Текст книги "Еврейские народные сказки (Предания, былички, рассказы, анекдоты, собранные Е.С. Райзе)"

Автор книги: Ефим Райзе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 26 страниц)

Безысходное отчаяние царило среди собравшихся в старой синагоге. В эту минуту вдруг распахнулись синагогальные двери и вбежала какая-то девушка. Ее вид был ужасен: глаза горят, лицо мертвенно-бледно, одежда в беспорядке, волосы растрепаны. Она подбежала к биме и махнула рукой, требуя тишины. Но шум усилился. Многие узнали в ней дочь того самого Иоанна, который поверг всю общину в горе и обрек мученической смерти многих людей.

Наконец воцарилось молчание, и девушка слабым голосом сказала:

– Рабойсай! Ради Бога, дайте мне сказать, не осуждайте меня, пусть я дочь Иоанна, но я была и остаюсь дочерью нашего народа. Через полчаса я буду бездыханным трупом. Умоляю вас, выслушайте меня и сделайте так, как я скажу: это принесет спасение всей общине. Я приняла яд. Смертельный яд. После моей смерти вы сегодня ночью вскроете могилу, где похоронен настоятель монастыря, похороните его в другом, никому не известном месте, а меня захороните в могиле, которая известна моему отцу и которая станет известна магистрату. По доносу моего отца могилу вскроют, но найдут там не тело настоятеля, а мое. Община избегнет нависшей над ней опасности. И пусть моя жертва будет угодна моему Богу и моему народу.

Едва девушка успела слабеющим голосом закончить эти слова, как упала мертвой у бимы».

Так была спасена от уничтожения виленская община. Великая жертва, принесенная слабой девушкой, осталась в памяти народной и записана в назидание потомкам в виленском пинкасе.

70. Отданная жизнь

Жил-был бедный шамес-вдовец, и была у него единственная дочь-красавица Хана. Проходя мимо дома шамеса, люди видели девушку в окне, любовались ее красотой и удивлялись тому, что она всегда печальна. А печальна была Хана оттого, что не знала материнской ласки. Ей не было еще и трех лет, когда злая чахотка свела ее мать в могилу. С тех пор девочка тосковала по материнскому голосу, по материнскому ласковому взгляду. Казалось, она никогда не улыбалась, никого не любила. Лишь тогда хмурое лицо девочки озарялось улыбкой, когда мимо дома шамеса проходил старый раввин. Он жалел несчастного ребенка, понимал, как истосковалась по ласке душа девочки, и по дороге в синагогу и обратно всегда останавливался у низкого окошка, гладил сухими старческими пальцами пухлую щечку девочки, задавал ей шутливые, смешившие ее загадки, а иногда дарил коржик или яблоко. В праздники раввин приглашал девочку к праздничному столу, и ребенку было приятно видеть перед собой сияющее добротой лицо старого раввина.

Годы шли. Хана взрослела. Она все сильней привязывалась к раввину.

Однажды старый раввин тяжко занемог. Сердце девушки сжалось от горя и предчувствий. Было предпринято все возможное: и свечу ростом с раввина похоронили на кладбище, и милостыню бедным раздали, и траву, сорванную на кладбище, положили ему под подушку – ничего не помогало. И вот в один предвечерний час два даяна начали обходить местечко. Они собирали для старого раввина дополнительные дни жизни. Каждый жертвовал в его пользу столько дней, недель и месяцев, сколько считал нужным, и расписывался в этом на специальном пергаментном свитке. Зашли даяны и в дом шамеса. Недолго думала Хана.

– Запишите, – сказала она, – что я жертвую нашему ребе всю свою жизнь – столько лет, сколько осталось мне жить.

Даяны пробовали ее отговорить, но Хана была непреклонна. Всю жизнь – без остатка! Так они и записали, а она собственноручно подписалась.

На другой день раввин выздоровел, а юная Хана скончалась без видимой причины.

Все сверстники старого раввина уже давно ушли на тот свет, а он продолжал жить. Умирали, состарившись, и те, которых он помнил полными сил, а он все такой же, так же сгорбившись, сидел в синагоге за Гемарой и читал нараспев.

Однажды в синагогальной тишине ему почудилась отдаленная веселая свадебная музыка – и острая боль пронзила сердце старого раввина.

