Текст книги "Без права на покой (сборник рассказов о милиции)"
Автор книги: Эдуард Кондратов
Соавторы: Михаил Толкач,Владимир Сокольников,Тамара Швец,Николай Елизаров,Александр Боровков,Галина Сокольникова,Федор Никифоров,Николай Каштанов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)
Бывший князь, а ныне трудящийся Востока
– Такие люди на дороге не валяются.
Из допроса свидетеля – начальника областного управления бытового обслуживания
Комната претендовала на восточную роскошь. На полу – большой, во всю комнату ковер с затейливым рисунком. Стену, у которой стояла низкая тахта, тоже украшал ковер с характерным восточным орнаментом. Здесь же, над тахтой, – оленьи рога, на которых крест-накрест висели охотничье ружье и длинный кинжал в узорчатых ножнах.
Впрочем, здесь было кое-что и от современности. Вдоль одной из стен протянулся полированный застекленный стеллаж, уставленный книгами. Их было много, не меньше тысячи томов. Судя по богатым одинаковым переплетам, большинство книг относились к благородным подписным изданиям. Но, конечно, были и полки с разнокалиберными книгами. Здесь же – шахматные часы, несколько статуэток, изображающих каких-то воинов в доспехах, восточных танцовщиц, музыкантов. В углу–громоздкий цветной телевизор «Электрон».
На тахте лежал человек в мохнатом халате, с перевязанным горлом – лет сорока, с тонкими чертами лица, матово-бледной кожей и выделяющимися на лице породистыми черными бровями. Он вяло держал телефонную трубку с длинным витым шнуром, протянувшимся от молочно-белого телефона, и раздраженно говорил, иногда покашливая:
– Но послушай, милый, значит, ты меня понял совершенно превратно... Я же специально подчеркнул – нужна белая спальня. Понимаешь – белая. Просто натуральное дерево, полированное, конечно. А за темной – чего бы я стал к тебе обращаться? По-моему, я тебе пустяками не докучал, так? Нет, ты скажи – так или не так? Ну вот... Темная – это уже не современно. Господи, тоже мне новость. Следить надо за пульсом жизни, вот так-то, милый. А меня не интересует, что хотят другие. Я надеюсь, что понимаю несколько больше. Ну, а что ж ты дуришь?
Внезапно над головой у него загорелось, погасло и снова загорелось бра, изображающее филина. Человек торопливо проговорил в трубку:
– Ну, целую, милый, тут ко мне пришли. Словом, я жду. Конечно, конечно! – Привстав, положил трубку и щелкнул каким-то переключателем. – Кто там?
Из того же филина, сверкающего рубиновыми глазами, отчетливо послышался голос Оли:
– Георгий Георгиевич, это мы. К вам можно?
– Оленька! – слабым, но обрадованным голосом заговорил человек в халате. – Вы еще спрашиваете? Ради бога, наберите на диске три семерки и входите. Прошу простить меня – я не встаю.
– Хорошо, хорошо, Георгий Георгиевич, я понимаю, – поспешно сказала девушка.
...Она стояла перед обитой кожей дверью на лестничной клетке. Рядом с ней, чуть сзади – Геннадий Фомин и Саша Антонов. Видимо, впервые столкнувшись с подобной бытовой техникой, ребята с недоумением поглядывали то на странный запор, то друг на друга. Оля обернулась к ним, развела руками: мол, ничего не поделаешь, у каждого свои странности. Затем уверенно набрала на телефонном диске, вмонтированном в дверь на месте замка, три цифры – и дверь бесшумно открылась. Компания вступила в прихожую.
– Раздевайтесь, мальчики! – Девушка по-хозяйски указала на вешалку, быстро сняла плащ, уклонившись от Сашиной помощи, мимоходом глянула на себя в зеркало, поправила прическу – Проходите.
Георгий Георгиевич, приподнявшись с подушек, приветствовал их слабой улыбкой:
– Входите, входите. Еще раз прошу извинить меня – загнали вот доктора в постель и не выпускают. Это очень мило с вашей стороны – навестить болящего. Истинно говорят: друзья познаются в беде. Рад, сердечно рад вашему визиту. И вашим друзьям.
