355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Эд Макбейн » Золушка (сборник) » Текст книги (страница 1)
Золушка (сборник)
  • Текст добавлен: 29 сентября 2016, 04:11

Текст книги "Золушка (сборник)"


Автор книги: Эд Макбейн



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 40 страниц)

Эд Макбейн

Джек и Фасолька

Элейн Перри


Глава 1

Японские фонарики, развешенные в парке Ка Де'Пед, казалось, только усиливали душно-влажный зной августовской ночи. Огромная гасиенда Ка Де’Пед была музеем искусств Калузы. Она приобрела этот статус, когда Флорида еще принадлежала Испании. В 1927 году там были произведены восстановительные и реставрационные работы, и тогда же изначальное название – Каза Дон Педро – было сокращено до нынешнего Ка Де'Пед. Уроженцы Калузы называют гасиенду просто «Пед», а мой компаньон Фрэнк и вовсе – «Капот».

Вечером восьмого августа в музее был устроен официальный прием в честь художников, постоянно живущих в Калузе. В летние месяцы это означало белые смокинги и черные галстуки для мужчин, длинные платья для женщин. Жена Фрэнка была одета в изящное черное творение художника-модельера с вырезом до талии, являвшим миру то, что Фрэнк гордо именовал «фамильными драгоценностями». Подобно фокуснику перед толпой Леона дерзко выставляла в вырезе платья то одно, то другое из своих рано развившихся сокровищ, не подозревая, по-видимому, как опасно близко она подходила к непристойности.

Фрэнк, как и я, был адвокатом, но, кроме того, он был переселенцем из Нью-Йорка, а ничего хуже этого быть не может. Когда житель Нью-Йорка приезжает в Калифорнию, он в конце концов перестает читать «Нью-Йорк таймс» и после короткого периода ностальгической грусти начинает считать Нью-Йорк «отдаленным Востоком», как если бы это был, к примеру, Китай. Большинство приезжающих во Флориду называют Нью-Йорк (или Чикаго, или Детройт, или Питтсбург, или другое место, откуда они прибыли) «Север», но только не мой компаньон Фрэнк. Нью-Йорк для него это всегда Нью-Йорк, и ничего равного ему в мире нет. Любой другой город, страна или даже континент – лишь слабое отражение того блистающего города, о котором Фрэнк все еще думает как о своем доме. Воскресный номер «Нью-Йорк таймс» обходится ему здесь в два с половиной доллара, но он с радостью отдал бы за него и весь свой месячный заработок. Фрэнк невозможный шовинист, но он хороший адвокат, и мы уже много лет работаем бок о бок. Фрэнк очень милый человек, когда не сравнивает Калузу с большой деревней. А как раз об этом он и разглагольствовал сегодня вечером, стоя рядом с хранителем музея, который, я убежден, не был в восторге, слыша нелестные отзывы о Ка Де'Пед. Я пытался заставить Фрэнка замолчать, когда он добрался до претензий Калузы на культуру, но он сел на своего конька, и остановить его было невозможно.

– Если Калуза была жирным банкиром…

– Была бы, – поправила Леона.

– Была бы жирным банкиром, – сказал Фрэнк и бросил взгляд в вырез платья жены, словно открывая для себя что-то неизвестное, – и если бы все ее писатели, скульпторы и художники были его любовницами, они упаковали бы свое барахлишко и уехали бы куда глаза глядят. Но так как их нигде не ждут, приходится пестовать местные таланты, что служит хоть каким-то оправданием этому городу.

– Фрэнк уроженец Нью-Йорка, – обратилась Леона к Дейл, как будто очевидное нуждалось в объяснении и подтверждении.

Я должен пояснить, что Дейл О'Брайен – это женщина. Многие из тех, кто звонит по телефону в ее контору, спрашивают мистера О'Брайена, полагая, что адвокат, носящий имя Дейл О'Брайен, обязательно должен быть мужчиной. А это женщина, обаятельная женщина, ростом пять футов девять дюймов, с рыжими волосами, которые она предпочитает называть красновато-коричневыми, болотно-зелеными глазами и удивительно пропорциональной фигурой, облаченной сегодня вечером в блестящее зеленое платье под цвет глаз. Правда, сейчас ее глаза выглядели пустыми и скучающими. Возможно, она не в первый раз слышала высказывания Фрэнка, а возможно, была разочарована безвкусным белым вином, которым музей потчевал своих «почетных» художников, или, возможно, жара и влажность подействовали на нее, потому как тропическая погода просто изматывает вас в Калузе в августе.

