Текст книги "Без права на покой (сборник рассказов о милиции)"
Автор книги: Эдуард Кондратов
Соавторы: Михаил Толкач,Владимир Сокольников,Тамара Швец,Николай Елизаров,Александр Боровков,Галина Сокольникова,Федор Никифоров,Николай Каштанов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 20 страниц)
Из допроса подсудимого в судебном заседании
Иногда он ощущал поразительную беспомощность перед этими людьми. Закованные, как в панцирь, в глухое невежество, они были одинаково невосприимчивы ни к самой тонкой иронии, ни к самому разящему сарказму. Пожалуй, они понимали только откровенную и ясную ругань, но как раз ругаться-то он не умел. К тому же, оставаясь справедливым, надо было признать, что в случившемся они все-таки не виноваты: эту проклятую тетю Настю погубила жадность и только жадность. Хорошо – удалось узнать вовремя, спасибо... И тем не менее, злили они его безмерно.
Раздраженно глядя на Костю Строкатова и вечно сонного аккордеониста Дмитрова, как ни в чем не бывало подремывавших в креслах, Георгий Георгиевич пытался найти нужный тон.
– У вас все «лажа», что ни случись! – Он горько усмехнулся. – «Лажа». Слово-то какое дикое. Когда же я вас цивилизую, гангстеры, прямо отчаяние берет. Или так и останетесь «шестерками», ни богу свечка, ни черту кочерга! Сколько раз вам повторять: в моем доме блатная музыка вне закона! Ясно?
– Вы бы лучше к делу, Георгий Георгиевич, – приоткрывая глаза, пробубнил Дмитров. – Чего ругаться по пустякам.
– Во-первых, это не пустяки! – жестко оборвал его Георгий Георгиевич. – У меня не воровская малина, не притон, а кому это не нравится – скатертью дорога. И запомните: ваш воровской жаргон настолько несовременен, что лучшего способа привлечь к себе внимание я не знаю. Это во-первых. А во-вторых, вы ошибаетесь и по существу. А если эта ваша тетя Настя расколется и начнет вас выдавать одного за другим? Вот будет «лажа», это определенно.
Костя Строкатов ухмыльнулся:
– Да она никого из нас в глаза не видала! Все шло через «Доктора».
– Вспотеют они там – тетю Настю раскалывать, – уверенно заявил Дмитров. – Разве что динамитом... Скала, а не женщина.
– Это все лирика! – отмахнулся Орбелиани. – Откуда такая уверенность?
– Эх ты! – удивился Дмитров. – Зачем же ей статья о «преступном сговоре с другими лицами?» Она свою выгоду знает.
– Да еще найдут ли у нее металл – вилами на воде написано. Не таковская, – добавил Костя Строкатов. – Видите: вот и получается «лажа».
– Получается примитивный идеализм, други мои. Расчет на идеальный случай, на стопроцентную удачу. А удача никогда не бывает стопроцентной. И учтите: сегодня в милиции люди грамотные, квалифицированные юристы, им ваша дремучая тетя – на один зубок. Много у нее металла?
– Много не много, а есть, – сказал Костя. – Уж больно классная была купчиха. Хороший сармак имели.
Орбелиани поморщился.
– Опять? Вы мне вот что скажите, только без этого... – Он помахал в воздухе пальцами. – Приисковое ей спускали?
– Ни грамма! – вскинулся Строкатов. – Зуб даю. «Доктор» ей как-то намекнул, она руками-ногами замотала.
– А вы говорите – дремучая, – сонно усмехнулся Дмитров.
– Так... Ну, хоть с этим благополучно. Словом, ситуация ясна как день – надо выводить из игры «Доктора».
– Пришить? – быстро спросил Строкатов, а Дмитров, сразу выйдя из полудремотного состояния, блеснул глазами.
Георгий Георгиевич даже плюнул с досады:
– Ну и ублюдки вы, однако. Насмотрелись детективов дешевых... Вам что, мокрого дела не хватает, остальное все есть, да? Фу, даже говорить с вами противно!
– А как же его иначе выведешь? – сконфуженно спросил Костя.