Он вопросительно посмотрел на девушку. Она тотчас представила ребят:
– Саша Антонов... Гена Фомин. Юные детективы. Гроза преступного мира.
Георгий Георгиевич приветливо улыбнулся:
– Признаюсь, неравнодушен к представителям истинно мужских профессий. – Он бросил лукавый взгляд на девушку. – И, как мне кажется, Оленька – моя единомышленница?..
Оля дернула плечом:
– При чем тут профессия? Настоящий мужчина...
– Состоит из мужа и чина, – улыбаясь, перебил Георгий Георгиевич. – Знаем, знаем, классиков читывали, вернее, прорабатывали, как говорили в наше время...
– Простите, а какое время – ваше? – спросил Саша Антонов.
– О-о, – воскликнул хозяин. – Сразу видна профессиональная хватка – никакой недоговоренности. Но я не женщина – мне возраст скрывать ни к чему. Где-то конец тридцатых годов. Прорабатывали классиков со всей строгостью – только перышки от них летели. А вы, насколько я понимаю, еще и не замышляли в то время свою главную операцию – родиться?
– Да, – вежливо сказал Саша. – Это произошло несколько позже. Лет на десять.
– Ну вот и разобрались с возрастом, – засмеялся хозяин. – Однако Оленька забыла меня представить. Георгий Георгиевич Орбелиани. Увы! Всего-навсего инженер -текстильщик...
– Ну почему же «всего-навсего»? – укоризненно сказал Саша. – Наоборот, самая необходимая профессия.
Хозяин снова засмеялся:
– Полно, полно вам, Саша. Не надо меня утешать. Во– первых, я и сам люблю свое дело, а во-вторых, все равно поздно переучиваться. Правда, я когда-то и сам был такой. Разговариваешь с человеком, подхваливаешь, а сам себе думаешь: бедный, как же это можно – жить на земле и не быть инженером-текстильщиком, а? Не угадал?
– Не угадали, – вдруг серьезно сказал молчавший до этого момента Геннадий. – В сущности, это означает всех подряд примерять к себе. И соответственно поднимать себя над другими.
– Странно! – протянул Георгий Георгиевич. – А как же тогда насчет любви к своему делу, которое мы всегда ставим превыше всего?
– Разве любить и ставить превыше всего – это одно и то же?
– Господи! – в сердцах воскликнула Оля. – До чего же вы правильный, аж противно. Вы напрасно с ними спорите, Георгий Георгиевич. Их же нашпиговали прописями: «Всякий труд полезен и почетен, а мы должны оберегать людей труда! Милиционер – слуга народа, моя милиция меня бережет». Что, не так?
Она насмешливо посмотрела на него, и Геннадий нахмурился:
– А что же прикажете – думать иначе? Тогда для чего идти в милицию?
– Не задирайте их, Оленька, – мягко попросил Георгий Георгиевич. – Может быть, я не прав – у них действительно своя специфика. Сыграйте-ка нам лучше роль хозяйки – сварите кофе. Вы знаете, как там что найти... А пока, может быть, по рюмочке чего-нибудь крепкого, а? Вы что предпочитаете – коньяк, ром, джин, виски? Или, может, родную рабоче-крестьянскую?
– У вас такой выбор? – удивленно спросил Саша.
Георгий Георгиевич улыбнулся и, приподнявшись, нажал какую-то кнопку, скрытую в тахте. Внезапно одна из полок книжного стеллажа с мелодичным звоном, в котором нетрудно узнать мелодию «Шумел камыш, деревья гнулись», отъехала в сторону, открыв батарею бутылок, выстроившихся в этом замаскированном баре. Тут же хранились самые разнообразные рюмки, деревянные пивные кружки. Саша очень естественно изобразил восхищение:
– Вот это я понимаю! Класс!
