Текст книги "Без права на покой (сборник рассказов о милиции)"
Автор книги: Эдуард Кондратов
Соавторы: Михаил Толкач,Владимир Сокольников,Тамара Швец,Николай Елизаров,Александр Боровков,Галина Сокольникова,Федор Никифоров,Николай Каштанов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)
Тетя Настя, антипод
– Скажите, подсудимая, у кого вы скупали золото?
– У кого брала, у того больше нет! Ушлые какие нашлись!
Из допроса обвиняемой в судебном разбирательстве
В последнее время за Хлебниковым замечалось не раз: обращаются к нему с пустяковым делом, растолкуют все до мелочи, а он глядит недоумевающим взглядом и никак не может уразуметь, чего от него хотят. И если не знать Ивана Николаевича как следует, можно было бы подумать о нем бог знает что. Но в управлении как раз его хорошо знали и в такие часы и дни старались не докучать ему посторонними или просто второстепенными вопросами. Больше того, многие откровенно завидовали его способности сконцентрировать все без остатка умственные усилия на главном, решающем деле, умению напрочь отключаться от всего остального.
Кто-то пустил по коридорам словцо «Транзистор». Прижилось, поскольку оно подчеркивало умение Хлебникова настраиваться на одну-единственную волну. Сейчас в управлении говорили, что Хлебников настроен на чубаровскую волну – и больше для него ничего на свете не существует.
Конечно, это не было какой-то врожденной способностью, а сознательно выработанным умением. И если оно безусловно помогало в работе, то во многих других сферах жизни причиняло немало неудобств. В разговорах он был странен: или отмалчивался или отвечал так невпопад, что собеседник начинал глядеть на него почти со страхом. Для дома, семьи в эти дни он был потерянным человеком, и супруга его, Вера Васильевна, помучившись с ним не один год, отступилась и в такое время мужественно брала все без исключения домашние заботы на себя. Его нельзя было даже послать в магазин, так как было совершенно неизвестно, к чему бы это привело: он мог оставить в кассе десятку сдачи или, напротив, принести из «самообслуживания» неоплаченную банку консервов. И поскольку Вере Васильевне в таких случаях все равно приходилось снова бежать в магазин и улаживать недоразумения, она резонно рассудила, что лучше уж все делать самой.
К счастью, такие приступы отрешенности от бренной жизни случались нечасто и только в какие-то кульминационные моменты работы, иначе такой «Транзистор» был бы неоценим в работе и совершенно невыносим в быту.
Вот и сейчас он уже достаточно длительное время стоял около своего стола и непонимающе смотрел на трех пришельцев, явившихся к нему в кабинет: толстую крупную женщину, стоявшую прямо перед ним, и двух молодых людей, смущенно топтавшихся за ее широкой спиной, – парня и девушку. Судя по их рабочим спецовкам, нетрудно было увидеть, что все они зашли сюда прямо со смены.
Профессиональная память на лица подсказывала ему, что парня и девушку он где-то видел, но где и когда – нечего было и пытаться вспомнить, хотя в другое время он бы вспомнил их мгновенно и безошибочно. Пожилая женщина была незнакома, это наверняка. Она что-то говорила, говорила громко, жестикулируя, Хлебников добросовестно вслушивался, пытаясь понять, о чем идет речь, – и ничего не понимал. Все существо его протестовало против необходимости переключаться, но ничего не поделаешь: дело принимало курьезный характер. Хлебников еще некоторое время молчал, затем, весь внутренне подбираясь, обратился к ребятам:
– Так в чем же, собственно, дело? ,
И тотчас пожалел о своем вопросе, увидев на лицах откровенное удивление.
Парень нашелся:
– А вы предложите ей сесть, Иван Николаевич. Что она будет стоять? Женщина пожилая.
«Мда. Его уже начинают учить человеческому обращению. И поделом. Тоже мне... мыслитель. К нему люди пришли, а он...» – со злостью на себя подумал Хлебников и виновато обратился к женщине:
– Да... извините меня, пожалуйста, садитесь.
Но та, метнув на парня гневный взгляд, неожиданно взорвалась:
– Нечего меня сажать! Ушлый какой нашелся! Сама сяду, если надо будет!
И, повернувшись к ребятам, зло закричала:
– А вы, сосунки, нечего изгиляться! Молоко на губах утрите! А туда же! Щенки паршивые!
Подполковник, не пытаясь скрыть удивления, взирал на эту сцену. Что же тут все-таки происходит?
