балерины. Всё пытался разглядеть, которая же из них Дуся Крысина.

– Ты думаешь, я донесу на него? – спросил Аксёль почти сердито.

– Боюсь угадывать.

– А я ему сочувствую. Ведь если решатся они – брошу кнут и с ними пойду, – сознался вдруг Аксёль, с усилием, словно переступив внутри себя некий порог.

– А если вдруг привезут их к нам? – спросил тогда доктор.

– Скажусь больным. Пусть Тороватый отдувается.

– Жестоко, – усмехнулся Ван Геделе. Ваня Тороватый был катов новый помощник, дохляк и бездарный растяпа, вечно вырывал пытаемым плечо из сустава – так, что не вправить. Аксёль сам частенько на него жаловался.

Аксёль помолчал. Он поднялся со стула и стал у окна рядом с Ван Геделе.

– Знаешь, доктор, я ведь студентом был раньше. В Альбертине учился, в славном городе Кёнигсберге. Папенька мой был небогат, но курс кое-как оплатил. Смешной я был тогда. Лопоухий, как все недоросли дворянские. И сел играть как-то раз с одним, с вольным слушателем. Ты сам учился, тебе объяснять не надо, что это за звери – вольные слушатели. Студент, да не совсем.

– Я знаю. Нищие, и себе на уме.

– Тот мой картёжный противник постарше был меня, мне двадцать лет, ему за тридцать. Пел, как птица сирин, чтоб я сел с ним играть. А дальше ты понял. Продул я шулеру сему и содержание годовое, и долю в имении. Под расписку. Он уже тогда ловко эти расписки сочинял, о переводе авуаров. Такие же стопкой лежат в папке у Прокопова – красивые, разумные, аккуратные, комар носа не подточит.

– Неужели… – не поверил Ван Геделе. – Да не может быть! Ты знал герцога в Пруссии?

– Только тогда его звали куда как проще, всего лишь Иоганн фон Бюрен. А девчонки звали его Эрик, вернее, месье Эрик, он врал всем, что француз, но, конечно, никто ему не верил.

– И с тех пор ты его и ненавидишь? – догадался доктор.

– Вот и нет. После той истории я бросил учиться, запил, опять играл, убил человека на дуэли. Но винить в своих бедах прусского шулера – да уволь. Сам я был изрядно хорош. После дуэли я сбежал в Петербург, узнал, что папенька мой помер и всё наследство он сгоряча оставил брату. Я побывал и матросом, и даже кулачным бойцом, прежде чем папа нуар взял меня в каты. Вернее, сперва, конечно, только лишь в помощники. Я узнал про тюремный тотализатор и из озорства поставил на нумер один. Но это было в тридцатом. Нумером один был Ванечка Долгорукой. А мой Эрик Бюрен был тогда ещё никто и ничто. Ставка моя сыграла, и я ставлю и ставлю с тех пор на нумер один – просто из постоянства.

– Ты его ненавидишь, – мягко возразил Ван Геделе, – это заметно. У тебя даже лицо дёргается, когда ты о нём говоришь.

– То старая история. И совсем уже не про то.

– Расскажи.