Пожалуйста, не считайте меня горьким пьяницей, – сказал хозяин, явно довольный произведенным на ребят впечатлением. – Я один почти не пользуюсь этой игрушкой. Но все же, знаете, кавказский обычай – для гостей...
– У вас громкая фамилия, – заметил Саша.
– Да, да, представьте себе, – смущенно улыбнулся хозяин. – Все по Ильфу и Петрову: бывший князь, а ныне трудящийся Востока. Последний представитель рода князей Орбелиани. Имел в свое время массу неприятностей. Теперь вот, как видите, не боюсь признаться даже представителям власти. – Он засмеялся. – Так что же будем пить? Разберитесь там, Саша. На ваш вкус. Не рекомендую только американские напитки... Это не из квасного патриотизма, а просто дрянь несусветная. Только этикетки эффектные. В этом им не откажешь – умеют. Когда же мы-то научимся себя подавать, а, ребята? Ведь умеем, умеем делать, иногда и не хуже, а вот подавать не научимся, хоть убей!
– Ну, почему же, – вяло возразил Саша, рассматривая бутылки. – Я видел в «Березке»... Такие стоят бутылочки! Не сразу и признаешь в них «Столичную» или «Старку».
– А-а... – Хозяин понимающе кивнул. – Когда надо валюту взять – все умеем. А разве для нас, смертных, реклама не нужна?
– Ну, если речь идет о «Столичной», то какая ей нужна реклама? – вмешался Геннадий. – Скорее уж антиреклама нужна. Предлагали вон, я где-то читал, череп и две косточки рисовать на этикетке. Как на денатурате...
– Что, впрочем, не мешает нашим согражданам вливать его в себя в непомерных количествах, – усмехнулся Орбелиани. – Кстати, знаете, как называют денатурку?
Геннадий пожал плечами.
– Коньяк «Три косточки»! Каково, а? Скажут, как припечатают!
Саша, выбрав наконец, достал бутылку, крохотные рюмки.
– Ого! – восхитился Георгий Георгиевич. – Узнаю знатока! Армянский коньяк! Лучшего напитка не знаю! Думаю, рюмочка и мне не повредит...
Он подержал рюмочку, грея ее в руках, затем задумчиво проговорил:
– Вы, ребята, не принимайте всерьез весь этот камуфляж– автоматы, микрофоны, всю эту ерунду. Так, украшаю свой быт, как могу. От неустроенности это, от одиночества. Сидишь, как сыч, в своем дупле, думаешь, думаешь, ну и надумаешь что-нибудь. Я ведь почти все это своими руками... И все-таки всю зарплату иной раз вбухаешь. Потом до следующей получки пятерки стреляешь. Верите – жалованье получаю солидное, а рубля не накопил. И знаете – ни на йоту не жалею...
Вошла Оля с подносом. На нем – четыре дымящиеся чашки кофе.
– Ну, спасибо, Оленька! Признаюсь, если я и алкоголик, то кофейный. Прямо не могу без трепета и в руки взять чашку хорошего кофе. А у меня кофе фирменный, знаменитый – вот, извольте-ка попробовать.
Он бережно взял чашку, отхлебнул и прикрыл глаза.
– Не понимаю, как люди могут жить без кофе? Да и вообще без разных там маленьких радостей жизни... Глушат водку или того хуже – занимаются накопительством. Отказывают себе во всем, сидят на свежезамороженном хеке, зато сберкнижка пухнет. Сначала на «черный день», потом – на всякий случай, потом – на гостиный гарнитур, потом – на машину... А на какой пес она сдалась – машина? Лежать под ней целыми днями?
– Это вы напрасно, – возразил Саша, прихлебывая кофе. – Автомобиль, опять же по Ильфу и Петрову, не роскошь, а средство передвижения. А если аккуратно ездить – чего же под ней лежать? Распространенное заблуждение.
Георгий Георгиевич проницательно посмотрел на него.