– Да самым банальным образом. Пусть сегодня же заплатит за полгода вперед за квартиру и уедет подальше, «в деревню, к тетке, в глушь, в Саратов». Он же человек свободной профессии.
– Почему в Саратов? – удивленно спросил Дмитров. – Это не глушь.
Орбелиани с сожалением посмотрел на них, вздохнул:
– Мда... други мои, печать мысли не безобразит ваши прекрасные лица. Насчет Саратова – это цитата из Грибоедова, понимать ее надо фигурально, то есть в переносном смысле, – четко и раздельно, словно диктуя, говорил он. – Ясно? А то еще бухнете Иванову: мол, шеф приказал уехать в Саратов, знаю я вас.
– А куда ж ему ехать? – глуповато улыбаясь, спросил Костя.
– Именно туда, где нет никаких теток и всех прочих дальних и близких родственников. Паспортишко ему менять, насколько я понимаю, не впервой, у него, наверное, запасной есть. Всесоюзный розыск объявлять не станут, не та фигура, а и объявят – не найдут, поскольку в милицейской картотеке он не значится ни с какой стороны. Кстати, посоветуйте ему взять фамилию не столь вызывающую, как нынешняя. Поближе к образу, теперь– то пугаться нечего. Поняли?
Дмитров, ехидно ухмыляясь,– кивнул.
Георгий Георгиевич с облегчением подвел итог: – Ну, как будто бы все...
Открытие
– Таким образом, можно считать доказанным, что основой сближения большинства подсудимых, вылившегося в создание преступной группы, явилось тяжелое государственное преступление, совершенное, как ни странно, во время их пребывания в трудовой колонии строгого режима.
Из речи государственного обвинителя в судебном заседании
С первого взгляда было ясно: ребята взволнованы не на шутку. Конечно, их волнение могло быть вызвано и очередной идеей фикс, так уже бывало не раз. Но теперь Хлебников, наученный горьким опытом, стал внимательнее к их «гениальным» или «бредовым» открытиям, как они сами их попеременно характеризовали, нимало не смущаясь полным отсутствием в этом логики. В прошлый-то раз, насчет Кости Строкатова и драки у магазина, ребята явно что-то нащупали – вполне здравое и, пожалуй, интересное – без всякой околесицы. И теперь подполковник был уверен, что их «свободный поиск» имеет не только воспитательное значение.
– Понимаете, Иван Николаевич, мы это взяли за отправную точку! – горячо говорил Геннадий, и тут же его перебивал Саша:
– Правда, пришлось все начинать сначала. А это, я вам скажу...
Подполковник отчаянно замахал руками:
– Стоп! Стоп! Лучше я вам скажу! А ну-ка сядьте!
Ребята, быстро переглянувшись, замолчали и сели на «любимые» стулья – прямо перед столом подполковника. А тот не спеша достал сигарету, долго разминал ее в пальцах, щепоточкой бросая в пепельницу излишки табака. Наконец закурил и, выпустив лохматую струйку дыма, спросил с любопытством:
– Ну, протрезвели? Давайте-ка кто-нибудь один. Ну ты, Саша.
Тот решительно замотал головой:
– Нет, Иван Николаевич, пусть Геннадий. Это же его идея.
– Ух ты! – восхитился подполковник. – Даже с идеей. Тогда совсем интересно.
– Да какая идея? – отмахнулся Геннадий. – Просто мыслишка одна выплыла.
Но спорить не стал, так как слишком уж велико было желание скорее все рассказать подполковнику.
– Помните, Иван Николаевич, вы приказали проверить всех, кто летел в том самолете в Адлер?
– Ну?
– И еще спрашивали, не бросилось ли нам в глаза что– нибудь особенное?
– Помню, помню, продолжайте... – нетерпеливо сказал Хлебников, уж начиная чувствовать, что на этот раз «особенное» будет.
– Тогда нам действительно ничего не бросилось, – сокрушенно сказал Геннадий. – А тут сидим мы с Сашей, маракуем по этому делу... Ну, Саша и говорит: «Может, их надо поглубже копнуть? А то уж больно легко мы все обтяпали. В два дня уложились».