– Прежде, до Артемия Волынского, у Бирона, тогда ещё графа Бюрена, был другой любимец. Самый первый, и самый, наверное, для него дорогой. Двор только переехал к нам из Москвы, и мне интересно было, я за всем следил, во всё вникал. И на допросах от своих жертвочек обо всех придворных, конечно, наслушался. И про этого Маслова – тоже. Знаешь, это был совсем другой человек, ничуть не похожий на нынешнего Волынского. Ни игры, ни эпатажа. Маслов был не из дворян, из разночинцев, из подьячих, и своим умом дослужился до обер-прокурора. Без всяких шашней, какие порой у любимцев бывают с патронами. Я видал его потом – тощий, как циркуль, лицо как у воробушка, куда там шашни. Но умный. Очень умный, на что мне люб Артемий Петрович, но нет – Маслов был умнее. За границей учился, экономические теории знал. Мои жертвы, что мне про него рассказывали, врали даже, что Маслов умнее самого Остермана, но то, конечно, навряд ли. Обер-прокурор – это аудитор, и Бирон позволял своему протеже и проверять приговоры Сената, и отменять их, и докладывать обо всём лично царице. Маслов был его оружием, продолжением направляющей руки, он делал то, что сам Бирон делать боялся, или не умел. Но ему очень это делать хотелось. И обер-прокурор стал остриём его шпаги. Маслов хотел ограничить самоуправство помещиков над крестьянами, как это сделано в Силезии – никаких побоев, только штрафы. Он сам был из бедных, и знал, как бедные живут, и не боялся говорить вслух любую правду – и говорил, он рассказал царице о тогдашнем страшном голоде в Смоленске, и она даже плакала. И велела навести порядок в Смоленске. Все смоленские помещики тогда возненавидели – и Маслова, и его патрона. Я подумал ещё – не так уж плох мой Эрик Бюрен, если он покровительствует столь славному человеку.

– А потом? Наверное, было же ещё и потом?

– А как же. Было и потом.

Не успел Аксёль отпраздновать своё посвящение в целого ката в ноябре тридцать пятого года, как жизнь назначила новый, неожиданный экзамен. Ранним почти уже зимним утром, морозным и тёмным, перешёл Аксёль по льду замёрзшую реку и явился на службу – и в дверях уже встречал его секретарь Хрущов с самым загадочным лицом.

– Человек тебя ожидает в моём кабинете… – Секретарь неожиданно обнял Аксёля за плечи, склонил свою голову к его голове, и зашептал: – Человек этот – Вольдемар Плаксин. Говорю тебе это, чтоб ты знал, с кем пойдешь.

В кабинете ожидал Аксёля изящный, стройный господин. Аксёль тут же припомнил, что господа Плаксины начинали свою карьеру, сидя шпионами в печной трубе.

– Вы Пушнин? – уточнил Плаксин, ощупывая могучую фигуру Акселя чёрными бегающими глазами. – Тот самый Пушнин, который кат, но с геттингенским дипломом лекаря?

– Он самый.

– Попрошу проследовать за мной, – пригласил изящный Плаксин. – Вас желает видеть его сиятельство граф фон Бирон.

«И на что я ему?» – подумал тогда Аксёль, усмехнувшись про себя французской транскрипции графского имени – забавная бывает у некоторых гордыня…

Он ожидал, что на выходе встретят их гвардейцы или хотя бы графские гайдуки, но Плаксина никто не ждал. Вдвоём перешли они реку по льду. На горизонте еле-еле занималась заря.

– Разве граф не спит? – спросил Аксёль. – Ваше благородие?

Но спутник ничего ему не ответил, даже после раболепного благородия. Аксёль задумался, в каком чине может быть Плаксин и что он за человек, дворянин ли? Миновали они императорский дворец – Аксёль удивился, но промолчал – и задворками привёл его Плаксин к манежу.

– На графа в упор не таращиться, лапы не тянуть, – кратко проинструктировал спутника Плаксин, – обращаться соответственно титулу. Как его сиятельство выглядит, знаешь?

– Уж не ошибусь, – пообещал Аксёль. – Там, небось, один такой красавец.

Плаксин смерил его подозрительным взглядом:

– Иди с богом. И знай – я слежу за тобой.

Аксёль пожал плечами и вошёл в манеж. Несмотря на раннее время, здесь суетилась прорва народу – но то были конюхи, лакеи и прочая невзрачная шушера. Да, графа, гарцевавшего на гнедом ахалтекинце, он увидел сразу. И сразу узнал повадку – ихнего любимого господина фон Мекка. Впрочем, он тогда давно уже знал…

Аксёль приблизился – никто его не останавливал, но он чувствовал спиною зоркий глаз Вольдемара Плаксина.

Фон Бюрен спешился и ждал его, играя тонким стеком.

– К услугам вашего сиятельства.