– Это значит, она вышла замуж. Это – свадьба, до которой она не дожила из-за меня.

Прошли годы, и, сидя за фолиантом, он вдруг услыхал пронзительный детский плач.

«Боже мой! – подумал раввин. – У нее, значит, родился ребенок. Вот радость, которую ей не дано было познать. И все из-за меня!»

Вся жизнь Ханы, вся ее возможная и несостоявшаяся жизнь проходила перед умственным взором старого раввина. Прошло много лет. Вновь послышалась однажды свадебная музыка, значит, она выдает дочь замуж. Он и этой, самой большой радости, лишил ее, приняв из ее рук жизнь!

Дряхлый раввин возненавидел свою жизнь, доставшуюся ему такой дорогой ценой. Сколько раз он шептал горячие молитвы, прося Всевышнего послать ему смерть! Но он все жил. И чем дольше жил, тем упорнее жаждал конца. Но вот однажды Всевышний сжалился над ним. Раввин почувствовал острую боль в груди и услыхал сдавленный крик боли.

– Это она умирает. Слава Богу, наконец-то, – прошептали губы старого раввина. – Конец мукам.

И ребе впервые за много лет улыбнулся.

Его измученное сердце остановилось, на мертвых губах застыла улыбка. Это была улыбка облегчения.

71. Как Ротшильд умер с голоду

Знаменитый богач барон Ротшильд возгордился богатством, даже перестал жертвовать на бедных.

Пришел к нему однажды старый еврей (это был Илья-пророк) и стал упрекать Ротшильда, что тот думает только о себе, не заботится о бедняках и об их нуждах. Ротшильд только посмеивался, слушая старого еврея.

Говорит ему Илья-пророк:

– Чему ты смеешься? Знаешь ли ты, каков будет твой конец?

А Ротшильд отвечает ему, усмехаясь:

– Носилки с моим телом понесут пешком на кладбище десять самых именитых евреев.

– Ошибаешься, ты умрешь с голоду, и твое тело пролежит без погребения пятнадцать дней.

Тут уж Ротшильд не усмехнулся, а громко рассмеялся и подумал: сумасшедший старик.

И вот однажды случилось так, что Ротшильд решил осмотреть свои сейфы. А сейфы у него были железные, двери стальные, и стояли они в глубоком подземелье. Взял Ротшильд ключ, открыл один сейф и зашел в него, а ключ оставил снаружи в замке. Начал любоваться золотом и бриллиантами и не услыхал, как дверь захлопнулась. Захотел выйти – а сейф заперт, и ключ снаружи. Никак не выйти. Кричал Ротшильд, кричал, пока не охрип, но никто его не услышал – стенки у сейфа железные, подземелье глубокое. Так среди груды золота и драгоценных камней умер с голоду гордый богач барон Ротшильд.

Только через две недели нашли его труп.

72. Условие Ильи-пророка

Один праведник взмолился Богу, чтобы Бог дал ему увидеть Илью-пророка. Через некоторое время к праведнику явился Илья-пророк и спросил:

– Ты хотел меня увидеть? Вот я. Говори, что тебе от меня нужно?

И сказал праведник:

– Я хочу от тебя только одного. Разреши мне сопутствовать тебе. Видеть твои дела, приобщиться твоей мудрости.

Говорит ему Илья-пророк:

– Ты не поймешь моих дел и будешь только отвлекать меня своими расспросами.

Но праведник стал упрашивать пророка, пообещал, что будет молчать. Илья-пророк наконец уступил просьбе праведника, но поставил ему условие: если тот хотя бы один раз попросит объяснений у пророка, то, получив объяснения, тут же с пророком расстанется.

После этого они пустились в путь. Заходят в дом бедняка. А у того бедняка была одна-единстве иная корова, которая кормила всю многочисленную семью. Увидев пришедших, бедные супруги выбежали им навстречу, привели в дом, накормили-напоили и спать уложили. Наутро, перед тем как уходить, праведник слышит, что Илья-пророк молится, чтоб у бедняков пала корова. Не успели гости распроститься с хозяевами, как прибежала с плачем хозяйская дочь: единственная корова вдруг пала. Потрясенный праведник с укоризной сказал Илье-пророку:

– Так-то ты отплатил этим несчастным за добрый прием, который они нам оказали?