– Ну, у вас же мотоцикл... Долго ли объехать? – настороженно сказал подполковник, зная по опыту, что в таких случаях нужно быть оппонентом. – И потом, чего ж вам было копать? Убедились, что человек под своим именем летел – ну и дальше.
– Вот-вот. Мы так и поступили, – ехидно согласился Саша. – И зря!
– Что зря? – не понял Хлебников.
– Видите ли, Иван Николаевич, – стараясь говорить как можно спокойнее, продолжал Геннадий. – Нас, к сожалению, тогда не насторожила одна странность: почему все подозреваемые на месте?
– Что?! – Подполковник впился глазами в Геннадия. Сразу же с полной ясностью он понял смысл этого вопроса, но на всякий случай переспросил: – А где ж они должны быть, по-вашему?
– Кто где! – невозмутимо сказал Геннадий. – Уж теперь-то мы проверили посерьезней. Они же все летели в Адлер на разные сроки: кто на месяц, кто на неделю. А проверяли мы на третий день после полета... Почему они так дружно вернулись обратно?
Подполковник протяжно свистнул.
– Да-а-а! Ну, гуси-лебеди, это вы мне преподнесли!
Ну, спасибо! И за идею и, главным образом, за урок Порадовали, гуси-лебеди, зело порадовали. Очень нам не хватало какого-нибудь такого фактика...
Он подумал и уверенно заключил:
– Теперь дело должно пойти веселее.
Хлебников встал, прошелся по комнате, поглядывая на ребят.
– А позвольте-ка вас спросить, какой же вы сделали вывод из вашей плодотворной идейки, а?
– Ну, вывод-то более или менее ясен, – ответил Геннадий, стараясь говорить медленно и обдуманно. – Что-то они затевали, да сорвалось. Вот и пришлось возвращаться. Мы с Сашей выписали всех «досрочников» – вот.
Он положил на стол список. Хлебников взял, быстро просмотрел.
– Так... знакомые все лица... Аккордеонист Дмитров, ревизор ГВФ Бутурлин, зубной техник Иванов... Позвольте, а этого как установили? Он же надомник.
– А он соседке ключ оставил, чтобы цветы поливала. Сказал – вернется через месяц, – небрежно объяснил Саша.
– Так-так, – бормотал Хлебников, проглядывая список. – И наши киношники здесь оказались? Забавно...
– Это, конечно, совпадение, Иван Николаевич. Гнедых объяснительную записку написал директору института. Отложили съемки из-за погоды.
– Ага, из-за погоды... ясно. Ну, бог с ними.
Он отложил список, постучал пальцем по нему.
– Ну, вывод, гуси-лебеди, вывод?
– Так Фомин уже говорил... – с удивлением напомнил Саша.
– Мало, Саша, мало. Почему они вернулись-то? Это же подозрительно. Проще было отлежаться в Сочи, и дело с концом.
– Может, решили, что не догадаемся? Мы же в самом деле прошляпили сначала.
– Ладно, допустим, прошляпили. Но ведь могли и не прошляпить, вот в чем дело. Как говорят англичане, фифти-фифти, пятьдесят на пятьдесят. И в конечном-то счете... объявилась ваша идея. А они обязаны такую возможность предусмотреть. Значит, есть какая-то серьезная причина, чтобы все-таки рискнуть.
– Видимо, какая-то есть... – Саша невольно повторил это за Хлебниковым.
– И причина эта, настоящая, серьезная, основательная, по моему разумению, может быть только одна: не зная, как будет вести себя на следствии Чубаров, они должны быть готовы в любую минуту повторить свою затею. По-вто-рить! Вот в чем гвоздь! Отсюда и их болезненный интерес к ходу следствия.
– Ну, конечно же! – вскочил с места Геннадий. – Все ясно!
– Да нет, к сожалению, не все.
Ребята озадаченно уставились на подполковника. А тот, щелкнув пальцами, проговорил:
– Все тот же проклятый вопрос, гуси-лебеди: почему же среди пассажиров самолета не было нашего уважаемого Георгия Георгиевича?
Ребята молчали.
– А без него наша сверхлогическая цепь не более чем слабенькая версия, одна из многих. Причем весьма уязвимая. В общем, пора всерьез поговорить нам с Чубаровым.