Аксёль поклонился, стараясь, как и обещал, в упор не таращиться.

– Я слышал, ты лекарь и кат в одном лице? – уточнил Бюрен, или же – Бирон. – Ты в крепости и пытаешь, и лечишь?

– Лечит другой человек, ваше сиятельство, – отвечал Аксёль. – Но я имею практику в городе.

– Ты говоришь по-французски? Хотя бы понимаешь? – отрывисто спросил Бюрен, и стек затрепетал в его руках.

– И говорю, и понимаю, – кратко отвечал Аксёль.

– Я могу откусить тебе голову, – на чудовищном лоррене проговорил Бюрен, и Аксёль не стерпел – уставился в упор – в лицо того самого их фон Мекка, но сейчас без маски, лицо красивое и чёткое, как римский скульптурный портрет. – И ты можешь откусить мне голову, если очень постараешься. Но мы с тобою не будем этого делать.

– Не будем, превосходный мой господин, – по-французски подтвердил Аксёль.

– Этой ночью в доме Масловых умер хозяин. Ты должен пойти в его дом, передать вдове мою записку и осмотреть тело. Как можно быстрее. Ты не вправе вскрывать тело и даже трогать. По всем признакам – по запаху, по цвету кожи, по пятнам на теле – ты должен определить, был ли умерший отравлен. Просто – да или нет. И как можно быстрее вернуться и доложить мне, да или нет. Плаксин тебя проводит, но в дом он не пойдет – никто его там не любит… – Фон Бюрен усмехнулся и вытащил из перчатки записку. – Отдай вдове. Если будет она с тобой говорить – слушай, если нет – ничего не спрашивай. Ступай.

Аксёль поклонился и быстрым шагом направился к выходу. И стройной тенью летел за ним Вольдемар Плаксин.

– Где дом Масловых? – спросил его Аксёль уже на улице. – Ехать нужно или ногами дойдём?

– Дойдёшь, – кратко ответствовал Плаксин. – Я провожу.

Они шли не то чтобы долго, но Аксёль успел заморозить уши и нос. Плаксин вел его какими-то задворками, залитыми помоями, и Аксёль затосковал было – как он явится в приличный дом в грязных сапогах. У дома Масловых он нарочно потоптался в сугробе, чтобы сапоги стали почище, и только потом постучал. Открыла перепуганная горничная.

– Я к хозяйке, – сказал Аксёль, – к вдове господина Маслова.

Горничная зажала рот платком, всхлипнула и впустила Аксёля. Тёплый дух чужого протопленного дома охватил его медвежьими лапами. Из комнат вышла хозяйка – молодая востроносая женщина в домашнем платье. Она не плакала, но руки её дрожали. Аксель передал записку в эти дрожащие руки.

– Граф соболезнует вашему горю, – проговорил он мягко, – и поручил мне расследовать…

– Я не дам его резать, – твёрдо и зло отвечала хозяйка. – Граф ваш безбожник, а нам ещё в церкви отпевать.

– Он и не велит резать, – оправдался Аксёль, – только взглянуть. Прочтите, в записке всё должно быть – я не читал, что он пишет.

– Несли и не читали? – не поверила вдова.

– Я никогда не читаю чужого.

Хозяйка ещё раз пробежала глазами записку, скомкала, бросила в карман передника.

– Идёмте же, только ничего не трогайте. Вы тоже можете умереть.

– Отчего же? – театрально удивился Аксёль, следуя за нею по галерее рассветных комнат.

– Муж знал, что умирает от яда. Последние дни он ночевал в кабинете, чтобы не погубить меня и детей…

Вдова вошла в кабинет, Аксёль следом за нею, и горничная внесла два подсвечника. На диване лежало тело человека с осунувшимся, тёмным лицом, с запавшим ртом. От тела уже пахло – тяжело и муторно. Аксёль взял свечу, подошёл, пригляделся – вся подушка была в выпавших длинных волосах. Лицо покойного, с синими губами, было очень уж страшно – придётся гримировать его перед похоронами особенно тщательно.