– А-а... вы, я смотрю, тоже автомобилистов душе, – догадался он. – Ну, желаю исполнения желаний. Нет, все-таки мир устроен ужасно: в юности, когда машиной буквально болеешь, она, увы! как правило, недоступна. А когда становится доступна, увы! болеешь уже совсем другими болезнями и, к сожалению, в буквальном смысле. А?
– Каждому свое, – хладнокровно заметил Саша. – А кофе у вас и вправду замечательный!
– Вы находите? – расцвел хозяин. – Я же не случайно обнаружил у вас хороший вкус. Да, Оленька, ради бога простите за невнимательность – все никак не спрошу: как прошла премьера? Я, к сожалению, не мог быть.
– Я заметила. И сразу же позвонила вам на работу. Мне сказали, что вы больны. Вот мы и заявились...
– И прекрасно сделали. Вы прямо оживили меня, честное слово. Но как же все-таки премьера?
– Ничего. Принимали, во всяком случае, шумно. Но я не играла.
– Не играли? Почему?
– То есть как почему? Как будто это зависит от меня. Не поставил Игорь Захарович – и все. Я же, по сути дела, дублерша, второй состав.
– Странно... – задумчиво сказал Георгий Георгиевич. – А мне он гарантировал, что вы будете играть. Неужели забыл? Вообще-то на него похоже. Он будет завтра в театре?
– Конечно. У нас с утра репетиция.
– Пожалуйста, Оленька, передайте ему, чтобы он позвонил мне. Часов в двенадцать. Скажите, я жду его звонка.
– Хорошо... – неуверенно проговорила девушка. – Только... если это насчет меня, то, ради бога, не надо!
– Что вы, Оленька! Разве я могу вмешиваться в дела заслуженных деятелей искусств? Что я за меценат такой?
– Этого я не знаю. Но почему-то все, что вы предполагаете, становится фактом.
Орбелиани пожал плечами.
– Но это же вполне понятно. Просто Игорь Захарович немножко прислушивается к моему мнению – как зрителя, что ли. И потом – я неплохо знаю ваш театр. Вот и все.
– Хорошенькое «все»! – со смехом воскликнула девушка. – Мальчики, поверьте мне: это страшный человек! У нас актеры стараются понравиться в первую очередь ему, а уж потом режиссеру.
– Ох, уж эти мне актерские языки! Злее крапивы, честное слово!
Тем временем Саша снова вернулся к бару, с любопытством разглядывая выставленную там посуду.
– Богатый у вас арсенал, Георгий Георгиевич! – Он внимательно рассмотрел один фужер на свет. – Это что же – чешское стекло?
– Нет, Саша, на этот раз ошибаетесь – настоящий хрусталь. Причем отличный, уверяю вас. Только сделано грубовато...
– Отечественный?
– Ну, что вы! Импорт, конечно. Не помню только чей. Давно покупал, лет пятнадцать назад. Сейчас ведь хорошего хрусталя не найдешь. Но вы смотрите далеко не лучший экземпляр. Там как будто есть и поинтереснее...
– Я вижу, – сказал Саша, закрывая бар. – Завидую я вам, Георгий Георгиевич. Как-то вы удивительно обставили свою жизнь. Все у вас красиво.
– Э-э, Саша, – метнув на него острый взгляд, спокойно сказал Орбелиани. – Поживите с мое – и у вас все будет не хуже. Важно только приобретать эти блага трудом – тогда они вдвойне дороже будут. Кстати, говорят, что вы поймали лжемиллионера? С медными побрякушками под золото?
– Нет, почему же? – удивился Саша. – Золото вполне настоящее, есть заключение экспертизы. Это мы сначала думали, что медяшки, – торопливо добавил он, заметив негодующий взгляд девушки. Геннадий, сидевший за журнальным столиком и что-то листавший, встал:
– Однако пора и честь знать. Нам надо идти, Георгий Георгиевич.
Тот понимающе улыбнулся:
– Виноват, Геннадий. И приношу глубокие извинения. Вот оно – обывательское любопытство. Больше ни о чем не спрашиваю!