– Помни о нашем условии, – ответил пророк. – Я могу тебе объяснить мой поступок, но на этом наше совместное путешествие закончится.

Праведник замолчал, и они двинулись дальше. Подошли они к дому одного богача, но никто не пригласил их войти, не предложил не то что поесть, но даже воды напиться. На ночь расположились путники на голой земле, но никто не вынес им даже охапки соломы на подстилку. Наутро собрались уходить. Илья-пророк показал своему спутнику покосившуюся стену дома и помолился Богу о том, чтобы стена выпрямилась. Не успел он окончить молитвы, как стена вдруг выпрямилась, и дом снова прочно встал на своем фундаменте. Тут уж праведник не сдержался и попросил Илью-пророка объяснить свое странное поведение: почему бедных за добро он наказал, а богатого за причиненное зло наградил?

– Хорошо, сын мой, – сказал Илья-пророк, – я все тебе объясню. В моих поступках нет ничего странного. Я знал, что у бедняка должна умереть жена, и упросил Бога, чтобы вместо жены умерла корова. Увидев, что стена дома богача покосилась, я понял, что скоро он начнет ее ремонтировать. Но я знал, что там, где будут рыть землю, чтобы укрепить стену, зарыт клад – я и помолился Богу, чтобы стена выпрямилась. Таким образом, злому богачу клад не достанется.

Тут праведник понял, что не следует человеку судить о неисповедимых путях провидения. Очень не хотелось ему расставаться с Ильей-пророком, но пришлось. Условие есть условие.

73. Тяжба с Богом

В Йом Кипур все евреи собрались в синагоге на молитву. Не пришел только Берл-портной. Раввин заволновался: где Берл? Без него нельзя начать молитву – так почему-то считал старый раввин. Когда Берла наконец нашли и привели в синагогу, портной, ни с кем не поздоровавшись, надменно спросил раввина:

– В чем дело? Зачем ты звал меня?

– Разве ты не знаешь, что сегодня великий день – суббота суббот, Йом Кипур? Разве ты не знаешь, что сегодня все молитвы возносятся прямо к подножью Господнего Престола?

– Знаю, но я Ему больше не слуга. Бог виноват передо мной. Если бы можно было подать на Бога в суд, я бы привлек Его к ответу.

– Твои слова греховны. Но о чем твоя тяжба с Богом?

– Вот о чем. Несколько месяцев тому назад, в канун Пейсаха, я сидел, не зная, как мне справить сейдер, не на что мне было приодеться, не на что купить еды, не было у меня ни денег, ни работы. Вдруг из соседнего замка посылает за мной пан. Он купил дорогой мех и решил сшить себе шубу. Я подумал, что Господь надо мной сжалился. По обычаю ремесла, то, что остается от ткани или меха, принадлежит мастеру. Когда я окончил работу, остались три маленькие шкурки. Богу не должно быть обидно, подумал я, если я заберу эти шкурки себе, выручу несколько монет и куплю еды на сейдер. Но как вынести шкурки из замка? На мое счастье, при расчете мне дали несколько хлебов. В них я и вложил шкурки. Выхожу из замка с хлебами и хвалю Бога. Только отошел, слышу за собой топот погони. Я быстро спрятал хлебы со шкурками в кусты, завалил их камнями, оставил знак и вернулся в замок. Оказалось, что я забыл обметать петли. Доделал работу и поспешил обратно. Нашел камни, нашел знак, но хлебов со шкурками я не нашел. Их не оказалось. Кто-то их похитил. Куда они могли деться? Меня никто не видел – ни человек, ни зверь, ни птица. Кто забрал? Бог единственный видел. Он и забрал! Он жестоко, несправедливо, незаконно отобрал то, что мне принадлежало по многолетнему обычаю ремесла. Значит, Его не трогают мои нужда и горе. Я Ему больше не служу. Не может существовать закона, оправдывающего страдания людей, так что я теперь не признаю праздников Божьих и не молюсь Богу.

– Но ты украл шкурки у пана, – сказал раввин, – ты нарушил Божий закон, охраняющий права пана.