Хоть и не велено было спрашивать, Аксёль спросил:

– Давно ли это началось? Он долго болел или сразу помер?

– Месяц назад муж мой сидел на обеде рядом с княгиней Лопухиной. На княгине был перстень с розовым камнем, – тихо, отчётливо проговорила вдова. – такие перстни носят ещё все Лёвенвольды. Княгиня – метресса младшего из них, если вы не знали. Ваш граф ничего не станет делать. Но пусть он хотя бы обо всём услышит. Мой муж умирал месяц, и никто не верил ему, когда он говорил, что отравлен, никто не попытался помочь. Он потерял волосы и зубы, он выблевал всего себя за этот месяц. Мой муж был совсем молодой человек, обер-прокурор, и стал бы генерал-прокурором, если бы не был столь доверчив…

– Поверьте, следствие на верном пути, – заверил Аксёль, догадываясь, что, кажется, в этот раз добегался обер-гофмаршал.

«Так это и есть тот самый обер-прокурор, тот Маслов, на которого все наши ставили, – подумал Аксёль, – непримиримый враг крепостного рабства. Чёрт бы драл гофмаршала, ей-богу!»

Все медицинские знания говорили об одном – перед ним отравление ядом аква тофана, редким смертельным ядом, губящим жертву медленно, в течение месяца. Весь этот месяц умирающего снедала невыносимая печаль, выпадали зубы и волосы. Аксёль всё это видел – на трупах, которые частенько вскрывали в морге два надменных господина Рьен.

– Он ничего не сделает, ваш фон Бюрен, или как вы его зовете теперь – фон Бирон, этот ваш самопровозглашенный канцлер империи. Он поплачет, выразит соболезнования и назначит пенсию. И никого не накажет. Но пусть он хотя бы знает, как это было, расскажите ему. Змея на его груди когда-нибудь укусит и его самого.

Аксёль поставил свечу на стол и поцеловал вдове руку.

– Я постараюсь всё передать без изъятий, – проговорил он с искренним сочувствием, – ваш супруг опередил своё время, он мыслил дальше нас и был лучше нас…

– И – ни-чего, – вдова отняла руку, повернулась и медленно вышла из кабинета.

Горничная проводила Аксёля до дверей. На улице мужественно мёрз Вольдемар Плаксин.

– Бегмя бежим! – скомандовал он.

И они, в самом деле, побежали бегом до самого манежа. У Аксёля нос не успел замерзнуть. Так и влетели в манеж – раскрасневшиеся, окутанные паром.

– Опоздали, – без эмоций проговорил Плаксин.

Среди опилок и конских яблок граф фон Бюрен беседовал с господином Тофана. То есть, прости господи, с обер-гофмаршалом Лёвенвольдом.

– Но ты иди, рискни, – Плаксин толкнул Аксёля в спину.

Аксёль направился к этим двоим, ожидая, когда они закончат разговор и у него появится право открыть рот. Они говорили по-французски – не иначе, для того, чтобы не поняли слуги, – и до Аксёля донёсся обрывок длинной французской фразы, произнесённой гофмаршалом горько и нежно:

– Кровь моего разбитого сердца давно ушла в землю и проросла травой, которую щиплют твои кони…

На что Бюрен отвечал ему на своём отрывистом лоррене:

– Какое сердце, Рене? У нас у каждого давно своя война…

– Не называй меня так! – зашипел гофмаршал.

– А как тебя называть? Герр Тофана? – Бюрен не улыбался, но чёрные глаза его смеялись. Гофмаршал повернулся, плавно, как механическая фигурка на табакерке – взметнулись веером золотые одежды, – и вылетел пулей прочь, осыпав замершего Аксёля метелью золотых блёсток.

– Давно ждёшь? – увидал Аксёля Бюрен.

То есть раньше совсем не видел, во все глаза смотрел на другое.

– Нет, ваше сиятельство, – смиренно отвечал Аксёль по-французски, как и было условлено.