– Иван Николаевич, – осторожно заметил Саша. – Тогда мы обязаны предупредить Гнедых. Они снимать будут.
– Нет, Саша, не будут. Хватит нам с вами ходить в единоличниках, пора и в артель объединяться. Я тут навел справки об этом кинорежиссере. Думаю, что фильм этот ему – как зайцу стоп сигнал. Ему надо быть в курсе расследования, вот что. Я почти уверен: это человек Орбелиани.
– Иван Николаевич! – оторопело вымолвил Геннадий. – Что вы? Он же член Союза кинематографистов!...
– Не знаю, как это ему удалось, а то, что до тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года он был офицером охраны колонии в Красноярском крае и был с треском изгнан без права работы в органах, – это факт. И, между прочим, изгнан по подозрению в скупке у заключенных краденого золота. Только доказательств прямых добыть тогда не удалось. Ну, я думаю, мы этот пробел восполним. Больно уж много совпадений: Чубаров сидел в той же колонии, съемочная группа – вся из «выпускников» того же «учебного заведения».
Бутурлин долго работал пилотом в Красноярске, регулярно летал к нам в город. Нет-нет, гуси-лебеди, пока вам не ходить в киногероях, не надейтесь. Он весело засмеялся.
Нелетная погода
Совершив ряд преступлений, связанных с хищениями социалистической собственности, члены этой банды закономерно поставили себя в оппозицию к нашему обществу, его законам и морали. Эта закономерность привела их к решению совершить новое, может быть, самое гнусное свое преступление...
Из приговора
Георгий Георгиевич увлекся. Бросив плащ на подлокотник кресла, он пристроился на другом, не заботясь о том, что может помять свой светлый, с искоркой, хорошо сшитый костюм, и снова и снова гонял одну и ту же магнитофонную запись. Только что бархатный голос Трошина допел песню о нелетной погоде, и Орбелиани торопливо нажал кнопку перемотки, возвращая песню.
– Да будет тебе, Георгий Георгиевич, – поморщился Гнедых. – Сколько же можно?
– Нет-нет, это ты напрасно, – торопливо сказал Орбелиани. – Ты вслушайся, Аркадий Семенович. Это же целая философская программа...
И снова послушно запел бархатный голос Трошина:
-Вот опять нелетная погода, Вот опять легла на солнце тень. Кажется, что ждем уже полгода – Так он долог, мутный этот день.
Орбелиани вдруг порывисто стукнул ладонью по руке Гнедых:
– Слушай, слушай вот это место...
Но взревут моторы однотонно, Разгоняя волнами траву, И с аэродромного бетона Мы рванемся прямо в синеву, Мы рванемся в небо, обгоняя Ваши медленные поезда. ...А пока все дождь и дождь без края, Мелкая холодная вода.
Щелкнула кнопка, магнитофон замолчал. Орбелиани выжидательно уставился на Гнедых, пытаясь определить его впечатление. Тот усмехнулся:
– Чего глядишь? Пожалуй, что-то в ней есть... Не понимаю, как у нас, – он резко подчеркнул «у нас», – пропустили такую песню?
– Ну! – обрадованно воскликнул Орбелиани. – Я же говорю: настоящая философия. Представь: сколько их сейчас ползет, этих поездов, – медленных, обязательных, деловитых, притянутых, как магнитом, к колее. Ни сантиметра влево, ни сантиметра вправо, только в заданном направлении – и никуда иначе. О, они ползут в любую погоду, приспособлены к любым климатическим изменениям. Что бы ни случилось, какие бы ни подули ветры, они придут к своей цели точно по расписанию. По заранее – и не ими самими, а кем-то для них – составленному расписанию. Они иногда запаздывают, и тогда их немного ругают. Но уж зато никогда не приходят быстрее – за это составители расписаний могут быть спокойны. И не рванутся раньше срока – тоже будьте уверены.
...Георгий Георгиевич возбужденно взял со стола бутылку, налил две рюмки, протянул одну спокойно слушающему кинорежиссеру:
– А мы сидим, сидим... И все-таки мы рванемся в синеву, пусть они знают! Выпьем мы за самолеты, старина!