– Ничего не понимаю, – честно признался он. И добавил, обращаясь к ребятам: – Может, объясните?
В дверь постучали, и голос Саши Антонова спросил:
– Иван Николаевич, можно?
– Входи, входи, – торопливо сказал Хлебников, хотя Саша, собственно, уже вошел, бросив мимоходом заинтересованный взгляд на девушку. – Обожди минутку. Тут у нас...
– Иван Николаевич! – смело выступила вперед девушка. – После нашего разговора, ну, вернее, после вашего выступления у нас на хлебозаводе... ну, об антиподах нашей морали... – она начала говорить уверенно и звонко, но почему-то засмущалась, стала сбиваться. То ли от необходимости произнести «громкую фразу», то ли под взглядом Саши Антонова.
– Ну-ну, помню, был такой разговор, – поощрительно сказал подполковник.
– Вот мы и решили оживить деятельность нашего БКО! – уже справившись со смущением, продолжала девушка.
– Боевого комсомольского отряда, – тактично расшифровал парень.
– Спасибо за разъяснение, – чуть заметно улыбнулся Хлебников.
– Женя! – девушка укоризненно взглянула на своего спутника. Тот, слегка смутившись, уточнил:
– Я хотел сказать, что ее, ну, Лену, командиром БКО выбрали.
– Ага! – сказал подполковник. – Ясно.
– Для начала... рейд мы решили провести! – заявила девушка.
– В проходной, после смены.
– И правильно! – одобрил подполковник. – Вам помощь нужна, да?
– Помощь? – удивленно переспросила девушка. – Так мы его уже провели. Сегодня.
Хлебников мысленно чертыхнулся.. Что ни скажет – все невпопад.
– Рейд! – презрительно процедила молчавшая до сих пор тетя Настя. – Хулиганство сплошное. Хватают людей, как ненормальные.
Она вдруг смачно плюнула на пол. Подполковник нахмурился. Кажется, обстановка начала проясняться.
– Так в чем же дело? – уже деловито спросил он.
– Вот... тетю Настю... задержали, – сказал юноша. – И решили привести прямо к вам.
– С нашей точки зрения, тетя Настя – типичный антипод! – строго заключила Лена.
– Нечего оскорблять людей!—снова огрызнулась тетя Настя. – Привели и привели! А слова разные... – она повернулась к подполковнику. – Я требую в протокол занести, как они меня обзывают, гражданин начальник.
– Ох ты! – удивился подполковник. – Уже и гражданин начальник? Опыт есть?
– Да уж права свои как-нибудь знаем, не первый год замужем! – с каким-то лихим бахвальством заявила тетя Настя. – Закурить можно?
Не дожидаясь разрешения, взяла из пачки, лежавшей на столе, сигарету, закурила и, пуская колечками дым, враждебно и вместе с тем с каким-то злым торжеством поглядывала на ребят.
– С чем же вы ее привели? – уже вполне осознав ситуацию, спокойно спросил подполковник.
– Я потому и советовал предложить ей сесть! – снова ухмыльнулся Женя, но девушка строго взглянула на него, и он сразу умолк.
– Вы думаете, она в самом деле такая... солидная, Иван Николаевич? – спросила Лена. – Она же в нашем цехе работает. Да она... тоньше меня! – Она непроизвольным движением провела ладонями по своей талии, тут же смутилась и замолчала, отвернувшись. Парень немедленно пришел ей на выручку.
– А тут, смотрим, идет через проходную тетя Настя – она пирожница у нас, – и глазам не верим. Ну как бочка катится.
– Так, все ясно, – удовлетворенно сказал подполковник, довольный, что все стало на свои места. – Давайте-ка выкладывайте, что там у вас.
Тетя Настя вдруг залилась горючими слезами.
– Господи! Уж и детишкам... гостинец взять... пожалели. Хватают тут... Крохоборы... Рады из-за копейки человека в тюрьму упечь. О-о-о!
Она рыдала самым неутешным образом. Даже Лена и Женя стали смотреть на нее с жалостью.
– Что-то там много у вас всего... для гостинца, – неуверенно проговорил Женя.
– Да нет же у вас детей, тетя Настя! – почти извиняющимся тоном сказала Лена. – Сами же всегда говорите: одна, как былинка в поле.
– А это не твое дело! – вдруг взорвалась с ненавистью тетя Настя. – Заткнись!
Подполковник снял телефонную трубку.