– А вы, ребе, разве не знаете, что человеческий обычай ломает Божий закон? Разве закон должен отнимать у людей радость, надежду и жизнь? Мой спор с Богом праведен.

– Так что тебе нужно, Берл?

– Обычно в Йом Кипур, – сказал портной, – отпускаются грехи человека, совершенные по отношению к Богу. Но в этот день должны быть отпущены также и грехи Бога по отношению к людям. Обиды и несправедливости, которые Бог нанес людям, тоже должны быть искуплены.

ХАСИДСКИЕ ПРЕДАНИЯ

74. Суд над Богом

Случилась эта история в те дни, когда мы жили под благодатной сенью великого цадика, мудреца и чудотворца ребе Элимелеха. В каждом доме имя его произносилось с трепетом и любовью, в каждой семье рассказывали о нем десятки чудесных историй. Но чудеснее всех историй, передававшихся в народе из уст в уста, удивительная история о том, как Господь Бог был вызван на суд и как судил его не кто иной, как великий ребе Элимелех.

Но да будет все рассказано по порядку.

В один из дней, в мрачный день всенародного горя, царь издал гзейру: повелел изгнать всех евреев из пределов своего государства в течение одного месяца. Царский указ с быстротой молнии достиг самых отдаленных местечек и сел и поверг в глубокий траур все общины. Что испокон веков делали в таких случаях евреи? Объявляли пост. Объявили и на этот раз. За исключением детей, беременных и больных, все постились и возносили к Небу горячие молитвы.

В синагогах день и ночь не закрывались дверцы кивотов со свитками Торы. Раввины и цадики, облачившись в талесы и тфилин, не ведая ни сна, ни отдыха, читали псалмы и скорбные молитвы. Проходил день за днем, приближался роковой срок, но ничто не указывало на то, что Бог смилостивился и отменил злую гзейру.

И только один человек не был погружен в траур, не скорбел и не плакал. Это был знаменитый глава Воложинской ешивы, мудрый и благочестивый реб Нохемце. Со дня оглашения гзейры реб Нохемце засел за книги. Он обращался к Хошен Мишпат и к Шулхан Орух, он усиленно искал ответа на мучившие его вопросы в Арба Турим, в Яд Хазака, и Зогаре и других книгах. Он перелистал за эти страшные дни сотни, тысячи пожелтевших страниц, с каждым разом находя все новые и новые подтверждения зародившейся в нем великой мысли. Так он провел несколько дней в неустанном напряжении всех умственных сил. Наконец реб Нохемце завершил свой труд: захлопнул последний прочитанный фолиант, покинул свой дом и направился к ребе Элимелеху.

– Ребе! – сказал реб Нохемце, представ перед великим ребе Элимелехом. – Вправе ли господин допустить, чтобы кто-либо вмешивался в судьбу его рабов?

– Нет! – ответил ребе Элимелех. – Он может это сделать, только отказавшись от своего права владеть этими рабами.

– Правильно, великий ребе, – сказал реб Нохемце. – Так говорит святая Тора, и так говорят наши мудрецы и законоучители. И я прихожу к тебе с жалобой на этого господина и требую осудить его действия. Как мог допустить Бог, чтобы какой-то земной царь по собственному капризу согнал с насиженных мест целый народ и обрек его на бедствия и страдания?

– Чего же ты хочешь, сын мой? – спросил ребе Элимелех.

– Я требую к суду Господа Бога! Пусть Он предстанет перед судом собственных законов!

– Одумайся, сын мой! – сказал печально ребе Элимелех. – Как мы, земные твари, можем призвать к ответу Создателя Мира?

– Можем, если Он творит несправедливость!

– Но, быть может, было бы разумней судить царя земного? – спросил ребе Элимелех.

– Царя земного? А за что его судить, если он только орудие в руке Божьей и творит Его волю? – упрямо возразил реб Нохемце.