– Ну и?.. Да или же нет?

– Да, ваше сиятельство, – перешёл Аксель на шепот. – Яд аква тофана. Покойный принял его месяц назад…

– Я знаю, не продолжай, – прервал его Бюрен. – Это именно тофана, ты уверен?

Аксёль лишь кивнул.

– И я знал это, старый дурак, – проговорил сам себе Бюрен. – Спасибо тебе, кат Пушнин, за службу. Деньги возьмёшь у Плаксина, – граф ударил себя стеком по голенищу бесценного замшевого сапога, подозвал своего гнедого ахалтекинца и птицей взлетел в седло.

Ей-богу, это было очень красиво! Это завораживало – почти как публичная казнь.

Аксёль вернулся к Плаксину и ответил на его вопросительный взгляд словами молодой вдовы Масловой:

– И – ни-чего.

– И господин Бирон наказал господина Лёвенвольда за гибель своего обер-прокурора? – спросил Ван Геделе, уже прекрасно зная, что нет.

– Нет. Конечно же, нет. Бирон не защитил Маслова, не уберёг его, не остерёг – что такая его смелость опасна и может кончиться смертью. Он загребал жар чужими руками, и ему нравилось. А когда его орудие уничтожили – даже не наказал убийцу. Потому что не пожелал ссориться.

– Не то, Аксёль. Этот убийца господину Бирону дороже, чем все его протеже. Быть может, даже дороже всех.

– Мне нет дела, – скривился Аксёль, – до его пристрастий. Он должен был защитить. Он должен был наказать убийцу. И знаешь что? Такие гордые и неистовые господа, такие игроки, как мой господин Бирон, всегда оканчивают свой блистательный путь у нас в крепости. Я не простил ему подлости, и я жду его. В своём цвингере…

– Берегись, Аксёль! – Доктор осторожно положил руку кату на плечо. – Ты же не говоришь об этом никому? Люди разные кругом, особенно наши канцеляристы. Ты можешь сам оказаться на собственной дыбе.

– И кто будет меня пытать? – рассмеялся Аксёль. – Ванька Тороватый? Он меня на дыбу и не поднимет. Разве что Гурьянова призовут… – тут Аксёль совсем развеселился. – Ему это будут именины сердца.

– А кто это – Гурьянов? – спросил Ван Геделе.

– Профос, для исполнения наказаний. Ты бы видел сего гуся! Книжки читает, профессора Геррье-Дерода, «Квалифицированная казнь от альфы до омеги». Инструменты носит в саквояже тиснёной кожи, ручки у всех ножиков с перламутром. Тошнота. Мой предшественник, кат Михалыч, терпеть не мог сего пижона. Даже вызвал его на дуэль. Бились на площади. Каждый с кнутом… И кнут у Гурьянова тоже был с перламутровой ручкой.

– И кто победил?

– Гурьянов Михалычу ногу сломал, – отчего-то с удовольствием сказал Аксёль, а потом прибавил, и доктор понял причину радости. – Я тогда целым катом-то и стал. Михалыча после дуэли списали в инвалиды, сын его помер, и вот он – я. Целый кат.

Аксёль отвернулся от окна, подбоченясь, глаза его горели. Доктор увидел, что сосед его изрядно, да что там, ослепительно пьян.

– Я пойду домой, спать, – сказал он Аксёлю. – Спасибо за угощение и за компанию. Увидимся завтра в крепости. И вот ещё – не болтай так больше, если не желаешь обрадовать до слёз профоса Гурьянова.

Аксёль не ответил. Он допил вино и теперь глядел на дно стакана, как будто читал в винных подонках своё будущее, как в кофейной гуще.

На словах обе его женщины, Анна и Елизавета, предпочитали соколиную охоту. Охота с птицами помимо прочего подчёркивает статус, ибо доступна только особам царской крови. Но на деле лживые бабы практиковали охоту вольерную, палили с балкончиков по согнанным в кучу жертвенным животным. Загонщики собирали для них кабанов и туров, порою даже подпоенных водкой для пущего спокойствия, и отважные охотницы стреляли по лёгким мишеням. Анна почти не мазала, а Елизавета и здесь умудрялась попадать в егерей, неразборчивая слепая тетеря.