Аркадий Семенович взял рюмку, бережно зажал ее в ладонях, согревая. Потом негромко заметил:
– Ты поэт, князь. Жаль. Наш век не любит поэтов. Они ему вроде бы ни к чему. Но тост мне нравится, только с уточнением: без всякой символики, выпьем за его буквальный смысл.
Прихлебывая, мелкими глотками опустошил свою рюмку.
– Ну-у, – разочарованно протянул Орбелиани. – Ты невыносим, Аркадий Семенович. Нет ничего пошлее подчеркиваемого практицизма.
Гнедых засмеялся:
– Разве что подчеркиваемая духовность. Но имей в виду, старичок: без моего практицизма мы с тобой ни в какую синеву не рванемся. И вообще, даже по твоей символике выходит: для нас с тобой здесь всегда погода будет нелетной! Что, съел? – Он снова засмеялся.
– Слушай, Аркадий Семенович! – вдруг тревожно заговорил Орбелиани. – Я вот что хочу сказать тебе... Ну, если все обойдется, конечно... Может, не стоит больше искушать судьбу? А? Раз уж не получилось...
Гнедых холодно взглянул на него.
– И что? – резко спросил он. – Будем сидеть в своих норках и дожидаться смены погоды? Так она не сменится, это любому дураку ясно. Или, может, восстание поднимем, привлечем широкие массы подпольных миллионеров и пойдем свергать Советскую власть, а? Что, очень доходчивый лозунг: нам, миллионерам, жить в такой стране неудобно, развернуться негде. Вполне можем пробиться до ближайшей кутузки.
– Странный у тебя юмор, – заметил Орбелиани.
– Ничего странного: юмор висельника. Князь, князь, не узнаю тебя. Стоило нам столько лет рисковать, мыкаться, поганое золотишко грести. Что от него толку, если оно под печкой валяется? А ведь это же власть, слава, роскошь, положение, в конце концов. Стоит только перешагнуть пустяковую полоску на земле – и другой мир! Впрочем, не так важно, что другой, сколько то, что ты в нем – властелин, а не слуга. В качестве слуги я тоже капитализм не принимаю! – Он улыбнулся. И сразу посерьезнел: – И вообще... с чего ты взял, что все уже обошлось? Ты так надеешься на этого дурака Чубарова?
– Он не дурак! – хмуро сказал Орбелиани. – И дело не в этом. Зачем ему признаваться? Для чего ему смертная казнь...
– Это-то я понимаю. Да уж больно они там насобачились, наши славные чекисты. Черт их знает, с какой они стороны зайдут.
Орбелиани пренебрежительно махнул рукой.
– Не преувеличивай, Аркадий Семенович. Вспомни наших мальчиков. Такое дело – детям доверяют.
– Щенки, – добродушно согласился Гнедых. – Только знаешь что, князь? Поверь моему опыту – породистые щенки. Мы с тобой их сейчас как угодно проведем, завтра тоже, а послезавтра они нас за руку схватят. Там сидит такой, скажу я тебе, доберман-пинчер – этот Хлебников. Он, я думаю, их специально натаскивает на этом деле.
Гнедых внимательно поглядел на Орбелиани, слушающего со снисходительным видом, и вдруг поднялся со стула, заходил по комнате.
– Слушай, князь, а знаешь, какая диковинная мысль пришла мне в голову? Ты уверен, что крутишь этими мальчиками, как хочешь. Так?
– Ну? – Орбелиани раздраженно хмыкнул. – К чему это ты?
– А вот к чему: ты можешь сейчас четко, загибая пальцы на руке, перечислить мне, ка-ку-ю информацию ты получил от них? А?
– Как это какую? – возмутился Орбелиани. – Хотя бы ту, что Чубаров держится на допросах крепко. В конце концов, отсутствие новой информации по делу Чубарова – это тоже информация, причем самая желательная для нас. Разве не так?
– Так-то оно так... Но меня смущает, что, кроме разговоров обо всем на свете, всяких там печек-лавочек, мы от них ровно ничего не узнали. Даже об аресте этой тети Насти узнал я сам, просто увидел ее в управлении. Понял? А ты уверен, что они ничего не узнали про тебя?
Орбелиани изумленно уставился на Гнедых.
