Текст книги "Саломея"

Автор книги: Елена Ермолович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)

16. Саломея и Анна

Загонная охота неслась по полю, разоряя посевы, распугивая пейзан. Герцог спустил гончих на прежде столь любимого им хищника. Но хищник тот сперва лизал герцогскую руку, а теперь решился её кусать… Стоило ли щадить такого?

Арестован был дворецкий кабинет-министра Базиль Кубанец, и показаний его оказалось достаточно, чтобы на самого министра наложен был поначалу домовой арест, а затем обвиняемый был препровожден и в Адмиралтейскую тюрьму. Держался он достойно, вернее, унижался перед судьями с умеренным усердием, при необходимости упадал на колени и поминал детей, обречённых остаться сиротами. Впрочем, и до сирот его детям было далеко. Следствие задыхалось, обвинения выдвигались ничтожные, достойные разве что батогов, конфискации и недолгой ссылки.

Базиль содержался в равелине как свидетель, в комфортной одиночной камере. Из страшного он сумел припомнить – только давние казанские, губернаторской бытности, дачи, да хищения из Конюшенного приказа, да утаённого в княжеском доме от службы ценного карлу Федота, да поношения на господина, прости господи, Остермана. Которого только ленивый не хаял… Всплыли мелкие подробности домашней жизни – двух своих сыновей от дворовых девок помещик Волынский не отпустил на волю, оставил рабами. Подобное считалось гнусностью, но не было преступлением – хозяин барин. Поднялось со дна и давнишнее убийство – прежде, ещё в Казани, купца, отказавшегося давать дачу, князь обвязал сырым мясом и спустил на него собак. Но и такое не каралось смертью – не первый же и не второй пункты.

А герцог непременно желал получить голову на блюде и с веточкой петрушки во рту.

В эту ночь обвиняемого Волынского планировали переводить из Адмиралтейской тюрьмы в Петропавловский равелин. Ещё днём брат Волли передал для Цандера от герцога-патрона – разрешение на присутствие при допросе Кубанца Базиля, собственноручно написанное начальником Тайной канцелярии господином Ушаковым.

Цандер собирался из манежа в равелин, набросил уже на плечи плащ с капюшоном, надёжно спасающий от весенней липкой грязи, когда в дверях его кабинета показалась мрачная, но нарядная фигура – доктор Бартоломеус Климт, личный хирург гофмаршала Лёвенвольда.

– Как вы себя чувствуете? – спросил доктор сурово и сердито, словно надеялся на худшее.

– Вашими молитвами, – беспечно отвечал Цандер. – Благодарю за пилюльки, отхаркивалось после них великолепно.

– Мой граф просит вас пройти со мною, – проговорил доктор чуть смущённо, – к нему в дом, у него к вам срочнейшее дело.

– Пойдём, – легко согласился Цандер, – только ненадолго, у меня через час допрос в равелине. А вы что, ещё и порученец у своего патрона?

Они вышли, и Цандер запер свой импровизированный кабинет на ключ.

– Увы, – признался доктор, – я един в двух лицах, как древний Янус. Не у всех столь богатый штат порученцев, как у вашего герцога, кое-кому приходится просить об услуге и личного врача.

Они прошли по душистым недрам манежа и вынырнули на свежий весенний воздух.

Цандер спросил, веселясь:

– А правда, что ваш граф вдобавок к девицам держит в гареме этих… балеронов?.. Я правильно сказал?

– Брешут, – отрезал мрачный доктор. – То есть у нас живёт танцмейстер, но совсем для другого.

– А для чего ещё он нужен-то? – удивился простосердечный Цандер.

– После болезни графу нашему начало казаться, что он отчасти утратил свою талию, – пояснил доктор, едва сдерживая раздражение. – И танцмейстер по утрам его тренирует. Как тренируют балерин – с кнутом, в специальном зале. Если что, я был против – считаю, что это вредно для сердца, в его-то возрасте. Но такой разве послушает…

– Ого, – потрясённо промолвил Цандер, – как люди неожиданно раскрываются… Он же сказал, что спит до трёх дня.