– Евгения Андреевна, здравствуйте, Хлебников. Тут у одной гражданки надо личный обыск произвести. Возьмите там понятых кого-нибудь и заходите.
...И вот на столе – гора яиц, фляжка, пачки сахара, целлофановые мешочки с маслом. Тетя Настя хмуро стоит у стола, ни на кого не глядя. Ее даже сразу не узнаешь: она «похудела» чуть ли не вдвое.
Пожилая женщина с погонами капитана милиции бесстрастно докладывала:
– Вот опись обнаруженных на гражданке Восковой продуктов, товарищ подполковник: яиц – 70 штук, коньяк – 500 граммов, масла – два килограмма, сахару – два килограмма. В опись включены специальные пояса– бандажи для переноса похищенного – 4 штуки и одна фляжка, в которой содержится коньяк.
– Спасибо, Евгения Андреевна, – ошеломленно выговорил подполковник. – Вы свободны.
– Да-а! – протянул Саша Антонов. – Вот это снаряжение!
Подполковник покачал головой, повернулся к застывшим у дверей ребятам, вздохнул.
– Истинно говорят: век живи – век учись. Должен вам признаться, такое и в моей практике впервые. Гостинцы, значит? И так день за днем?
– А это еще доказать надо! – зло вскинулась тетя Настя, но Хлебников смотрел на Лену и Женю, готовых, кажется, провалиться со стыда.
– Да не краснейте вы за нее, ребята! – вдруг весело сказал он. – Не стоит она того!
– Она же нас всех... всех, – кусая губы, дрожащим голосом проговорила девушка. – В глазах всех... ворами ославит.
– Ну нет! – убежденно сказал Хлебников. – Люди ведь тоже не дураки, правого от виновного отличают. И потом вы же сами сказали: типичный антипод. Я, пожалуй, согласен – антипод и есть.
Тетя Настя сейчас же вцепилась в него глазами.
– Требую занести эти слова в протокол! – хрипло произнесла она. – Вам тоже не все дозволено!
Записка
– Считаю н е лиш н им обратить ваше внимание, товарищи судьи, что никто из обвиняемых, за исключением Чубарова, не воевал – ни в партизанском отряде, ни в каком-либо другом воинском формировании. Вряд ли может претендовать на фронтовое прошлое Орбелиани, призванный в самом конце войны и направленный в интендантство корпуса в качестве... портного.
Из выступления в судебном заседании государственного обвинителя
В вестибюле управления внутренних дел с утра хозяйничали киношники. Группа кинорежиссера Гнедых приступила к съемкам документального фильма с условным названием «Поединок» – по материалам дела Чубарова. Проходившие сотрудники милиции с некоторым испугом лавировали между странного вида фонарями, чем-то похожими-на орехи в своих гнездах, прожекторами, которые то и дело вспыхивали, заливая вестибюль режущим глаза светом. Вот один из операторов приник к массивной стационарной камере, другой тихо и важно расхаживал с ручным «конвасом», выискивая наиболее выигрышные кадры. Тут же священнодействовал с магнитофоном звукооператор – то записывал какие-то звуки, то снова и снова перематывал пленку, заставляя ее говорить голосом Буратино.
Сам Аркадий Семенович стоял, притулившись к стене, и разговаривал с приданным киногруппе гидом – Геннадием Фоминым.
– Честно говоря, совсем не так воображал себе режиссера на съемках, – смеясь, говорил Геннадий. – Думал: носится весь в мыле, всеми командует, каждый кадр проверяет... Что значит – книжные представления.
– Ничего не книжные, – возразил Гнедых. – Правильные представления. Порой набегаешься, как стайер на Олимпийских Играх.
– Непонятно. Чего же вы тогда?..
– Не интересуюсь съемками? А мы, между прочим, еще не снимаем, Геночка, так, вид делаем.
– То есть? Зачем?
– Да как тебе объяснить... Чисто профессиональный прием. Мы сейчас стараемся шуметь как можно громче. Ну чтоб привыкли к нам, перестали обращать внимание. Нам ведь тут всего минуту и надо, а то и того меньше. Так, обстановку дать в управлении, для правды жизни. Вон видишь, как все подтягиваются, когда камеру видят. Начинают позировать, играть. А вот так пострекочет часа два, всем и надоест, перестанут даже замечать. А мы потихонечку свои кадрики и поймаем. Уже без особого шума. Понял?