– Они? Про меня? Ты думаешь?..
Гнедых с досадой хлопнул ладонью по коленке.
– Князь, князь, тебя, как всегда, подводит самоуверенность. Вбил себе в голову, что ты самый умный, самый тонкий, самый хитрый. А если это не так? Если Хлебников разгадал твой интерес к делу Чубарова и, видя твое внимание к этим мальчикам, подсунул их тебе, как наживку? Будьте, мол, спокойны, дружба с милицией, ничего опасного для вас нет. А сам ходит кругами вокруг нас, факты собирает, да и мальчики его глядят в оба, изучают нас. Что? Так не может быть?
– Однако пока...
– Вот то-то и оно, что пока. И пока оно еще «пока», надо, князь, удочки сматывать.
– Тогда какого же черта мы медлим, выжидаем, тянем, девочек соблазняем! – со злостью выговорил Орбелиани. – Действовать так действовать!
Гнедых отрицательно покачал головой:
– А спешить тоже незачем. Есть один положительный факт – то, что мне разрешили съемки. Если случится какое-то ЧП, тогда хоть через час, у нас все готово. Но лучше бы через месячишко-другой. Боюсь, что Хлебников еще бдительность проявляет, может и к аэропорту приглядеться. А как дело Чубарова стихнет, так и бдительность под лавку. У нас же все так. Слушай, но где же все– таки твоя милочка?
Орбелиани хмуро взглянул на часы, с неохотой сказал:
– Что-то опаздывает. Могли в театре задержать. Гнедых пристально посмотрел на него:
– Ой, князь, темнишь! Не для себя ли ты ее бережешь?
Допрос
– Товарищи судьи! Я хочу обратить ваше внимание на такую деталь: преступные помыслы совсем не равнозначны преступным деяниям.
Из выступления адвоката в судебном заседании.
Да, он изменился и очень изменился. Осунувшийся, плохо побритый, в помятом костюме, Чубаров ничем не походил на того респектабельного джентльмена, каким он предстал перед Хлебниковым на первом допросе. Что ж, камера есть камера, и как ни следи за собой, а ее воздействие все же скажется.
Впрочем, пока оно сказывалось лишь на внешнем облике. Внутренне Чубаров отнюдь не опустился: держался по-прежнему бодро, без нервозности, улыбался, говорил спокойно и даже дружелюбно, иногда подмигивая сидящему у стены Саше Антонову. Только в глазах появилось что-то жалкое и усталое.
...– Михаил Дмитриевич, – продолжая допрос, говорил Хлебников. – Признаюсь вам честно: я совсем сейчас не понимаю вашего поведения. Когда вы боролись за свою жизнь – понимал. Теперь вы утверждаете, что она вам ненавистна и...
– Молчу как рыба? – подмигнув Саше, подсказал Чубаров.
– Как это согласовать?
– А вы считаете, что прежде чем покинуть нашу грешную землю, надо обязательно напакостить ближнему своему? Или кого-нибудь прихватить с собой для компании? Нет, Иван Николаевич, я человек общительный, знакомства завожу легко. Авось и в преисподней найдутся дружки-приятели. Они где хочешь найдутся.
Он попытался улыбнуться, но улыбка получилась вымученной. Хлебников пристально вглядывался в его лицо, ставшее в последнее время какого-то странного серо-землистого цвета с жесткими складками, протянувшимися от уголков рта.
– Вы что же, в самом деле не намерены больше бороться за...
– Не намерен, Иван Николаевич, можете не продолжать, – перебил его Чубаров. – Так и пишите: складываю лапы, все в порядке, иду ко дну.
– Вы напрасно беретесь решать за суд, – сказал Хлебников. – Еще неизвестно, как он посмотрит.
Чубаров усмехнулся:
– Мне известно. А если вдруг усмотрю у судей хоть намек на колебания, вот тогда я им такие фактики еще подброшу, что в две минуты будет достигнута полная ясность: вышка и все тут.
Он вдруг цепко взглянул на подполковника и отрицательно покачал головой.
– Нет, Иван Николаевич, не рассчитывайте. Все, что я добавлю к этому чемоданчику, будет только про меня.