Герцог любил охоту загонную, хоть как-то симулирующую поединок, погоню, сложность в достижении цели. Даже если это лишь имитация, спектакль, поставленный в третьем императорском ягд-гартене. Поединок со зверем, пускай и не самый честный, вроде тех упражнений в крепости, для герра фон Мекка – когда победитель заранее определён. Но, всё равно, хоть что-то. Жаль, что сегодня придётся пропустить. Чёртовы бабы!..

Герцог обогнул ягд-гартен по самой границе, по краю. Конь осторожно переступал по едва протоптанной тропке. Тоже боялся, пусть и всего-то навсего кротовых норок. Для коня такая норка – перелом и в итоге смертный приговор.

Герцог задумался, грозит ли ему смертный приговор, если поймают? Увы и ах. Муттер всегда говорила прямо: «От меня только вперёд ногами». Так что ступай осторожнее, дурачок. Но на охоте остался братец Густав, почти двойник, и остался он в знаменитой герцогской шляпе – бог даст, всё обойдётся.

Позади деревьев герцог разглядел дымок, низкий, кудрявый, как на японских гравюрах. Значит, Волли уже там и растопил печку. Умница. Из-за морковно-рыжих сосновых стволов показался домик, егерская сторожка. Крошечная, надёжно припрятанная за пазухой пушистых январских сугробов. Только одна цепочка следов вела к домику – Волли. Он тут же выбежал, подхватил повод у лошади, помог хозяину сойти, хоть это было и вовсе не нужно.

– Она здесь? – спросил герцог.

Он увидел всё по следам, но спросил всё равно.

– Пока нет, ваша светлость, – улыбнулся Волли, – вы первый.

Опаздывает… Тяжко добираться сюда в снегу, но пусть хоть так побегает за добычей, любительница палить по вольеру.

Волли накинул на коня попону и увёл прочь, герцог вошёл в дом. Здесь было чисто и натоплено, но бог ты мой – как же убого! И не было даже кровати, только одеяла на печи. Ну нет… Герцог глянул под ноги, пол был дощатый, вымытый, даже оттёртый до блеска. Пойдёт… Ведь нужно будет дать ей аванс, иначе карта не сыграет.

Цесаревна явилась на пороге мгновенно, шумно, шурша амазонкой и мехом, румяная, высокая – пышные пёрышки её шляпы царапнули притолоку.

– Давно ждёшь? – спросила она потянула с руки перчатку, с усилием, пальчик за пальчиком.

– И ждал бы вечно! – Герцог надел на лицо лучшую из своих улыбок. – Вашего высочества я готов дожидаться до скончания времён.

– Брось, прошу, – отмахнулась Лисавет. – Ты же знаешь, я в это не играю. Я полегче буду, чем моя тётка. Привыкай, Яган.

Герцог кивнул, то ли разочарованно, то ли растерянно. Лисавет, наконец, расправилась с обеими перчатками, спрятала их за пояс и шагнула к герцогу. Встала близко, нос к носу – они были одного роста, – цепко взяла за меховой ворот, притянула к себе.

– Я знаю, чего ты желаешь. Чем мне тебя купить? – сказала она медовым полушёпотом в самые его губы. – Равный брак, паритетный брак, где оба супруга одинаково свободны. Никто никому не хозяин. Два соправителя, равные в правах. Вольная воля. А, Яган? Хочешь? Вольная воля для обоих – и каждому по полцарства впридачу, как в наших сказках. Согласен ты на такую цену?

– Лизхен, Лизхен, – выдохнул герцог, почти без голоса, невольно отстраняясь от её горячего дыхания, – я с тобою не ради выгоды. Меня не нужно заманивать к алтарю подарками. Пойду и так. Прежде дважды было у меня по расчёту, пора попробовать и по любви.