– А вы больше слушайте, – еще злее и назидательно ответил доктор. – Наш граф всегда и всем врёт. Это его стиль. А вы тоже хороши – верите всему, что говорят, вы же шпион, должны сомневаться.

«Он сумасшедший, – подумал Цандер, – у Лёвенвольда в доме все слуги чуть-чуть ку-ку…»

Цандер вспомнил ещё и про гостей-спиритов и всю дорогу до дома гофмаршала шёл молча – не хотел связываться.

Гофмаршал уже ожидал Цандера в своём кабинете – сидел в кресле и в нетерпении полировал розовые ногти. Как Цандер вошел, Лёвенвольд встрепенулся, отбросил пилку и уставился на шпиона глубокими ночными глазищами.

– Ты же не был ещё на допросе? Только собираешься?

– Нет, ваше сиятельство, только иду, – поклонился Цандер со сдержанной вежливостью.

– Блестяще! Мы получили письмо из Казани – спасибо Андрею Ивановичу Остерману – и теперь твой Базиль имеет свои гарантии. Его Дарсенка неграмотен, но нам передаёт весточку целый казанский полицмейстер – мол, герой наш прибыл и живёт в доме вдовы Щербань, свободен и не под арестом. Лови и смотри не потеряй!..

Гофмаршал бросил в Цандера письмом с характерной полицмейстерской печатью, Цандер поймал и подумал, ну что за дурная у него привычка, бросаться документами.

– Теперь мы заставим нашу сирену запеть, – взволнованно продолжил Лёвенвольд. – Цандер, пусть наш Базиль отставит в сторону все эти диетические блюда – дачи, растраты, растерзания собаками купцов – и угостит дознавателей яствами по-настоящему жирными. Вдохнови его на первый и на второй пункты – и обязательно сегодня, и скажи ему, что полицмейстер может и передумать насчёт ареста. Я желаю видеть в его показаниях – ужас, и казни египетские, и сегодня, сегодня!.. – Гофмаршал явно переживал, он взволнованно вертелся в своём кресле, так, что халат его весь перевернулся на правую сторону. – Цандер, если у тебя получится, я удвою нашу с тобою ставку. И сегодня, Цандер… Как только кончится допрос – сразу будь у меня, я буду ждать тебя…

– Это может быть рано утром, – напомнил Цандер, – допросы обычно длятся до утра.

– Плевать, я не лягу спать. Иди же и помни, первый и второй пункты, и сегодня…

«И что тебе загорелось?» – подумал Цандер, покидая гофмаршальский дом через дверь для слуг.

Потом-то догадался – за министра могли просить, та же цесаревна Лисавет, и тюха герцог мог внезапно в пароксизме милосердия возжелать простить арестованного. Тогда да, понятно, почему Лёвенвольд и хозяин его Остерман так торопятся утопить обвиняемого верными первым и вторым пунктами – обвинением в самозванстве и злоумышлении против короны.

Молоденький бойкий дознаватель разместил Цандера на лавке в углу кабинета, конвойный привёл свидетеля, и пошёл очередной допрос.

Пока повторялись неизбежные: имя, год рождения, место проживания – Цандер всё думал, в какой момент ему подступиться со своей запиской. И тут судьба решила за него сама – дознаватель ни с того ни с сего побледнел лицом, закатил глазки и упал хилой грудью на недописанный протокол. Видать, от духоты сомлел. Или придурился… Караульный гвардеец кинулся его откачивать, писец-канцелярист побежал за подмогой, а свидетель – уставился в упор на Цандера и зазывно улыбнулся. Зная его пристрастия, Цандер подумал, что с ним, Цандером, уже что-то не то, добегался.

Явились два дюжих молодца, тоже из караульных, и утащили куда-то бесчувственного дознавателя. Оставшийся гвардеец демонстративно отвернулся и принялся ковырять в носу. Цандер змеёй скользнул к свидетелю, склонился над ним и развернул свою гарантию.