Он провел ладонью по вспотевшему лбу, улыбка сбежала с его лица.
– Послушайте, Иван Николаевич! – с неожиданной страстностью заговорил он. – У меня к вам единственная просьба: ну, не задавайте мне больше вопросов. Вы же порядочный человек. Дайте мне уйти с одной-единственной честной мыслью: что из-за меня не пострадает никто!
– А мне вспоминается начало наших взаимоотношений, – сказал подполковник, словно бы не замечая чубаровской горячности. – Ваша «гибкая тактика», программа-минимум... Что же вас так сломало? – задумчиво, словно размышляя, закончил он.
– Бросьте, Иван Николаевич! – жестко сказал Чубаров. – Не надо притворяться. Это вам не идет.
Складки у рта сразу стали глубокими, лицо покраснело.
– Я не притворяюсь, Михаил Дмитриевич. Неужели тюрьма?
– О святая простота! – воскликнул Чубаров. – Как на меня может подействовать тюрьма? Что я вам, желторотый юнец?
– Но тогда что же?
– Ладно, Иван Николаевич, давайте не будем. Наверное, до последнего моего часа, который, к слову сказать, весьма и весьма близок, я должен ненавидеть вас как смертного врага. Но... клянусь, у меня нет никакой ненависти к вам!
– Но за что же вы меня должны ненавидеть? – с искренним недоумением спросил Хлебников.
Чубаров, посмотрев ему прямо в лицо, отвел глаза.
– Да, действительно, – тихо проговорил он. – Было бы за что. Впрочем, все-таки... Это вы угробили меня, Иван Николаевич.
– Я?!
– Представьте... Нет, не тем, что посадили. Это ваша служба, я не в претензии. Но вы ударили меня пострашнее, пожалуй, чем в солнечное сплетение.
Хлебников удивленно воззрился на него.
– Час от часу не легче! Сроду запрещенные удары не практиковал.
– Да? – саркастически усмехнулся Чубаров. – А кто пустил ко мне Таню?
Саша смотрел на Чубарова тяжелым взглядом.
– Но чего же здесь запрещенного? Она просила о свидании. Я знаю, что она девушка безупречной честности.
– Откуда? – перебил Чубаров.
– Это видно, Михаил Дмитриевич, – убежденно сказал Хлебников. – Поверьте уж мне: это всегда видно.
– Спасибо, Иван Николаевич, – сказал Чубаров. – За Таню – спасибо!
Он попытался выговорить это как можно беспечнее, но это у него не получилось, и он отвернулся.
– Ничего противозаконного она вам не принесет. Почему же мне было не разрешить ей свидание?
Чубаров, сощурившись, поглядел на подполковника, покачал головой.
– Полно вам, Иван Николаевич. И вы не знали, к каким последствиям это приведет? Вы не подумали о том, как я погляжу ей в глаза сейчас, когда она знает правду? Бросьте! – резко заключил Чубаров, махнув рукой.
Хлебников молча разминал в пальцах сигарету. Затем негромко сказал:
– Она очень хотела вас видеть, Михаил Дмитриевич.
Тот вдруг вскочил как подброшенный.
– А я что, не хотел?! Да я... жил для нее, я оберегал ее от всяческой грязи... я дышал ею! Как вы не понимаете?!
– Почему же... – пожал плечами Хлебников.
– А она подошла ко мне и сказала: «Как же ты мог предать меня, папа?» Вот и покатились в тартарары и мои максимумы и минимумы! Дайте же мне хоть подохнуть по– человечески, да побыстрее, если у вас есть хоть капля добра!
– Рано вам еще помирать, Михаил Дмитриевич! – вдруг сурово сказал подполковник. – Вам предстоит еще одна неприятная процедура...
– А-а, – отмахнулся Чубаров. – Все остальное – семечки!
– Как сказать... – спокойно возразил Хлебников. – Вам придется еще раз предать Таню.
Чубаров, стиснув кулаки, повернулся к подполковнику. В глазах его плескалось бешенство.
– Вы! Вы!
Внезапно -лицо его сморщилось, он сразу сник, бессильно опустился на стул.
– Вон вы, оказывается, какой, – с горечью сказал он. – Ну и ну!