Лисавет порозовела от неожиданности, выпустила мех, и герцог пожалел себя, как старого актёра, обречённого сдохнуть на подмостках в восемьдесят, но в роли Ромео.

– Зачем ты? – спросила она растерянно и повторила: – Зачем? Так просто было у нас прежде. Дружили, ты выручал меня…

– Ни дня моя склонность к тебе не была дружбой, Лизхен.

Герцог обнял её за пухлую талию, поцеловал. Господи, как же пахло от неё: и розовым маслом, и перегаром, и чесноком!.. Ну да, зима же, от простуды. Цесаревна целовала его, зажмурясь, с аппетитом, словно грызла яблоко. Ей явно нравился кавалер, душистый, чистенький, после всех её певчих и блинопёков. Дорогая игрушка.

– Как же мы будем – дальше?

Лисавет отстранилась, оглядела комнату. Кровати не было. И лавки не было. Только печь… Но для герцога это не годится. Галантный кавалер оценил решительность и боевой настрой своей дамы. Увы, она не станет продолжать игру без непременного аванса.

Герцог снял шляпу, отбросил на табурет. Расстегнул тяжёлый соболиный плащ, метнул на пол – получилось недурное ложе. Присел на край, протянул ей руку.

– Прошу!

Лисавет шагнула на ложе, накрыв герцога пышными юбками. Как крестьянка курицу – попался! Толкнула его легонько на мех, упала сверху. Шляпка её слетела и покатилась, дрожа перьями. Слышно было, как ржут возле сторожки кони, словно переговариваясь между собой о чём-то.

Лисавет тяжело дышала, нащупывая и расстёгивая на нём крючки и пуговицы, а у герцога всё вертелась и вертелась в голове дурацкая студенческая песенка времён его кёнигсбергского ученичества.

 
– А сколько было и когда
Любовников твоих?
Как целовала и куда
Ты целовала их?
 
 
– С тех пор, как ты лишён стыда,
Их было ровно сто.
Я целовала их туда,
Куда тебя – никто…
 

Карла Федот забрался с ногами на подоконник, задёрнулся шторой. Лепота! Отыскал в бархате дырочку, прежде заботливо прожжённую свечой. Теперь и видно, и слышно. Можно откинуться назад, на оконную раму, и спокойно ждать, когда в кабинет прибудут жертвочки.

Вот прицокал на каблучках Базилька, и расслабленный шпион даже не стал глядеть – много чести. Только слушал. Базилька взбил подушки на креслах, переставил шандал, пошурудил фруктами в вазах, присел на мгновение в кресло, выстучав пальцами по подлокотнику дробь, и тут же вскочил – явился хозяин.

– Ты это читал? Эту пакость, которую заказал обо мне Куракин? – хозяин обрушился в кресло, и кресло крякнуло. – «Премудрый дурак» или что-то вроде того. Стишки, нескладные, убогие, наподобие виршей Антиошки Кантемира, но все в восторге и все цитируют. Даже наши прежде безъязыкие немцы заучили наизусть, будто оперную арию – Менгден цитирует, и Бисмарк. Как же могуча в людишках зависть! Готовы разучить непонятную поэму и читать, как заклинание, – и с их русским произношением Менгден и Бисмарк вполне в силах и призвать сатану.

– Я не читал, хозяин, – тихо отозвался Базилька. – А кто автор сей поэмы?

– Очередной питомец Дворцовой конторы, пиита Тредиаковский. Пьянь, шпионишка, как все они.

– Как говорят французы, любая слава хороша, кроме некролога.

– Давно ли ты знаешь, что говорят французы?

Карла наконец-то приник к своему импровизированному глазку. Князь Волынский сидел в кресле, нога на ногу, и с бокалом в руке. Базилька с бутылкой вина стоял за левым его плечом.

– Все дворецкие знакомы между собою, и я знаю человека из дома де Барантов, – ответил он, как всегда, смиренно потупившись.