Глядя на простодушную, открытую, почти виноватую улыбку Орбелиани, Геннадий явственно почувствовал, что словесная прелюдия окончилась, что вот он начинается, главный разговор, из-за которого их и привели сюда. Вспомнив наставления подполковника: «ни в коем случае не преувеличивать свою роль – они не дураки, сразу раскусят, но и не давать им потерять интерес совсем», он спокойно сказал:
– Да не в этом дело, просто мы ведь этим делом почти не занимаемся, так что и сами пока не много знаем. Мы же, в сущности, новички...
– Но ведь это вы его задержали, так Оленька говорила? – Орбелиани неуверенно посмотрел на девушку, словно ища поддержки.
– Вот-вот... Кого задержать, привезти, увезти – это по нашей части. Мы же еще и года не служим, – словно оправдываясь, пояснил Геннадий.
Очень естественно Орбелиани, словно разговор о драгоценностях исчерпал себя, перешел на другую тему:
– Простите, а что вы окончили, если не секрет?
– Да какой же секрет? Школу милиции в Волгограде.
– Господи! Волгоград... Как это странно звучит. Досих пор не привыкну. Я там воевал еще совсем мальчишкой. В дивизии генерала Родимцева – не слышали такого?
– Как же не слышать? – удивленно воскликнул Саша. – В Волгограде-то?
Над головой хозяина вдруг вспыхнул филин и послышался веселый голос:
– Георгий Георгиевич, принимаешь?
– Аркадий Семеныч! – просиял хозяин. – Ради бога! Как будто тебя можно не принять!
Голос добродушно проворчал:
—Да уж, попробовал бы. Что у тебя тут?
– Три семерки.
– Узнаю старого пьяницу, – бормотал голос, – самый паршивый портвейн выбирает...
Дверь открылась, и в комнату вошел кинорежиссер Гнедых. Увидел Ольгу, ребят, заулыбался:
– Ого! У тебя компания. Стало быть, дадут выпить.
Он галантно подошел к девушке и поцеловал ей руку, сердечно поздоровался с ребятами. Затем без лишних слов налил себе рюмочку коньяку, лихо опрокинул ее в рот.
– Последний анекдот: присылает одному нашему вахлачку родственник из-за кордона бутылку виски и банку красной икры. Ну, тот все потребил и пишет ответ: самогонка, дядя, ничего, а вот клюква рыбой пахнет, пришлось выбросить.
Георгий Георгиевич засмеялся, закашлялся, схватившись рукой за горло. Еле выговорил:
– Самое смешное – виски и вправду напоминает самогон.
– Хуже! – подхватил Гнедых. – Я в прошлом году в Каире высосал на каком-то банкете целую бутылку – так неделю во рту керосин стоял. Хорошо, наши догадались «Столичной» отпоить! – Он коротко хохотнул. И вдруг, сразу посерьезнев, обратился к ребятам.
– Слушайте, парни, чего ваш шеф ломается – не дает следствие снимать? Я рассказал на телевидении – они там аж заплясали. И потом, ему что – плохо? Прославится на весь Союз, третью звезду на погон получит...
Вот покатилась чья-то звезда Вам на погоны, – пропела Оля.
– Всю, всю, Оленька! – мгновенно обернулся к ней Гнедых. – Я же ушибленный этой песней! Умоляю! «В небе горит, пропадает звезда. Некуда падать», – тихо пропел он. – Ну, Оленька.
Девушка сняла гитару, тронула струны, потом внезапно повесила ее снова на стену.
– Нет, не хочу петь. Я лучше почитаю немного, можно?
– Ну, Оленька, – заканючил было Гнедых, но хозяин решительно прервал его:
– Табу, Аркадий Семенович! В этом доме всякое принуждение исключается. Что это ты?
– А-а, забыл... принципы, – иронически произнес Гнедых, подмигивая ребятам. Но настаивать больше не стал, заметив, как нахмурился хозяин.
– Зажгите свечи, Оленька, – попросил Георгий Георгиевич.