И ребе Элимелех погрузился в тягостные раздумья. Долго длились эти размышления, и мудрый, благочестивый реб Нохемце стоял около него и смиренно дожидался его решения. Наконец ребе поднял голову и сказал:

– Твое желание вызвать на Дин Тойро самого Господа Бога смело и даже дерзко, но, принимая во внимание, что это желание вызвано не себялюбием или честолюбием, а высокой любовью к народу и сочувствием к его страданиям и бедствиям, принимая во внимание твое самопожертвование и презрение к опасности, которой ты подвергаешь свою жизнь и свою душу, я, скромный слуга Божий, готов отважиться на то, чтобы призвать к суду Бога, но только в том случае, если мне, как судье, будет придана коллегия таких судей, которая не даст решению суда уклониться от истины.

И в ожидании дальнейшего истец удалился к себе домой. В ту же ночь к ребе Элимелеху, случайно или не случайно, прибыли знаменитый цадик из Ляд ребе Шнеур-Залман, который считался величайшим талмудистом своего времени, и великий Дов-Бер из Межеричей, преемник святого Бал Шем Това, прозванный Межеричским Магидом.

Ребе Элимелех рассказал им о дерзком иске реб Нохемце и предложил им присоединиться к нему, дабы выслушать обе стороны – истца реб Нохемце, ответчика Бога – и вынести решение о справедливости или несправедливости действий Бога.

Побелели, как саван, великие мужи. Испугались они святотатственной мысли: судить Бога.

– Кто мы и что мы, чтобы судить о справедливости действий Создателя? – трепеща промолвил ребе Шнеур-Залман.

– Разве не Он создал Тору? Значит, Он – олицетворение справедливости, – сказал Межеричский Магид.

Но великий ребе Элимелех не согласился с ними:

– С тех пор как Господь дал нам Свою Тору – она принадлежит нам, а не Богу, и мы не только имеем право, но и должны соразмерять все совершаемое в мире с ее законами, мы должны обличать всех тех, кто поступает вопреки Торе, невзирая на лица. Вы слышите? – повторил ребе Элимелех, и голос его зазвенел, как медь. – Невзирая на лица!

И великие мужи, услыхав слова ребе Элимелеха, встрепенулись, гордо подняли головы и сказали:

– Мы готовы. Именем справедливости, предписанной нам, людям, мы готовы судить справедливость поступков Всевышнего.

На другой день начал заседать великий трибунал. На судейский стол, покрытый паройхесом, поставили горящие свечи, положили десятки фолиантов. За этот стол сели трое величайших мужей. Каждый был облачен в талес, каждый надел тфилин.

– Здесь ли истец, приносящий жалобу на Всевышнего? – спросил председатель суда ребе Элимелех.

– Здесь! – встал со своего места реб Нохемце.

– Здесь ли ответчик и готов ли Он отвечать перед человеческим судом, готов ли принять на Себя исполнение решения суда? – спросил далее председательствующий.

На минуту воцарилось молчание. Это была гробовая тишина. Слышно было, как бьются сердца людей, осмелившихся призвать к ответу Бога.

Наконец, неизвестно откуда, раздался тихий, но внятный голос Шхины:

– Да. Здесь.

И суд начался.

– Истец! В чем твоя жалоба на Бога и чего ты требуешь?

Реб Нохемце начал так:

– Я обвиняю Бога в несправедливости. Руками земного царя Он обрек на неимоверные страдания целый народ, в том числе сотни тысяч людей, которые ни в чем не повинны: женщин и грудных детей. Он обрушил Свою месть не только на виновных, на грешников, но и на праведников, что является нарушением законов Торы. Я обвиняю Бога в клятвопреступлении: Он поклялся в своем благоволении к избранному народу, а вместо этого избрал его для поголовного бедствия. Я обвиняю Бога в том, что Он подстрекает людей ко злу: повелевая им любить ближнего, Он принуждает людей к ненависти к нашему народу, ибо приказ царя сеет ее в сердцах всех его подданных.

Потому я от имени всего народа определяю действия Бога как явную несправедливость, идущую вразрез с уже установленными законами, и я основываю свое обвинение на таких-то и таких-то священных книгах, таких-то и таких-то главах, на таких-то и таких-то страницах. Исходя из этого, я требую, чтобы злая гзейра была отменена!

Реб Нохемце закончил. Судьи посовещались, и реб Элимелех сказал:

– Ответчик! По закону мы должны выслушать вторую сторону. Тебе принадлежит слово. Говори.