– Видишь, мальчик твой в Казани, на свободе, – зашептал он горячо и быстро – ведь новый дознаватель был на подходе. – Дай нам сегодня первый и второй пункты, да поувесистей – а не то полицмейстер казанский может и передумать.

– Убийцы вы, – одними губами прошелестел Базиль.

– Какие есть. Или твой патрон моего жрёт – или мой твоего, третьего не дано. Сделай, Базилька, нам первый и второй пункты, и будешь с сынишкою в своём калмыцком парадизе…

Тут на пороге явились канцелярист и новый дознаватель, и Цандер отпрянул.

– Что вы здесь делаете? – гневно вопросил дознаватель, испепеляя Цандера взглядом. Тот протянул разрешение, писанное господином Ушаковым, и в глубине души возрадовался, что от волнения не перепутал и не отдал впопыхах то, второе письмо, полицмейстерское.

– Александр Плаксин, – представился Цандер смиренно, – мне велено быть.

При виде начальственного почерка гнев дознавателя разом поутих, и он велел устало:

– Присаживайтесь на лавку. И попрошу вас – больше ни слова. Итак, – обратился он к свидетелю, – начнём по-новой. Представьтесь, любезный.

И сирена запела. Цандер смотрел на свидетеля во все глаза – потому что и ужас, и казни египетские вставали из его показаний, как выныривают из моря перед кораблём острые скалы. Базиль говорил с улыбкой, спокойно и уверенно, вещи совершенно убийственные – что хозяин его мечтал сам сделаться государем и править, что собирались в его доме заговорщики, обсуждавшие план переворота, что помышляли они лишить жизни верховную особу, а с нею и господ Бирона, Остермана, Мюниха и Лёвенвольда.

– Каким образом? – хладнокровно переспросил дознаватель. – Как он собирался расправиться с указанными особами?

– Не уточнял, – с грацией пожал плечами свидетель, – но очень желал им смерти. Например, накануне праздника, в генваре сего года, числа двадцатого, говорил о том, что будет покушаться.

– Какими словами говорил? – уточнил дознаватель.

– Блядвы немецкие, так бы всех и передушил!

Базиль сделал вид, что вспоминает, но Цандеру стало очевидно – вдохновенно врёт.

Несмотря на всё своё немалое обаяние, этот Базиль был противный. Он держался храбро и ничуть не трепетал, он почти не обтрепался в своей комфортной одиночной камере, разве что помыться ему не помешало бы. И камзол на нём был нарядный, и туфельки, и рубашка почти белая. Голос его звенел, как струна – на которую нанизываются всё новые и новые кровавые самоцветы.

Канцелярист записывал, поминутно вскидывая глаза на небывалого свидетеля – таких обвинений даже в крепости давненько не слыхали. И первый пункт, и второй, во всей красе.

– С моих слов записано верно, мною прочитано, замечаний и возражений нет, число, подпись, – подвёл итог дознаватель, тоже изрядно потрясённый Базилькиными откровениями. – Подписывайте. Кошкин, просуши лист и неси в соседний зал – сейчас на очную пойдём.

Канцелярист просушил листы протокола и куда-то с ними унёсся. Цандер подумал, что и на очной ему следует поприсутствовать – да, в конце концов, ему попросту сделалось интересно, чем дело кончится. Выгонят, так выгонят, а попытка не пытка.

– Мне велено быть, – проговорил он, обращаясь к дознавателю.

И Базилька тут же влез:

– Господь с вами, спугнёте Тёмочку! – вскричал он взволнованно. – Он вас знает, вы всё погубите!

– Так пойдёт?

Цандер накинул на лицо капюшон своего чёрного плаща.

– Да мне-то что, – обречённо пожал плечами дознаватель, – идите, раз Андрей Иванович разрешает.

В дверь просунулась голова Кошкина:

– Ждут на очную!

Гвардеец воспрянул ото сна, брякнул ружьем, свидетель поднялся с места и привычно заложил руки за спину. Даже в своих кокетливых туфельках он был конвойному всего лишь по плечо.

Дознаватель скомандовал:

– На выход.