– Убедите шефа, – наклонившись к ребятам, шепотом проговорил Гнедых. – Это же и в его интересах.
Саша с сомнением покачал головой:
– Попробуйте его убедить!
– Не простучишь? – тихонько постучав по столу, участливо спросил Гнедых.
– Нет, не то... – отозвался Саша. – Просто упрям. Да и кто мы такие – убеждать?
– Ну как – все же сотрудники. А впрочем, мы наверх стукнули. На него так нажмут – сам ко мне прибежит.
– Не прибежит, – сказал Геннадий. – Не надейтесь.
– Ну, посмотрим, – угрожающе сказал Гнедых. – Все под одним богом ходим.
– Тихо, публика, кончать суетные разговоры! – приказал хозяин, когда Оля уже зажгла свечи в подсвечниках и, выключив электричество, стала у портьеры – бледная в тусклом свете, таинственная и красивая. Читала она хорошо, тонко чувствуя мысль поэта.
Нет, ты мне совсем не дорогая,
Милые такими не бывают.
Сердце от тоски оберегая,
Зубы сжав, их молча забывают,
Целый день лукавя и фальшивя,
Грустные выдумывая штуки.
Вдруг взметнешь ресницами большими,
Вдруг сведешь в стыде и страхе руки... —
Я люблю, когда темнеет рано, –
Скажешь ты и станешь, как сквозная,
И на мертвой зелени экрана
Только я тебя и распознаю.
И, веселье призраком пугая,
Про тебя скажу, смеясь с другими: –
Эта мне совсем не дорогая.
Милые бывают не такими...
Внезапно снова вспыхнул над тахтой филин. Хозяин, разведя руками, – мол, ничего не поделаешь, – щелкнул переключателем, и из динамика сразу послышался молодой голос:
– Георгий Георгиевич, я вернулся. Что у тебя тут набирать сегодня?
Хозяин словно уксусу хватил. Досадливо сморщившись, он сказал в микрофон:
– Рад тебя слышать, Костенька. Но что ж ты не позвонил-то?
– Откуда это я позвоню? Ты что, не знаешь?
– Ну вот, видишь, – поспешно перебил хозяин. – Атак... извини, милый, не могу я тебя принять. Не сердись.
– Георгий Георгиевич! – взмолился голос. – Да ладно тебе! Замерз как собака. И выпить хочу.
– Ну что ты – дитя малое? – заговорщически подмигивая присутствующим, проговорил хозяин. – Бывают обстоятельства... Ну, не один я, понимаешь? Все тебе надо объяснять?
– Да понял я! – не унимался голос. – Развлекайся на здоровье! Ты мне цифирь свою скажи. Я тихонько на кухню пройду, пожру хоть.
– Нельзя, милый, нельзя! Ясно сказано. Позвони попозже – видно будет. Привет!
Он щелкнул переключателем и, улыбнувшись, пояснил:
– Сосед мой. Парень неплохой, но нахал редкий. Вернется из рейса – он шофер – и сразу ко мне. Коньячку пропустить. Заодно старыми анекдотами угощает. Что-то он мне сегодня противопоказан. В общем, инцидент испорчен. Почитайте еще, Оленька.
Та медленно покачала головой.
– Нет. Больше не хочу. Да и поздно уже. Мне пора, Георгий Георгиевич.
– Да и нам тоже, – поднялся Геннадий.
Хозяин с досадой хлопнул ладонью по тахте:
– Ну, Костя, ну, погоди! Явился!
Потягивая коньяк и развалившись в кресле, Гнедых насмешливо процитировал:
– Испортил песню, дурак!
Нет, не клеился разговор, когда компания возвращалась от Георгия Георгиевича. Ни первый по-настоящему весенний вечер – с мягким теплом, бодрящим ветром и светло-сизой дымкой, укутавшей Волгу, ни изрядный запас свободного времени, ни выпитый совсем недавно «фирменный» кофе – ничто не действовало. Компания уныло продвигалась по тротуару вдоль трамвайных путей, направляясь по инерции к Олиному дому. Девушка ушла в себя, о чем-то напряженно размышляя, не проявляли обычной веселости и ребята.