– Я знаю одного драматурга, – продолжал Фрэнк, – полагаю, Мэтью, ты тоже его знаешь. В расцвете своего творчества он был удостоен награды общества критиков драматургии. Так вот он не мог получить забронированного места на Хелен Готтлиб. Можете представить? Человек, который посещал любой театр Нью-Йорка и занимал места в центре шестого ряда на самом нашумевшем спектакле, здесь не мог пробиться на какое-то устаревшее гастрольное представление. Часто устраивались благотворительные приемы, но никто и не думал второй раз пригласить его выступить. То же относится к художникам. Предположим, Капот решил отдать предпочтение местным художникам и скульпторам. Хорошо! Но в какое время устраивается в их честь необыкновенно щедрый прием? В августе, в понедельник вечером! В августе вы не найдете в городе самой паршивой игуаны! Однако стоит Матервеллу, или Варолу, или кому-нибудь из заезжих прибыть сюда в январе, ему тотчас организуют торжественную встречу. И могу держать пари, что на том приеме не будут подавать теплое белое вино. Знаете, что я думаю об этом? Знаете, почему это действительно так?

– Потому что это не Нью-Йорк, – сказала Леона.

– Да, конечно, это не Нью-Йорк, – подтвердил Фрэнк. – Но дело даже не в этом. Дело в том, что в самой глубине души Калуза знает, что большинство ее художников дилетанты. Здесь ведь как? Вырвите с корнем любой кактус и в песчаной ямке вы непременно увидите самозваного писателя, художника или скульптора. Мой друг говорит, что он боится называть себя здесь драматургом, так как не исключено, что любой дантист, с которым он разговорится на приеме, может сказать вдруг: «Вот здорово. А я тоже драматург!» Этот город имеет наглость называть себя Афинами Флориды, что просто невообразимо с точки зрения окружающего мира.

– Пойдем, Мэтью, – сказала Дейл.

Я взглянул на нее.

– Пожалуйста, – не унималась она.

Ее резкое требование, казалось, вовсе не раздосадовало Фрэнка. Он повернулся к Леоне и продолжал свои сентенции, как будто старался произвести впечатление на новую в городе девушку. Его глаза непрерывно обращались к груди, которую он знал так же хорошо, как свод законов штата Флорида. Мы распрощались, поблагодарили хранителя за прекрасную выставку и пошли туда, где я припарковал «кармэнн-гайа». Дейл была необычно тихой.

– Фрэнк действует тебе на нервы? – спросил я.

– Нет, – ответила она.

«Кармэнн-гайа» по размерам и дизайну, возможно, не самое лучшее средство передвижения для длинноногой женщины в вечернем платье. Дейл ерзала на сиденье позади меня, пытаясь устроиться поудобнее. Кондиционер не работал. Когда я развелся с женой, ей достался «мерседес-бенц» с работающим кондиционером, а мне – «кармэнн-гайа». Она также получила опеку над дочерью, с которой теперь я вижусь только каждый второй уик-энд и на каникулах. Моя дочь обожает Дейл и постоянно спрашивает, когда мы поженимся. Хотя сегодняшние подростки относятся к сексу без предрассудков, им трудно представить себе взрослых, делящих постель без церковного благословения. Постель, которую мы делим с Дейл, на самом деле одна из двух постелей: ее – на Виспер-Кей и моя – на материке, в зависимости от того, в какую сторону дует ветер. Сегодня вечером ветер, кажется, дует с юга; значит, в доме Дейл на заливе будет прохладнее, чем в моем на материке. Я сделал правый поворот на сорок первую федеральную дорогу и немедленно оказался в дорожной пробке, такой грандиозной, которую мог бы придумать только Феллини.

– Проклятье, – выругалась Дейл.