И они пошли, Цандер плёлся замыкающим. В коридоре было пустынно, лишь у одной из дверей топтался караул. Туда-то и свернула процессия.

За столом в кабинете сем сидели сам Андрей Иванович Ушаков, великий инквизитор, и неизменный асессор Хрущов, а перед ними на стуле, под конвоем – обвиняемый, павший министр Волынский. Дознаватель уселся за стол третьим, пристроил рядом на уголок своего канцеляриста, указал на место свидетелю с его конвоиром. Неприкаянно остался стоять только Плаксин в капюшоне – но он слился со стеной, и почти успешно, по собственному мнению.

Свидетель и обвиняемый несколько секунд неотрывно смотрели друг на друга, и Базиль не отвёл глаза, наоборот, улыбнулся как-то хищно и сощурился совсем уж в узкие щелочки. Министр задрожал – нет, пожалуй, не от страха, от гнева и волнения. Он хотел было что-то сказать своему возлюбленному убийце, но тут взгляд его скользнул по неподвижной фигуре Плаксина, закутанного с ног до головы в чёрный таинственный плащ. Перемена была внезапной – лицо обвиняемого озарилось, красивые брови взлетели, глаза широко раскрылись, и он воскликнул одновременно с ненавистью и надеждой:

– Наконец-то, Эрик! Прекращай уже этот блядский балаган! – министр привстал со своего стула и весь устремился в сторону Плаксина. – Поиграл, и хватит. Знаешь, как у нас говорят – чёрт-чёрт, поиграй да и отдай.

Конвойный с материнским терпением усадил обвиняемого на место, а Плаксин, проклиная себя за склонность к экспромтам – но так и просился же этот жест, – сбросил с головы капюшон и проговорил с нарочитым немецким акцентом:

– Это ошибка, ваша светлость. Вы обознались.

Цандер знал уже, что сейчас его с допроса попрут.

И тотчас же господин Ушаков проговорил отстранённо, тоном ледяным и казённым:

– Посторонний на допросе. Вывести!

И гвардеец принялся выталкивать Цандера вон.

– Погоди, шпион! – обвиняемый опять поднялся со стула. – Передай ему, своему хозяину, одно лишь слово. Единственное – Балтазар! Пусть знает – я и с эшафота не побоюсь огласить его позорные тайны, пусть подумает, прежде чем так запросто оборвать нашу партию!

«Балтазар – это царь, то ли персидский, то ли иудейский. Или один из волхвов?» – попытался вспомнить выдворяемый Цандер.

Цандер побродил недолго по коридору перед дверью – гвардейцы узнали его и смотрели с неприкрытой ненавистью. Цандер знал, что в гвардии у павшей звезды немало сторонников – наверное, эти были как раз из них. И охраняли, бедняги, допрос низвергнутого своего кумира…

Цандер спустился в караулку, где народ оказался к нему куда лояльнее. Дежурный налил ему чаю, и в чай плеснул даже каплю водки – пожалел всклокоченного тощего немца. У Цандера, уж месяц гонявшего сопли, был жалкий вид, особенно в монашеском его капюшоне, а после допроса свидетеля и во взгляде его появилось что-то безумненькое, так бедолага впечатлился. Вроде и пожаловал именно за этим, а всё равно впечатлился – убивать, оно дело такое.

Цандеру хотелось узнать, чем кончится допрос, но допрос всё не желал заканчиваться – и час прошёл, и два, и ночь подходила к концу. В четыре пополуночи прибыли по очереди четыре чёрные кареты, и Цандер понял, что сегодня погубили они не одну душу, а все пять. Привезли тех четверых, с кем обсуждал министр переустройство общества – значит, обвиняемый не выдержал допроса третьей степени и сдал своих сообщников. Спустился сверху самый первый, молоденький, дознаватель, тот, с кем и уславливались они о присутствии Цандера на допросе, и показал издалека один палец и потом два – значит, клиент сознался по первому и второму пунктам. Сделал эти знаки и тут же вернулся наверх, к своей работе. Цандера отчего-то замутило, и он вышел на улицу – на всякий случай.