– Да-да... – Геннадий удивленно покрутил головой. – Ради одной минутки? Нелегкий у вас хлеб, однако.
Режиссер усмехнулся.
– А ты как думал? Сплошные розы-мимозы? Стой-ка.
Он вдруг насторожился, как кот, завидевший мышь.
Две симпатичные девушки в милицейской форме, прежде чем пройти наверх по лестнице, крутнулись перед зеркалом. Одна даже мгновенно припудрила носик. Режиссер поднял палец – и оператор склонился к своей камере...
– Вот такие сценки и создают достоверность. Девушка есть девушка, – засмеялся Аркадий Семенович. – Ну, что у вас там нового, Гена? Для нас ничего интересного?
– Все то же. Практически топчемся на месте. Да, вот чего... Правда, это к нашему делу не относится. Приехали бы вчера – кучу спекулянтов хрусталем сняли...
– А-а, Геночка, всего не снимешь. У вас тут столько интересного, что в два счета распылишься. Будем гнуть свою линию, без лирических отступлений. Желаю шедевр создать – и все тут! – нарочито коверкая слова, заявил Гнедых. – Когда допрос Чубарова?
– Не знаю, – признался Геннадий. – Наверное, на той неделе, не раньше. Не с чем его пока вызывать. А сам он ничего не прибавит, можете мне поверить.
– Ну, на нет суда нет. Нам еще по экспозиции дел по горло. Только держите нас в курсе, как что появится.
– О чем разговор... Мы же теперь почти официально к вам прикреплены.
– Ну, а я что говорил? – Аркадий Семенович дружески подмигнул Геннадию. – Нашлась управа и на вашего твердолобого...
– Зря вы это... Уверяю вас, скоро сами оцените Хлебникова.
– Ну, дай ему бог здоровья! – снова усмехнулся кинорежиссер. – В конце концов, без него у меня фильма не будет.
А наверху, в своем кабинете, подполковник Хлебников читал вслух бумагу, время от времени поглядывая на вытянувшегося перед ним Сашу Антонова.
– «...Исходя из вышеуказанных мотивов, прошу отстранить меня от дела Чубарова, как не оправдавшего доверия. Готов понести любое наказание...» Красиво пишешь, Саша, почерк у тебя хороший, ну и слог, конечно... Особенно вот: «исходя из вышеуказанных...» Очень убедительно, по-деловому.
Саша опустил голову.
– Я понимаю, Иван Николаевич. Другого я и не заслуживаю. В общем... отстраняйте! – Он отчаянно махнул рукой.
– Так, так, – пробормотал подполковник, еще раз пробегая глазами бумагу. – Словом, и состав преступления определен, и приговор себе вынесен, и психологическая подоплека имеется. И все в оптимальных размерах. Нет, я серьезно говорю – хороший рапорт, юридически грамотный, обоснованный, неплохо вас в школе милиции учили. А по существу,– он жестко и серьезно поглядел на Сашу, от его добродушного тона не осталось и следа, – ерунда редкая!
Он швырнул бумагу на стол, встал.
– Ты для чего это написал? Смысл твоего рапорта? Ну-ка, ответь: ты действительно хочешь, чтобы тебя отстранили?
– Я считаю, что этого заслуживаю, – поджав губы, хмуро проговорил Саша.
– Может, и заслуживаешь, но это другой вопрос.
Я спрашиваю: сам-то ты хочешь, чтоб тебя отстранили?
Саша, отведя глаза, молчал.
– Или все-таки надеешься, что высокий ум начальства, учтя твое благородство и признание вины, разберется в твоих психологических переживаниях и даст твоему рапорту определенный ход? – Он указал на корзину с мусором.
Саша по-прежнему молчал.
– Так на кой же пес ты мешаешь этому «высокому уму» разобраться? И вместо того, чтоб честно изложить суть дела, доказываешь на двух страницах вот этой ерундистики, – он похлопал ладонью по бумаге, – что тебя надо именно отстранить. Если ты сам так считаешь, почему я должен думать иначе? Вот поверю тебе и подпишу твой рапорт, чтоб впредь не лицемерил...
Он достал ручку, явно собираясь наложить резолюцию.
– Товарищ подполковник! – невольно вырвалось у Саши, напряженно следящего за его действиями.
– Слушаю... – подняв голову, официальным тоном произнес Хлебников.
– Разрешите забрать рапорт...
– То есть? – холодно спросил подполковник. – Это что – игрушка, что ли? Это официальный документ...