Было странно обнаружить такое большое скопление машин на Тамайами-Трейл в десять часов знойного августовского вечера. В августе кокаинисты и туристы устремлялись на север, где они составляли единое целое. Сейчас им еще рано думать о возвращении. Обычно в это время дороги пусты, рестораны свободны, нет очередей в кинотеатры. Те, кто живет здесь круглый год, как Дейл и я, бывают благодарны передышке, но не забывают о причине тишины и спокойствия: как выразился Фрэнк, даже паршивая игуана не считает Калузу пригодной для жизни в летние месяцы. Вопреки тому, что говорит календарь, лето в Калузе начиналось в начале мая и часто продолжалось еще в октябре. Многие уроженцы Калузы настаивают на том, что эти два месяца чудеснейшие в году, и забывают, что май и октябрь чудесны везде в Соединенных Штатах. Они также, кстати, забывают, что и в мае здесь могут свариться мозги, если не носить шляпу. Но август был просто невыносимым. И все-таки дорожная пробка в августе? Вечером в понедельник?

– Что теперь? – спросила Дейл раздраженно.

С опозданием мне пришло в голову, что она весь вечер была чем-то раздражена. Когда я пришел к ней, она злилась по поводу платья, которое вначале собиралась надеть. После чистки на нем сохранилось пятно. Потом она рассердилась на то, что зеленое платье, которое наконец выбрала и которое сейчас было на ней, слишком ее обтягивало, так что выделялись трусики. Когда я предложил ей совсем отказаться от трусиков – идея, которую в другое время она сочла бы весьма интересной, – она развернулась и убежала в спальню, оставив меня в гостиной дожидаться лучшей участи в течение получаса, после чего появилась в триумфальном великолепии, но жалуясь, что выглядит как фаршированная сосиска. Она казалась раздосадованной тем, что мы едем в Ка Де'Пед, а потом тем, что приходится его покинуть. Теперь, когда я вышел из машины посмотреть, что случилось впереди, она нетерпеливо покачивала блестящей вечерней туфлей-лодочкой.

Затор впереди образовался из-за грузовика с прицепом, который развернулся поперек дороги, врезавшись при этом в два автомобиля. Полицейский, к которому я обратился, сказал, что может пройти больше часа, прежде чем «скорая помощь» и аварийная бригада расчистят дорогу. Он посоветовал мне вернуться в машину и послушать по радио хорошую музыку. Вместо этого Дейл предложила заехать в тупик справа и пройти в кафе, носящее имя «Капитан Блад», о чем яркими буквами оповещала неоновая вывеска прямо над дорогой. Никто из нас не бывал раньше в этой исключительно мокрой дыре, но хорошая порция холодной выпивки – это то, что надо при такой жаре. Следует отметить, что в Калузе мест отдыха, носящих имя того или другого капитана, больше, чем апельсиновых деревьев. Город обращен к Мексиканскому заливу и расположен на берегу бухты Калуза. «Капитан Блад» снаружи походил на любого другого капитана, плывущего по сорок первой дороге. Вблизи главного входа был припаркован синий грузовой пикап. Оранжевый и синий неон мерцал на барабане пулемета, установленного на подставке внутри кафе возле окна.

Внутреннее убранство было точно таким, как и ожидалось. Шпангоуты и канаты, рыболовные сети, красные и зеленые ходовые огни, огромный латунный телеграф машинного отделения сразу за входной дверью. Старик в парусиновой кепке одиноко сидел за стойкой справа. О нашем приходе оповестил звук колокольчика на входной двери, официантка с улыбкой вышла к нам навстречу.

– Вас двое? – спросила она и провела нас в пустое заднее помещение с автоматическим проигрывателем. Здесь было не менее дюжины кабинетов, образованных деревянными скамейками с высокими спинками и полированными столами. Мы расположились в кабинете, самом дальнем от проигрывателя, который орал западную народную песню. Дейл села по одну сторону стола, я по другую. Она заказала джин с тоником, я – «Доэр» со льдом.