Над крепостью сияли высокие весенние звезды, словно обещали, что жизнь удастся и наконец-то всё сложится замечательно. Цандер разглядел тюремщиков, беспечно пирующих на крепостной стене. Вился дымок от бочки, пахло жареным мясом. У кого-то праздник, а у кого-то, извините, смерть…

Во двор вкатилась пятая чёрная карета, лёгкая, на высоких колесах. Цандер удивился, кого ещё арестовали, ведь конфидентов у министра было всего четверо.

Дверца кареты медленно приоткрылась, и на тюремный булыжник легко спрыгнул человек в чёрной носатой маске. Цандер проморгался и с удивлением узнал своего патрона, великолепного дюка Курляндского и Земгальского.

«Ты-то здесь зачем?» – подумал Цандер, и вдруг как молния его ударила, вспомнил он сцену на допросе, и то, как торопил его гофмаршал, и Цандер мгновенно догадался – зачем. Но ведь он уже опоздал – признание было вырвано у обвиняемого, и прибыли на двор те четыре чёрные кареты…

Герцог мерил шагами двор, как всегда, ни на что не решаясь. Он в рассеянности достал табакерку, открыл – и носатая маска помешала ему, табак просыпался на одежду.

«А ведь если он сейчас пойдёт – только опозорится, Ушаков министра уже давно расколол, там первый пункт, там вилы… Нельзя ему идти» – сообразил Цандер и, прежде чем подумал, был уже возле герцога.

– Ваша светлость, – Цандер склонился, целуя хозяйскую руку в тонкой лайковой перчатке. – Обвиняемый сознался. Пункт первый и второй, самозванство, покушение на переворот…

Герцог ещё раз попытался взять табак, рука его дрогнула, опять всё просыпалось, и бедняга в отчаянии швырнул табакерку на камни и растоптал каблуком. Жаль, дорогая была табакерка, китайская. Герцог замысловато выругался на рычащем своём лоррене.

– Пойдём, подвезу тебя, – кивнул он Цандеру и взошёл в карету, словно сомнамбула.

Цандер нырнул вслед за ним и прикрыл за собою дверцу.

– Мне бы только через мост, ваша светлость…

– Значит, поедешь через мост, – отвечал герцог, глядя куда-то в сторону.

Цандер подивился – ни одного телохранителя с ним не было, ни в карете, ни на запятках. Герцог нервно кусал пальцы дорогих перчаток и словно не замечал Плаксина, настолько погружён был в себя.

– Он велел передать вам – одно слово – Балтазар, – вспомнил Цандер. – Это царь библейский?

– Балтазар – это моя лошадь, – ответил герцог машинально, как отвечают внезапно разбуженные.

Возок подпрыгивал на мосту, колыхались тонкие кожаные стены, весенний ветер раздувал перья на герцогской шляпе. В окошко виден был лёд и чёрные, выеденные проталины, и расплывшийся дом ледяной с проваленной крышей. Дом больше не сверкал, сделался матов, как притёртая пробка, и таял, таял, и плакал слезами.

– Я никогда не платил шантажистам, и этот ничего не получит. Балтазар… Тёма сам себя прикончил, он знает меня. Что напрасно пугать? – глухо сказал герцог, в сторону, как актёр.

Он снял носатую маску, и Цандер увидел его лицо – красивое, злое, растерянное.

Карета проехала мост, притормозила, и Цандер ловко выпрыгнул из неё на ходу. Подождал, когда отъедет подальше, и побежал по набережной к дому гофмаршала за обещанной наградой.

Цандер пробрался через дверь для слуг – но Кейтель ждал его именно перед этой дверью.

– Что ваш – спит? – спросил Цандер, почти не сомневаясь в ответе.

Но Кейтель осуждающе покачал головой.

– Если бы спал… Ступайте за мною, я вас провожу. Его сиятельство велели вести вас немедля, как только прибудете – вот и посмотрите… – Кейтель произнёс это так, словно увиденное должно было подложить его хозяину увесистую свинью. Цандер с любопытством последовал за дворецким. Дом уже не сиял огнями, но свечи кое-где горели. На втором этаже дверь одной из комнат была приоткрыта, и слышался топот, такой, как будто по залу кто-то с увлечением скачет.