– Подождите меня презирать, – холодно проговорил Хлебников. – Я это как-нибудь переживу, тем более что не чувствую себя виноватым. Я хочу знать одно: что означает эта записка?
Он небрежно бросил Чубарову листок. Тот вяло, без интереса взял его, начал читать и тут же весь подобрался, насторожился.
– Где вы ее взяли?
– Один из ваших друзей пытался передать ее вам через Таню. А она отдала ее нам.
– Напрасно. Надо было просто сжечь.
Он вдруг поднял глаза на Хлебникова.
– Вы поняли содержание?
Хлебников пожал плечами.
– В общих чертах. Прежде всего я понял, что это гнусная спекуляция на святых всем нам понятиях.
Чубаров, слегка усмехнувшись, промолчал.
– Во-вторых, я не поленился перечитать «Сын артиллериста» и сообразил, что вам предлагают принять огонь на себя.
Чубаров снова молчал.
– И в-третьих, – тем же ровным тоном продолжал Хлебников. – Нетрудно понять, что угрожают расправиться с Таней, если вы не дорожите своей жизнью.
Чубаров усмехнулся.
– Чего ж вам еще надо? Ну, добавлю, что обещают вызволить, если буду молчать, как партизан на допросе. Потому и партизанский привет.
Он бросил на стол записку.
– Но вы промахнулись тут, Иван Николаевич. Не надо было мне показывать эту писульку. Вы же сами понимаете: теперь-то вы из меня ни одного слова клещами не вытащите. Впрочем, они напрасно рискнули: мне все было ясно и без записки.
– Михаил Дмитриевич! – спокойно сказал Хлебников. – В разговоре со мной вы все время исходите из того, что я веду игру. Надо полагать, в данном случае вы сочли ее неудачной. И слово «предательство», по вашему мнению, я употребил опрометчиво, в прямо противоположном смысле. Так?
– Хорошо, что вы это понимаете, – вежливо сказал Чубаров, снова усмехаясь.
– А не можете ли вы на минуточку представить, что я совсем не играю, а действительно озабочен судьбой вашей дочери?
– Трудно, – насмешливо сказал Чубаров. – Это что – из альтруистических соображений?
– А я вам сейчас объясню, Михаил Дмитриевич. Мы уже знаем многих ваших... «ближних», как вы изволили выразиться.
Чубаров тревожно уставился на него.
– Не верите? Знаем Гнедых, Дмитрова, Строкатова... Знаем про вашу затею.
Чубаров, не отрываясь, глядел на него.
– Вы понимаете, у нас достаточно материала, чтобы немедленно арестовать их. Но всех ли мы знаем, вот вопрос. И не сочтут ли оставшиеся, что это дело ваших рук? Как же нам быть? Не трогать их, что ли? Или опубликовать в газетах, что вы тут ни при чем, что мы без вас обошлись? Только они ведь и это сочтут уловкой.
– Шантажируете? – стиснув зубы, глухо спросил Чубаров.
– Нет, Михаил Дмитриевич! – серьезно сказал Хлебников. – Просто хочу посадить их всех! Потому что, честно говоря, оставлять таких на свободе и в самом деле опасно. И в первую очередь для Тани.
На этот раз Чубаров молчал долго. Потом он обернулся к подполковнику.
– Спрашивайте...
– Почему вы угнали экспресс?
– За мной должен был заехать Орбелиани. Он не заехал.
– Почему?
– Очевидно, усомнился во мне, я действительно не знаю, как бы повел себя в последнюю минуту. Мог поступить и наоборот.
– Почему вы спешили именно к рейсу девятнадцать – двенадцать?
– Потому что к этому времени в Адлере должен был ждать контрабандистский катер. Зафрахтовал Бутурлин за сто тысяч долларов. Лично я вложил двадцать тысяч. Золотом. – Он усмехнулся. – Кстати, надули нас, как детей. Аванс взяли, а никакого катера, разумеется, не было.
– Так. Это понятно. Почему же самого Орбелиани не было среди пассажиров?
– Разве? Не понимаю... А-а, вот, наверное, что: Бутурлин должен был отдать ему свой билет. Сам он мог лететь по служебному удостоверению.