Именно сейчас, я думаю, уместно вспомнить, что последний раз я дрался, когда мне было четырнадцать лет. А теперь мне тридцать восемь и я предположительно стал умнее, несомненно крупнее и, возможно, сильнее, чем тогда, когда парень по имени Хэнк из старших классов посоветовал мне держаться подальше от его подружки Банни Капловиц. До тех пор я всегда считал, что имя Хэнк дают исключительным личностям. Так вот Хэнк сказал мне: «Держись подальше от нее, понял?» – или что-то в этом роде. Я ответил Хэнку, что он слабоумное дерьмо. Я помню эти слова ясно и четко. Они вытравлены кислотой на зубных протезах, вставленных мне доктором Мордехаем Симоном в городе Чикаго, где я жил в то время. Не успел я произнести эти памятные слова, как Хэнк ослепил меня ударом в челюсть и выбил коренной зуб. Под наркозом в кабинете доктора Симона я поклялся в вечной преданности полицейскому Ганди, увековеченному для целого поколения в фильме, где он главный герой.

Тогда цель борьбы состояла в защите «своей» территории. Все настоящие мужчины носили джинсы «Калвин Клейн», уважали свободу и смелость, и властелином был сильнейший. Предметом спора в том давнишнем случае была очаровательная подружка Хэнка.

Предметом спора сегодня вечером должна была стать тридцатидвухлетняя женщина по имени Дейл О'Брайен. Я это предчувствовал. Дейл и я – оба рассудительные зрелые юристы, члены суда, присягнувшие законам государства и народу; наши респектабельные родители выложили кругленькую сумму ради наших юридических степеней, и именно на этом поприще нам следовало бы добиваться известности, но по каким-то необъяснимым законам джунглей мы вдруг снова стали: она – «предметом спора», а я – «защитником территории». Это произошло ровно в десять пятьдесят. Я помню, что взглянул на часы, установленные на корабельном штурвале в другом конце комнаты.

Катастрофа предстала перед нами в облике двух молодых ковбоев, в возрасте около двадцати пяти лет, которые неторопливо вышли из подсобной комнаты. На них не было фирмы: джинсы вылиняли, обувь изношена. На обоих ковбойские рубашки с вышивкой на клапанах карманов, маленькие перламутровые пуговицы на клапанах и манжетах. Они носили очень большие шляпы, нависавшие над обожженными солнцем лицами, на шеях косынки, у блондина с усами – голубая, у парня с черной бородой – красная. Встретить заезжего ковбоя в Калузе было делом обычным. Штат Флорида считается скотоводческим, и не нужно уезжать далеко от города, чтобы увидеть ковбоя. Среди главных источников дохода населения скотоводство занимает пятое место после наркотиков, туризма, промышленности и земледелия.

Оба парня выглядели так, будто они дома запросто поднимают на крепкие плечи тысячепудовых быков. Блондин был, по крайней мере, четыре на шесть, с устрашающей массой бицепсов, а другой, чернобородый, был высок, с сильным худым мускулистым телом, какие бывают у тех, кто начал заниматься тяжелым физическим трудом в раннем возрасте, возможно, в каком-нибудь исправительном заведении. Готов держать пари, что у него татуировка на обеих руках. Они прошли к проигрывателю, засыпали в него не меньше сотни долларов мелкой монетой и стали нажимать на все кнопки, которые попадались им на глаза. Комнату заполнила та же западная народная песня, что звучала, когда мы вошли. Дейл закатила глаза и произнесла со вздохом:

– О нет, не нужно снова.

И блондин немедленно отреагировал:

– В чем дело, леди? – Он мог бы получить приз за лучший слух, так как грохот проигрывателя должен был заглушить все, кроме самого громкого крика.

Дейл, естественно, не ответила ему.

Стоя у проигрывателя, улыбаясь, держа теперь руки на бедрах, он вновь спросил:

– Так в чем дело, леди?

И опять она ему не ответила.

Он направился к нашему столу. Его друг с черной бородой все еще стоял у проигрывателя. Дейл (я уже говорил об этом) была одета в длинное зеленое платье, которое плотно ее облегало. Я не помню, решила ли она надеть трусики или нет, но я твердо помню, что бюстгальтера на ней не было. И хоть вырез горловины ее платья никоим образом не мог конкурировать с чрезвычайно глубоким декольте Леоны, тем не менее она была обнажена больше, чем это допустимо в грязном маленьком придорожном кафе. На мне был белый смокинг и черный галстук-бабочка, который я с большим трудом повязал сегодня вечером перед выходом из дома.