«Фехтовальщики, – догадался Цандер, – тоже мне, невидаль».

Смутил Цандера разве что голос, размеренно повторявший по-французски совсем не фехтовальные термины:

– Антраша руайяль, антраша труа, антраша катр…

– Прошу, – пригласил Цандера дворецкий, распахнул дверь и объявил торжественно: – К вашему сиятельству господин Плаксин.

Цандер увидел самую малость балетной тренировки, и не смог сдержаться, взоржал, давясь – так смешно прыгал гофмаршал. И ножками ещё при этом – эдак…

Точёный элегантный балетмейстер стоял возле хозяина с тонким хлыстом, прямо как и рассказывал рыжий доктор. Два изящнейших кукольных силуэта отражались во множестве зеркал, балетмейстер одет был в чёрное трико, а гофмаршал, по счастью, от трико воздержался, остался в чулках, в панталонах и в расстёгнутой рубашке.

Лёвенвольд увидел хохочущего Плаксина и, вместо того, чтобы разозлиться, сам улыбнулся совершенно по-детски.

– Ты смеёшься – значит, у нас всё хорошо?

– Да, ваше сиятельство, – подтвердил Цандер.

– Ты свободен, Жако… – Лёвенвольд плавным отбрасывающим жестом отпустил балетмейстера. – Иди спать, мой мальчик. А ты, Плаксин, который Цандер, не говори пока ничего – я хочу все, все подробности. Идём со мною!

Гофмаршал поманил за собою Цандера и устремился по коридору, как был, в чулках. Цандер еле поспевал за ним.

Лёвенвольд вошёл в спальню, ту самую, где стояли перед зеркалом ангелы равновесия, пробежал и её, сбросив по дороге на пол рубашку, и они с Цандером оказались в комнате, посреди которой возвышалась исходящая паром серебряная ванна. То была купель поистине сказочная, в виде морской раковины, и полная пены – наверное, граф Рене в своём воображении мнил себя не менее чем богиней Афродитой.

– Прости за такую интимность, но иначе вода остынет, а мне необходимо смыть с себя все эти антраша.

Лёвенвольд вывернулся, как змея, из своей одежды и с плеском вшагнул в купель.

Цандер уставился на него, пытаясь понять – что в нём такого, на что так кидаются бабы, включая и коронованных? Но так и не понял, в чём секрет, то ли пресловутая талия, то ли эпиляция в неожиданных местах. Или бабы из жалости кидались – спина у бедняги была как у арестанта, вся в бледных, перламутровых, муаровых знаках давних шрамов, и свежие шрамы змеями ползли от запястий к локтям… Что он такое делал с собою, этот затейник Лёвенвольд? Люциферит, алхимик, отравитель, тоже шпион?

– Рассмотрел? – насмешливо спросил гофмаршал. Теперь из воды виднелось только его запрокинутое лицо, очень белое, с яркими синими стрелками. – Можешь уже рассказывать, я весь внимание.

– Всё как по писаному вышло, ваше сиятельство, – скоро поведал Цандер, его изрядно мутило от благоуханного водяного пара проклятой купели, – Базилька показал по первому и второму пунктам, повели его на очную – и через пару часов сознался и министр. Ещё через пару часов он сдал подельщиков, их при мне привозили. Вот, пожалуй, и всё, чего уж там разливаться-то. Принимайте работу.

– Принято, – усмехнулся из воды Лёвенвольд. – А герцог не изволил лично пожаловать на допрос?

Цандеру очень не хотелось ему отвечать, не хотелось признавать слабость своего патрона. Ему и не пришлось – в дверь просунулся Кейтель.

– Герцог Курляндский к вашему сиятельству, – и слышно было, как по лестнице уже грохочут ботфорты.

– Прячься, – скомандовал гофмаршал, выныривая по плечи из воды, словно ослепительная русалка.