И голос, струящийся откуда-то сверху, произнес внятно и раздельно:

– Большая часть Моего народа погрязла в грехах. Я Бог мести, и Я мшу. Смертному не дано отменить Мое повеление.

И снова молчание, свинцовое, тяжелое молчание, которое было нарушено ребе Элимелехом:

– Суд удаляется для размышления и вынесения решения.

Три дня размышляли, обсуждали и решали судьи: привлекали цитаты, ссылки и аналогии, горячо спорили, доказывали, пока наконец не пришли к единому выводу:

– Признать, что злая гзейра, изданная с соизволения Бога, обрекает весь народ, включая и сотни тысяч ни в чем не повинных людей, на нечеловеческие страдания; признать, что гзейра является нарушением великого закона справедливости; признать, что гзейра является жестоким нарушением великого закона любви.

Признавая все это и обвиняя Бога в несправедливости, мы, суд людей, основываясь на Божеских и человеческих законах, требуем от Бога отмены злой гзейры.

Так этот псак-дин был сформулирован, записан сойфером на пергаменте и скреплен подписями всех трех мужей – членов священного трибунала – ребе Элимелеха, ребе Шнеур-Залмана и ребе Дов-Бера, после чего подписанный пергаментный свиток был торжественно помешен в орн койдеш среди свитков Торы. Через тридцать шесть часов гзейра была отменена.

75. Отвергнутая невеста

Вот истинная история, которая случилась с одним хасидом по имени реб Ойзер. В детстве он был обручен с одной девочкой. Случилось, однако, так, что он, вопреки народному обычаю, расторг помолвку и не попросил у невесты прощения. Люди, правда, говорили, что он просил у нее прощения, но она его не простила. Так или иначе, но когда через много лет реб Ойзер женился, он был жестоко наказан: Господь не дал ему детей. Не помогали никакие средства, никакие благословения. В городе уже кое-кто начал называть его Ойзер-бездетный. И вот в один прекрасный день Ойзер поехал к самому люблинскому цадику. Приехал, дал габаю пятьдесят два рубля и сказал чудотворцу:

– Ребе! Я не уйду отсюда до тех пор, пока вы мне не пообещаете, что у меня будет ребенок.

Люблинский цадик велел ему ехать в Балту, больше ничего не прибавив.

Приехал реб Ойзер в Балту, а там в это время большая ярмарка. Бродит он бесцельно среди людей – сам не знает, кого и чего ему нужно. Вдруг столкнулся в толпе с одной нарядно одетой еврейкой. Сделал он поспешно два шага в сторону, но в эту минуту услыхал, как женщина эта сказала, обращаясь к своей спутнице:

– Смотри, и сейчас он от меня убегает, а ведь когда-то был моим женихом.

Посмотрел реб Ойзер на эту женщину и вздрогнул: это ведь его бывшая невеста. Тут он рассказал ей о своей жизни, о своем несчастье, постигшем его из-за того, что она тогда не простила ему измены и позора. У женщины злорадно блеснули глаза. Видно, рассказ о его горе доставил ей большое удовольствие. Стал реб Ойзер упрашивать свою бывшую невесту помочь ему в его горе. Пусть, мол, она его простит. А он готов дать ей все, что она пожелает, – деньги, наряды, дом. Но женщина от всего отказалась, ей, дескать, ничего не надо, она ни в чем не нуждается. Ни словом не заикнувшись о прощении, она, однако, сказала, что есть у нее одна просьба. В городе Сувалки живет ее брат, а у него дочь на выданье. Она просит его поехать туда и дать племяннице пятьсот червонцев в приданое. И с этими словами она дала реб Ойзеру пятьсот червонцев.

И тут эта женщина вдруг исчезла.

Обрадовался реб Ойзер поручению. Приехал в Сувалки, нашел брата своей бывшей невесты и его дочь, передал им деньги и тут только узнал о том, что его бывшая невеста умерла десять лет тому назад и похоронена на кладбище в Сувалках.

Спустя год жена реб Ойзера родила сына. Эта история записана в пинкасе сувалкской еврейской общины. Запись эта сделана по просьбе реб Ойзера и с соизволения люблинского цадика.