– Товарищ подполковник! Честное слово, я действительно считаю, что заслуживаю отстранения... Отстраняйте! Но не по моей личной просьбе.
– Ага, дошло, значит, – уже мягче проговорил Хлебников. – Самая скверная, Саша привычка – швыряться рапортами и заявлениями. Как правило, это или, грубо говоря, шантаж, или признание своей несостоятельности. В обоих случаях можно подписывать не раздумывая.
Он еще раз внимательно поглядел на вконец сконфуженного Сашу, усмехнулся:
– Но, поскольку в данном случае преобладает третья причина – недостаточно развитое еще чувство ответственности, – Хлебников сунул бумагу в ящик стола и закончил мысль: – отложим на неопределенное время. Слушай, Саша, – вдруг уже другим тоном сказал он. – Это очень заманчиво – ходить в новичках. Но ты не находишь, что этому состоянию нельзя давать затягиваться? Инфантильность хороша в меру.
– Так точно, товарищ подполковник.
– Ну а если так точно, объясни мне, пожалуйста, по– человечески, без «исходя из вышеизложенного», чем тебе не угодила Таня Чубарова?
– Вы опять смеетесь, Иван Николаевич! Она же все время обманывала меня, а я как идиот... Разве не ясно?
– Не ясно, – спокойно сказал Хлебников.
– Я же написал... Она мне говорила, что отец в командировке, а сама отлично знала, что он арестован. Да, да, товарищ подполковник, теперь я уверен в этом!
Он с отчаянием схватился за голову.
– А я-то морочил вам тогда голову!
– Не преувеличивай свои возможности, Саша. Голову ты мне не мог заморочить, поскольку именно я давал ей разрешение на передачи и на свидание с отцом.
– Что? – Саша изумленно уставился на Хлебникова. – Вы знали!
– Ну, это по крайней мере странно... У них на квартире было два обыска. Да и вообще. Как же Таня могла не знать, ты сам подумай.
– Я... я как-то... не связал, – растерянно произнес Саша. – Что же вы тогда не сказали, Иван Николаевич! – с горечью упрекнул он.
– Если Таня не считала возможным сказать сама, я тем более был не вправе, – спокойно ответил подполковник.
– Но... она мне нравилась, Иван Николаевич! – почти выкрикнул Саша.
– Именно поэтому и не сказал.
– Я... не понимаю, товарищ подполковник.
– Саша, Саша, – мягко, но с укоризной сказал Хлебников. – Ведь это у тебя опять, в сущности, максимализм. Иной раз он мешает воспринимать жизнь... ну, реальную, что ли. Подумай сам: с чего бы девушка в начале знакомства с понравившимся ей парнем да еще из милиции стала рассказывать, что отец ее в тюрьме, что он жулик и спекулянт? Да она просто боялась.
– Чего? – резко спросил Саша.
– Остаться одной – вот чего! Что ты повернешься – и привет. А как узнала тебя, решила, что на тебя можно положиться, – кстати, кажется, ошиблась, – так все и сказала.
– Иван Николаевич! – тихо, даже с какой-то обидой произнес Саша. – Вы так уверенно говорите... Вы даже не представляете, как это для меня... важно!
– Ну, почему? – Хлебников улыбнулся. – Может, и представляю.
– Вы разговаривали с ней? – спросил Саша.
– Нет.
– С чего же вы тогда взяли?
– А писулька эта, гусь-лебедь? Ведь это самое важное для нас во всем вашем конфликте. Заметь: ей дал ее какой– то «доброжелатель», убеждал, что записка поможет ее отцу. А она передала тебе. Сам же приводишь ее слова: «Делайте с ней, что хотите: передайте хоть отцу, хоть своему начальству...» Ты вообще-то представляешь, чего это ей стоило?
– Иван Николаевич! – Саша метнулся к двери, но вовремя спохватился, обернулся. – Кажется, я в самом деле безнадежный идиот!
Он с отчаянием махнул рукой.
– Хватит, Саша, казниться. Еще успеешь. Давай-ка над этой записочкой поколдуем. Что она говорила про этого «доброжелателя»?
– Говорит, пришел, назвался старым другом отца. Вместе-де воевали. Показал фронтовой снимок – вдвоем они там, в военной форме, на фоне каких-то сосен. Говорит, отец не так уж виноват, запутывают-де его в милиции. Спросил: нет ли у вас возможности передать ему записочку, чтоб не через руки милиции, а прямо. Поклялся, что она поможет ему. Вот, собственно, и все.