Цандер шагнул за ширму и притаился. И в самое время – патрон его нарисовался на пороге, отодвинув, как вещь, несчастного Кейтеля.

– Здравствуй, Эрик, – медовым голосом поздоровался Лёвенвольд.

Цандер, укрывшийся за ширмой в компании мочалок, притираний и медных кувшинов, приник глазом к щели и с интересом наблюдал.

Герцог уселся на край купели, заглянул в воду. Лёвенвольд выпрямился в ванне, вынырнули из воды два молочно-белых колена, и тонкие пальцы в перстнях судорожно впились в узорчатый край морской раковины.

– Ты решил за меня, Рене… – В голосе герцога слышались злость и бессильное отчаяние. – Ты думаешь, сам я ни на что не способен?

– Ты приезжал к нему? – мягко уточнил Лёвенвольд.

– Не твоё дело. Ты лезешь в мои дела, ты шпионишь за мной, ты исправляешь мои ошибки, как будто ты – имеешь на это право. Это мои ошибки. Только мои, не твои, Рене. Это моя война, не твоя.

– Они сожрут тебя, Эрик – если ты не докажешь, что можешь и убивать, – с ласковым, нежнейшим нажимом проговорил Лёвенвольд. – Нельзя показывать им свою слабость. Нужно было обязательно довести дело до конца, иначе потом, один – ты не справишься с ними, это звери, они должны бояться тебя, а никто не боялся… Ты должен доказать всем, что ты тоже хищник и тоже способен убить.

И тут – Цандер не до конца разглядел – но, кажется, герцог наклонился над купелью и как следует макнул в воду своего собеседника. По крайней мере, потом он взмахнул рукой, стряхивая воду с манжет. А Лёвенвольд вынырнул из пены, сердитый, с поплывшими стрелками. Богиня Афродита…

– Нам с братом ты доказал, что умеешь убивать, – прошипел он, совсем как змея, – теперь докажи и всем. Не стесняйся, Эрик!

– Так ты знаешь?

– Теперь знаю. В расчёте за Маслова, да, Эрик?

Герцог молчал. Он положил руку Лёвенвольду на плечо, потом пальцем провёл по тем старинным, перламутровым от времени шрамам, словно по строчкам книги, расшифровывая слово за словом.

– Он мог испортить дела твои в Польше? Мой Гасси? – продолжил зло Лёвенвольд. – У тебя ведь тогда уже начинались с ними первые договорённости? А брат мой был неумелый дипломат, да что там, бездарность, дурачок, рассорился с ними со всеми. И ты убрал его, сбросил с доски ненужную фигуру.

– Нет, Рене, не так. Мне жаль было – тебя. Что он с тобою делал… – Тёмные пальцы бежали по молочной спине, по жемчужным следам каких-то давних ран или наказаний. – Так нельзя, ему с тобой было так нельзя…

– Позволь не поверить, что причина – всего-то я. Не дружба польских панов, не курляндские твои земли, а всего-то я с моими порезами, всего-то – жалость.

Рене больше не злился, глаза его совершенно поплыли, он, кажется, теперь плакал.

– Не так, Рене, не жалость, – герцог наклонился, и осторожно поцеловал его, сперва стирая поцелуями слёзы, потом в губы.

И Цандер мгновенно поверил, что всё правда – и про Габриэля этого, и про всё остальное.

И вот тут-то и сделалось Плаксину по-настоящему дурно, то ли от подсмотренной сцены, то ли от духоты и пара чёртовой купели. Взор его затуманился, ноги сделались ватными, и несчастный шпион повалился на ширму, попутно роняя мочалки, мыла и разновеликие медные тазы.

У разведчиков подобная ситуация называется – «остаться без штанов», когда ваш шпион раскрывает себя и внезапно выпадает без чувств перед всеми заинтересованными сторонами. Только вот незадача – штанов на гофмаршале и так уже не было…

Француз Луи, то самый, что Руа Солей, не терпел серого цвета. Никаких суеверий, попросту не любил, находил унылым. И при французском дворе на серый цвет было наложено табу.