76. О Мошке-шинкаре и ксендзе-свидетеле

В одном селе около Слонима жил шинкарь, очень честный, справедливый и набожный еврей. Не дай Бог кому-то недолить водки! Упаси Боже кого-нибудь обсчитать! Очень уважали мужики шинкаря и называли его «наш Мошка».

Это не нравилось местному ксендзу, не мог он простить еврею, что тот пользуется уважением у его прихожан. Затаил он против шинкаря злобу и дожидался только случая, чтобы свести счеты с ненавистным евреем.

И такой случай вскоре представился.

Один из селян, сидя в шинке, пил-пил, ел-ел, взял да и помер. После похорон ксендз послал в Варшаву донос на шинкаря Мошку, обвинил его в том, что тот отравил крестьянина. Мошку посадили в тюрьму, началось следствие. Единственным свидетелем против шинкаря был местный ксендз. Когда же следствие закончилось, стараниями слонимских евреев шинкарь Мошка был до суда выпущен из тюрьмы под денежный залог.

После освобождения шинкарь первым делом поехал в Слоним к цадику ребе Мордхеле. Выслушал цадик шинкаря и посоветовал: езжай на суд в вагоне первого класса.

Недоумевая по поводу такого совета, шинкарь, к тому времени сильно обедневший, потратил последние деньги на билет первого класса и поехал в тот город, где должен был состояться суд.

С разбитым сердцем сел шинкарь в вагон, прочел дорожную молитву, потом открыл мешок и вынул оттуда скудный обед: селедку, лук, ржаной хлеб. Ест шинкарь, а напротив него сидит важный, нарядно одетый пан. Обратил внимание пан на странного пассажира: бедный еврей, а едет ^в первом классе. Любопытно стало пану, что за человек этот еврей. Недолго думая спрашивает пан шинкаря, куда и зачем тот едет. Не хотел сначала шинкарь рассказывать о себе чужому человеку, но все же уступил уговорам и рассказал свою историю. А соседом шинкаря оказался не кто иной, как сам судья, председатель того суда, который должен был судить шинкаря. Узнал судья все обстоятельства дела и говорит:

– Не отчаивайся, Бог поможет.

Приехал пан судья в город и случайно встретил того ксендза. Зашел разговор о евреях, стал ксендз хвалиться, что завтра, мол, он одного еврея надолго упрячет в тюрьму за убийство, а может, и в Сибирь загонит.

Тогда судья спрашивает:

– А что, он действительно убил человека?

А ксендз отвечает, что, мол, Мошка, может, никого и не убивал, а вот такие, как Мошка, распяли нашего пана Бога. За одно это Мошку надо наказать.

Тут судья все понял, и, поскольку против шинкаря выступал только один свидетель – ксендз, суд признал шинкаря Мошку невиновным в убийстве и освободил его из тюрьмы.

История чудесного спасения реб Мойше записана в Слонимском пинкасе.

77. Мелодия радости и печали

Рассказывают, что цадик ребе Мойше-Лейб из Сасова отличался редким человеколюбием.

Больше всего ребе Мойше-Лейб любил сирот. Он заботился о них, когда они были детьми, а когда вырастали, устраивал их свадьбы.

И еще одна была страсть у ребе Мойше-Лейба – музыка. Он учил, что Создателю надо служить радостно, с песнями, с любовью к людям.

Однажды ребе Мойше-Лейб справлял сиротскую свадьбу. Он и его жена старались устроить ее получше и даже пригласили клезмеров, чтобы развеселить жениха и невесту и заглушить их грусть. Когда молодых повели под хупу, клезмеры заиграли берущую за душу мелодию, полную одновременно радости и печали. Эта мелодия была сочинена в честь ребе Мойше-Лейба. Цадик внимал мелодии, широко раскрыв глаза, будто пред ним предстало какое-то видение, потом тихо произнес:

– Пусть, когда настанет мой час, меня проводят под эту мелодию на вечный покой.

Прошло много-много лет. Люди забыли этот случай. Забылось и пожелание цадика.

Как-то в морозный зимний день из леса выехали сани, запряженные парой коней. В санях сидели клезмеры, они кутались в шубы, дрожа от холода. Клезмеры ехали на свадьбу, но по дороге попали в метель и заблудились. Снежная буря все усиливалась, замело все дороги. Ничего не было видно. Кони встали, возница не знал, куда ехать. Он выпустил вожжи и глубоко вздохнул.