– Внешность, особенности какие-нибудь...
– Высокий, говорит, худощавый, с приятным, интеллигентным лицом... И говорит культурно, грамотно. Да ведь я почти не верил ей, Иван Николаевич, и не особенно даже запоминал... У меня только одно в голове стучало – обманулся... Эх!
– Ну, довольно, довольно самобичевания. Излишества и тут вредны...
– Да, вот еще что. Смутила ее такая вещь. У отца много фронтовых карточек. И рассказывать он о друзьях военных лет любил. А карточки этого друга не было, это Таня точно знает...
– А она у тебя, кажется, сообразительная, – заметил Хлебников.
– У меня! – с горечью вздохнул Саша. – Да она теперь меня видеть не захочет!
– А видеть ее нам надо. Давай-ка, Саша, иди вечерком, мирись и заодно пригласи на завтра сюда. Может, проясним с ее помощью этого «фронтового друга». Ох, боюсь, не монтажик ли он ей подсунул. В качестве верительной грамоты. А?
– Не знаю, Иван Николаевич. Ничего Таня не заметила.
– Ну, ладно. А что же может означать сама писулька? – Прочел вслух коротенькую записочку: – «Мишенька, родной, привет тебе партизанский! Верю в твою невиновность и буду за эту веру сражаться. Ты же, знаю, как симоновский Ленька из поэмы «Сын артиллериста», характером могуч и непобедим. И еще, родной мой, помни – яблоньку можно не жалеть, шут с ней. Я с тобою согласен. А яблочко? Целую тебя. Петя Егоров».
– Шифр, конечно, Иван Николаевич, – уверенно заметил Саша. – Надо бы отдать шифровальщикам.
Подполковник задумчиво покачал головой:
– Нет, вряд ли шифр. Что у них, подпольная организация, что ли.
– А как же? – удивился Саша.
– Нет, Саша, тут сложнее. Не забудь – этот Чубаров ведь действительно воевал, а это, брат, на всю жизнь.
– Как же на всю жизнь? – с недоумением возразил Саша. – Он же вор, спекулянт, валютчик!
– Да, конечно, кто ж говорит. И судимость у него есть – за растрату. Но ведь весь парадокс в том, что он себя до последней минуты преступником не считал. Так, дельцом, человеком, умеющим жить, ловким, изобретательным, в общем, кем угодно, только не преступником. Ну, и окруженьице его подогревало – мол, что ж вы, человек заслуженный, кровь проливали, неужели теперь не имеете права пожить в свое удовольствие? Тут еще такая тонкость: он директор ювелирного магазина. Как-то на допросе мне и говорит: вот если бы я работал в каком угодно другом магазине, копеечки бы не взял, не стал бы трудящегося человека обкрадывать. А золото, драгоценности – это роскошь, баловство, человек без этого вполне обойтись может. Среди моих покупателей, мол, половина – махровые мещане. Что с ними церемониться!
– Ерунда какая-то! – пожал плечами Саша. – Примитивная сделка с совестью.
– Понятное дело. А все-таки за этой поганой философией ма-а-аленький огонечек видится – желание хотя бы в своих глазах остаться честным человеком. И вот, понимаешь: если к этому добавить фронтовое прошлое...
Нет, не может быть у Чубарова никакого шифра для связи с сообщниками. Это же значит махнуть на себя рукой, признать себя преступником, врагом общества, за которое он и сражался. Помнишь, я говорил, что Чубарову, может быть, и простой повестки хватило бы? Ты еще съязвил: так, мол, и так, придите и сдайте золото. Так вот, я все больше склоняюсь к мысли: если бы он не боялся ответственности, сдал бы свое золото с величайшим наслаждением.
– Ну уж нет! – убежденно возразил Саша. – В этом я с вами никогда не соглашусь, товарищ подполковник. Такие добровольно не сдают, вон он как на допросах держится.
– Не знаю, не знаю. Что-то его укрепляет в этом, а вот что, непонятно. Но думается, сейчас он начал кое-что понимать, время у него было. Одним словом, надо нам, Саша, к его огонечку в совести приглядеться, может, удастся раздуть его хоть немного.
«Доктора» выводят из игры
– Подсудимый Иванов! Чем объяснить ваш столь поспешный отъезд?
– Как это вы странно рассуждаете, гражданин судья! Можно подумать, что у старика нет никаких родственников, никто на белом свете его не желает видеть.