Уже на подходе к Олиному дому Геннадий вдруг спросил:
– Оля, а где у него семья?
Девушка изумленно посмотрела на него, словно он подслушал ее тайные мысли. Ответила с неохотой:
– Не знаю. Кажется, в Тбилиси. Они давно уже не живут.
– А где он работает? – не унимался Геннадий.
– И этого не знаю, – уже равнодушно ответила Оля. – На каком-то производстве.
Геннадий нахмурился, и девушка тотчас это заметила.
– Что с вами, Гена? Вам что-нибудь не нравится?
– Да, – решительно сказал Геннадий, – не нравится.
Девушка даже остановилась, с любопытством уставившись на него.
– Что же именно?
– Вы говорите неправду, – отводя глаза, тихо сказал Геннадий. – Вы же звонили ему на работу...
Оля всплеснула руками:
– Господи! С этими начинающими детективами с ума сойти! Что ж, буду с вами разговаривать языком фактов, так у вас полагается? – Она покопалась в сумочке, достала записную книжку. – Ну-ка, посмотрим... так... Орбелиани Г. Г. Вот его домашний телефон, вот служебный. Я просто звоню и прошу Георгия Георгиевича, не интересуясь его титулами. Вам ясно?
Геннадий, улыбнувшись, кивнул. Саша тотчас же поддел приятеля:
– Да-а... Похоже, Геннадий болен подозрительностью в тяжелой форме. Это надолго.
– Излечимо? – заботливо спросила Оля.
– Только оперативным путем. Например, голову за такие штучки оторвать, – высказался Саша.
– Впрочем, раз уж Гену так интересует личность
Георгия Георгиевича, могу добавить: по моим непроверенным данным, он или директор или какой-нибудь другой начальник... Во всяком случае, у него есть секретарша. С весьма милым голоском... – Последнюю фразу девушка выговорила почти враждебно. – Есть еще вопросы, гражданин начальник?
Геннадий поднял руки.
– Сдаюсь, – голосом раскаявшегося грешника взмолился он. – Информация исчерпывающая.
– Стало быть, я могу быть свободной? – с издевкой спросила Оля.
Саша галантно поклонился:
– Увы, можете!
Девушка подала ребятам руку и пошла к дому. Отойдя на несколько шагов, обернулась:
– Понадобятся дополнительные сведения – заходите, – крикнула она. – Могу дать подписку о невыезде.
– Ну, до этого дело еще не дошло, – с наигранной бодростью сказал Геннадий.
Оля махнула рукой и скрылась в подъезде. Геннадий, поглядев ей вслед, сказал с досадой:
– И дернуло же меня... Тоже мне... Обличитель нашелся...
Саша как-то странно поглядел на товарища, прищелкнул языком:
– Да, старик, не– там бдительность проявляешь. Ты мне лучше другое скажи: как тебе понравился голосок соседа?
Геннадий удивленно посмотрел на него, и Саша пояснил:
– Ну, который ломился к Георгию Георгиевичу?
– А почему он мне должен нравиться? Довольно нахальный голос, вот и все.
– Нет, не все, – со значением возразил Саша. – И что нахальный – это не важно. Важно, что знакомый, вот что...
– Знакомый?
– Ага! – Саша встал вдруг в «блатную» позу и довольно удачно скопировал: «Ты, фраер тухлый! Стоишь? А сейчас лежать будешь!»
– Не может быть! – вырвалось у Геннадия.
– Вот тебе и «не может быть»! – покровительственно сказал Саша. – А то пристал к девушке, с кем он живет да где работает. Это-то выяснить – раз плюнуть. А вот зачем тот милый мальчик пожаловал к этому аристократу и что у них может быть общего – вот бы что я хотел узнать. Ух как хотел, прямо спасу нет! – И, полюбовавшись растерянным видом товарища, заключил: – Ну, хватит изображать монумент. Все равно в театр не возьмут.