Вдруг кони стали прядать ушами, принюхиваться и вдруг понесли. Напрасно возница пытался остановить их. Чем больше он натягивал вожжи, тем быстрее бежали кони. Они мчались прямо, никуда не сворачивая, и внезапно встали у кладбищенской ограды.

Клезмеры испугались. Уж не дурное ли это предзнаменование?

Пока они стояли и дрожали от страха, к кладбищу приблизилась многолюдная процессия.

«Должно быть, – подумали клезмеры, – скончался уважаемый человек, раз его в такой сильный мороз провожает так много людей».

Они вышли из саней, чтобы отдать покойнику последний долг. На вопрос, кого хоронят, им ответили из толпы:

– Ребе Мойше-Лейба, человеколюбца и отца сирот, да будет благословенна его память!

У клезмеров дрогнуло сердце. Они вспомнили, как когда-то играли на свадьбе у сирот, которых сосватал цадик. Вспомнили они и мелодию, которую тогда играли в его честь, вспомнили и пожелание цадика, и мгновенно каждый музыкант подумал: «Сыграем ту свадебную мелодию!»

И в кладбищенской тишине зазвучала та самая мелодия, полная одновременно радости и печали.

Метель улеглась. Ветер стих. Воздух был морозен и прозрачен.

Так исполнено было желание цадика.

78. Как Иосе обеднел и снова разбогател

В одном городе жил богач по имени Иосе. Вдруг стали дела его идти все хуже и хуже, пока он вконец не обеднел. Говорит ему жена:

– Поезжай, Иосе, к цадику, авось он поможет тебе молитвой или советом.

«Разумный совет», – подумал Иосе, взял и поехал к цадику.

Выслушал цадик жалобы Иосе, погладил бороду и сказал так:

– Если честная торговля тебе не помогла, то попробуй взяться за воровство.

– Что вы, ребе! – кричит Иосе. – В моей семье не только вора, но даже ремесленника никогда не было!

– Ничего, – отвечает цадик, – езжай домой, и если тебе случится что-нибудь украсть, то кради не больше того, что тебе нужно на пропитание.

Уехал Иосе домой и крепко задумался над словами своего цадика. И вот однажды он вспомнил, что у него много разных ключей (ключи остались от его торговли скобяным товаром). Он взял ключи, темной ночью подошел к лавочному ряду и, отперев одну лавку, вошел туда. Открыл денежный ящик, нашел там много денег, но взял только восемнадцать злотых и ушел, заперев за собой дверь. Через неделю он таким же образом пробрался ночью в другую лавку. И так каждую неделю. Прошло два месяца, и стали лавочники замечать неладное: то у одного, то у другого пропадают деньги – ровно восемнадцать злотых – и все замки в исправности. Пришли к бургомистру. Так, мол, и так: воры, восемнадцать злотых, замки, и где ваши сторожа? Выслушал все это бургомистр и дал команду сторожам: «Не спускать глаз!» Выходит Иосе на свой промысел. Куда там! Везде стража.

«Дай, – думает, – пойду к пану казначею, видно, у евреев больше брать не удастся».

Приходит он к казначею, потихоньку заходит в дом и слышит: казначей считает деньги и говорит жене:

– У меня в кассе большая недостача, а тут еще ревизор приехал. Что делать?

А жена советует:

– Устрой бал, пригласи ревизора, сунь ему в закуску яду, вот и избавишься от ревизии года на два.

Как услыхал это Иосе, тут же пошел к ревизору домой и рассказал обо всем. Ревизор ему говорит:

– Ладно, я это проверю, и, если ты окажешься прав, я тебя озолочу, но если ты все выдумал – готовься к расправе.

Так все и случилось. Получает ревизор приглашение на бал к казначею. Нарядился, пришел на бал. Встречает его казначейша с улыбочкой, а казначей велит поставить перед ним лучшие вина, лучшие закуски. Тут ревизор велит своим людям привести собаку и бросает ей жаркое и кусок колбасы. Собака схватила, начала жадно есть и тут же упала замертво. Сейчас же казначея заковали в кандалы и назначили над ним суд.