Хочу добавить, что до драки у меня были карие глаза, темные волосы и лицо, которое мой компаньон Фрэнк относил к разряду «лисьих» (у него самого, по его же системе, было «свинячье» лицо). Я был ростом ровно шесть футов, весил сто девяносто фунтов и этим влажным вечером был насквозь пропитан выпивкой. После драки мои глаза стали черно-синими, волосы порыжели, по крайней мере в том месте, по которому меня били, а лицо в целом выглядело гораздо более свинским, чем раньше. К тому же я стал ниже ростом.

– Вы не любите музыку, леди? – сказал, ухмыляясь, белозубый голубоглазый блондин.

– Чудесная музыка, – произнесла Дейл, не глядя на него.

– Вам она, кажется, не очень по нраву, – сказал он извиняющимся тоном.

– Она чудесна, – сказала Дейл.

– Эй, Чарли! – обернулся он к проигрывателю. – Леди нравится наша музыка!

Чарли подошел к нам.

– Правда? – Он тоже ухмылялся, его зубы белели на фоне черной бороды. – О, мне очень приятно, мадам. Вы тоже любите музыку? – спросил он с кривой ухмылкой, резко повернувшись ко мне.

Я сразу почувствовал, что они абсолютно пьяны, и решил, что лучше всего и мне выпить пару глотков. Улыбаясь, я сказал:

– Все в порядке, обычная музыка.

– Всего лишь обычная? – Чарли вытаращил глаза. – Он считает, что это всего лишь обычная музыка, Джеф.

– Леди считает ее чудесной, – с обидой откликнулся Джеф.

– Леди права, – сказал я миролюбиво, все еще улыбаясь. – Почему бы вам не пойти к себе за столик и не послушать музыку?

– Вы просите нас уйти? – удивился Чарли.

– Нам хотелось бы побыть одним, если не возражаете.

– Ему хочется побыть одному, – снова ухмыльнулся Чарли.

– Да, я слышал, – усмехнулся Джеф.

– Я не упрекаю его в этом, – промолвил Чарли.

– Его никто не упрекает. – Джеф бросил взгляд на Дейл.

Как взрослый, воспитывающий молодых озорников, – а в мои тридцать восемь лет они мне такими и казались, – я сказал:

– Ребята, ведите себя прилично, вернитесь к своему столику.

Тотчас стало ясно, что именно этого и не следовало говорить. В тот же миг улыбки исчезли с лиц обоих. Джеф оперся о стол и наклонился ко мне. Кусок картофельного чипса застрял в его белых усах, от него несло алкоголем.

– У нас нет столика, – сказал он.

– Мы стояли за стойкой в баре, – пояснил Чарли.

– Ну, тогда вернитесь в бар, – предложил я.

– Нам нравится здесь.

– Ну ладно, давайте без проблем. Моя подруга и я…

– У кого проблемы? – спросил Чарли. – Джеф, у тебя есть проблемы?

– Вовсе нет, – откликнулся Джеф. – Может, у мистера в шутовском наряде есть проблемы?

– Ты говоришь о сеньоре в вечернем костюме? – издевался Чарли.

Дейл вздохнула.

– Пойдем, Мэтью. – Она встала.

– Сядьте, леди. – Чарли положил руки ей на плечи.

Дейл тут же их сбросила, ее глаза вспыхнули.

– Пойдем, – повторила она.

– Это вы мне, леди? – осведомился Джеф. – Куда желаете пойти?

– Пойдем, куда вы пожелаете, – добавил Чарли.

– Мэтью… – произнесла Дейл.

– Мэтью сейчас не хочет идти, – заявил Чарли, – не правда ли, Мэтью? Мэтью наслаждается беседой.

– Мэтью любит поговорить.

– Мэтью великий болтун.

– Ладно, ребята, довольно, – строго объявил я.

– Довольно – чего? – поинтересовался Чарли.

– Леди сказала, что ей нравится эта музыка, Мэтью сказал, что довольно.

– Как прогулка? – Чарли был доволен своей шуткой и горел желанием повторить ее еще раз. – Хорошо прогулялись?