А герцог Бирон не терпел цвета чёрного, то ли обезьянничал с Луи, то ли чистосердечно не переносил. Чёрный цвет навевал на герцога меланхолию. И при русском дворе на чёрный цвет тоже наложен был строжайший запрет. И дорожный костюм самого дюка Курляндского был пепельно-пурпурным, в тревожных цветах самой ранней весны.

«Ему идёт дорожное. Только почему он в дорожном?»

Он вошёл в покои мягким хищничьим шагом. Сегодня – без парика, почти без краски, зачёсанные назад волосы зеркально бликовали в свете шандалов. Анна смотрела из кресел, как он приближается, как всегда, как на картину. На свой прекрасный, бесценный трофей.

– Что у тебя? Что за бумага?

Но, прежде, чем отдать, он встал на колени, не стыдясь глазеющих лакеев, и поцеловал её руки, палец за пальцем, медленно их перебирая, он всегда всё продумывал, актёр. И потом лишь подал бумагу.

Анна развернула лист, пробежала глазами, нахмурилась.

– Да ты рехнулся, Яган. Куда ещё один – смертный? Мне до сих пор Долгоруких никак не простят, а ты и Волынского собрался казнить? Яган?

Анна поглядела на него, сверху вниз, и он обнял её колени, и глянул изнизу, моляще, совсем как их выжла Медорка.

– Пожалуйста, муттер. Или он – или я.

– Да что с тобою? Ты ведь прежде любил его… Ну, ляпнул дурак сгоряча – неужто сразу за то голову с плеч? Меня за второй приговор с говном сожрут, за такую жестокость, и послы, и дворяне наши. Я не Ришелье, чтоб по любимцу в год казнить! – Хозяйка криво усмехнулась, погладила его волосы – блестящие, как вороново крыло, игрушка, в которую не устаёшь играть. – Я не хочу, Яган.

– Артемий желает погубить меня, – проговорил герцог тихо, с поставленной хрипотцой в голосе. – И он может меня погубить. Пока он жив, я в руках его. Или он – или я. Муттер…

– Да что за тайны у вас?

– Вы правда желаете знать?

Нет, она не желала. Воришка, греховодник, тайный пакостник. У прекрасной игрушки было гнилое, зловонное нутро, чёрная труха. Он был таким всегда, ещё с Митавы, и она любила его таким, и она купила его таким. Купила красивую куклу с отрепетированными изящными манерами – и совсем не желала знать, каков он настоящий.

– Ну, скажет Волынский Ушакову на допросе, что ты у нас вор – чай не помрёшь?

Герцог поднялся с колен, высокий, стремительный. Локоны упруго ударили по колючему кружеву.

– Матушка, позвольте покорному рабу вашему отбыть в родовые земли. Примите мою отставку. Я уезжаю – в Митаву, в моё Курляндское герцогство. Прощайте…

Он поклонился – порывисто, истерически и красиво, и Анна зло рассмеялась.

– Сам знаешь, тебя на первом же кордоне, в этом твоём пурпурном дорожном, и остановят. И сразу – в крепость. От меня – разве что вперёд ногами.

– Я знаю, – поклонился он ещё раз, издевательски, – вы сами выбрали, матушка. Или он – или я. Мне и так и так – в крепость. Хоть полверсты пробегу без ошейника. Хоть полчаса буду верить, что свободен…

Герцог повернулся и пошёл прочь, медленно, зная наверняка, что его окликнут.

– Яган!

Он оглянулся – в этом, тысячу раз отрепетированном полуобороте – невероятно прекрасный. И он всё-таки чуть-чуть подчеркнул белилами скулы и горбинку носа, дурачок, актёр…

– Подай перо, я подпишу, – Анна развернула лист, пробежала глазами ещё раз. – И говно же ты, Яган. Убийца. Саломея библейская.

– Отчего Саломея? – лукаво переспросил герцог. Он уже вернулся, и раскрыл чернильницу, обмакнул в неё перо, и подал с полупоклоном. – Отчего же?

– Да она так же, дура, плясала, чтоб за свой спектакль голову на блюде получить.