– Какая музыка звучала на прогулке?

– Вы много танцевали?

– Разрешите пригласить вас на танец, леди? – галантно предложил Джеф.

– Разрешите вызвать полицию, – резанул я.

– Пока вы будете ходить к телефону, мы с леди потанцуем.

Джеф схватил Дейл за запястье и потащил из кабинета. Чарли посторонился, давая им пройти. Я хотел подняться, но Чарли с его мускулатурой штангиста легонько ударил меня наотмашь и усадил на деревянную скамейку с высокой спинкой. Я подумал: это не наяву. Это не может быть наяву. Неожиданная встреча с двумя белыми батраками-ковбоями в маленьком захудалом кафе была столь же нереальна, как охота на слонов в черной Африке. Но тем не менее Джеф, парень с куском картофельного чипса в усах, тащил Дейл на танцевальную площадку у проигрывателя. Дейл обзывала его сукиным сыном и старалась освободиться от его ручищ, Чарли – чернобородый штангист – стоял спиной ко мне и к кабинету, развязно держа руки на бедрах, и закатывался от смеха.

Наконец я очнулся: нет, это наяву. Оттолкнув Чарли, я выскочил из кабинета и попытался добраться туда, где Джеф, этот танцующий громила, гладил здоровенной ручищей спину Дейл. Дейл пронзительно визжала и пыталась вырваться. В это время Чарли как молотком ударил меня по затылку сцепленными вместе руками.

Я качнулся вперед, раскинув руки, выпучив глаза и раскрыв рот. Когда я, пошатываясь, дошел до Джефа, он только на мгновенье оторвал свою руку от Дейл и метко ударил меня кулаком в лицо. Мне хотелось бы думать, что в последующей короткой драке я нанес хотя бы один стоящий удар, но этого не было. Когда я очутился на полу, то увидел, как Дейл подняла ногу и сняла блестящую туфлю-лодочку. Она целилась в голову Чарли, но он просто отвел ее руку и затем, решив, что так будет по-джентльменски, ударил ее изо всей силы кулаком в грудь. Дейл пронзительно визжала, когда они поволокли меня в кабинет и начали колотить головой об стол. Официантка тоже кричала, прибежал бармен и тоже завопил. Кто-то, кажется старик в парусиновой кепке, кинулся к висящему на стене телефону.

Когда наконец прибыла полиция Калузы, я вытирал затылок носовым платком с монограммой «М. Х.», а Чарли и Джеф были уже далеко. Я сказал полицейскому, что не знаю, как их зовут, и что только видел у входа синий пикап, но не обратил внимания ни на марку, ни на номер. Я также сказал, что лично знаком с детективом Морисом Блумом из департамента полиции Калузы, но полицейский, кажется, не обратил никакого внимания на эту информацию. Бармен предложил вызвать «скорую помощь», я отказался:

– Нет, «скорая» не нужна.

Полицейский настаивал, чтобы я отправился в больницу, и Дейл сказала, что отвезет меня к Добрым Самаритянам. Кто-то еще, вроде бы старик в кепке, заметил, что мой великолепный белый смокинг весь в крови. Последнее, что я слышал перед тем, как покинуть место происшествия, были слова официантки:

– Всего наилучшего!

Полагаю, ее слова относились к завтрашнему дню, потому что сегодняшняя ночь еще не кончилась и худшее было впереди.

Молодой врач в приемной больницы Добрых Самаритян потратил целый час, чтобы смазать мне все раны, наложить швы и еще раз убедиться, что у меня ничего не сломано. Дейл и я покинули больницу около полуночи. Она задрала платье до колен, села за руль, завела машину, и мы выехали на сорок первую автомагистраль, теперь абсолютно пустую. Мы сидели рядом в полной тишине, и я чувствовал себя неполноценным, дубиной, маменькиным сынком. Мальчишка, выросший в Иллинойсе на диких негритянских улицах Чикаго, не должен плакать, а я чувствовал, что у меня глаза на мокром месте. Голова болела, рот болел, и я был только благодарен судьбе, что на этот раз мне не выбили зубы. Все время кружились мысли о смерти. Хотелось сказать: «Прости меня», – но я не знал, у кого и за что просить прощения. Разве я виноват, что, будучи цивилизованным человеком, вынужден жить в мире, населенном дикими варварами, что не ношу смертоносного оружия, как многие в Америке, и что я не чемпион мира по тяжелой атлетике?

В детстве, когда тетя Нора говорила моей матери что-нибудь гадкое, та отвечала: «Прости меня за то, что я живу». Должен ли я просить прощения за то, что живу? Что было бы, если бы все произошло наоборот? Если бы я вытер пол теми двумя бандитами? Чувствовал бы я себя лучше, чем сейчас, когда сижу здесь в полной тишине, бередя свои раны, а женщина везет меня домой? Как быть? Дейл привезла меня домой совсем по другой причине, чем я думал. Но разве теперь это важно?

Они действительно выбили меня из колеи, эти ублюдки.

Мне хотелось убить их.

Мы миновали «Мартина Луи» и проехали мимо красного кирпичного здания высшей школы Калузы, затем Дейл повернула на зеленый свет на Парсонс и мы направились в глубь материка к моему дому. Мы все еще не сказали друг другу ни слова. Думаю, что Дейл тоже считала меня неполноценным, каким считал себя я сам. Я запомнил, как она сдернула блестящую туфлю на высоком каблуке и прицелилась в голову Чарли. Видимо, я должен был тоже вооружиться, разбив пивную бутылку, схватить нож и всадить его прямо в шею противника, но я не знал, как это делается.

Дейл свернула в подъездную аллею.

– Она на козырьке, – произнес я.

– Что?

– Защелка.

– Что это такое?

– Это то, с помощью чего открываются ворота в гараж.

– А…

Дейл пошарила, нажала кнопки сначала не в том порядке, затем наоборот, – и ворота гаража открылись. Она завела автомобиль в гараж, выключила двигатель и сунула мне в руку ключи. Я вышел, отпер дверь, ведущую на кухню, и включил свет.

– Мне нужно выпить, – сказала она.

– Мне тоже.

– Я приготовлю. – Она говорила с такой интонацией, что это безобидное замечание задело, мое мужское достоинство.

– Сукины сыны, – попробовал оправдаться я.

– Да.

– Таких любят.

– Да, – подтвердила Дейл.

Она протянула мне мой «Доэр» со льдом, а сама стала пить джин с тоником, как раз такой, как заказала у «Капитана Блада» перед тем, как все это закрутилось.

– Будь здоров.

– Будь здорова.

Я поднялся, чтобы включить свет в бассейне, казавшемся в темноте ярко-синим.

– Хочешь искупаться? – спросил я.

– Нет.

– Хочешь сразу в постель?

– Нет. – В тот момент я не почувствовал ничего угрожающего в ее ответе. Наоборот, я подумал, что она хочет покончить с выпивкой. Мы собирались поехать к ней, прежде чем дорожная пробка, мягко говоря, изменила наши планы. Я не спросил, почему из больницы она поехала прямо сюда. Наверное, она считала, что побежденному гладиатору нужен покой в собственной постели. Кроме того, мой дом ближе, а мы оба были потрясены произошедшим. Подразумевалось, что она проведет ночь здесь со мной, как она проводила до того много других ночей. «У тебя или у меня?» – ничего не значащий вопрос, когда дело касалось нас обоих.

– Мэтью, я хочу тебе кое-что сказать.

Вот оно, подумал я.

– Я знаю, мерзко, когда мужчина не может защитить…

– Не будь смешным, – сразу перебила она. – Надеюсь, ты не думаешь, что меня восхищает такой тип «настоящих» мужчин? Боже!

– Тогда… что?..

– Может быть, сейчас неподходящее время.

– Может быть. Может, отложим до утра?

Я уставился на нее. Ее глаза избегали встречаться с моими, как будто я был Джефом из «Капитана Блада», спрашивающим, как ей нравится музыка.

– Что это значит? – встревожился я.

Она не спешила с ответом.

– Дейл? В чем дело?

– Я хочу положить этому конец.

…Такси не приходило до половины третьего, хотя мы повторяли вызов много раз. Когда водитель просигналил снаружи, она подошла к входной двери, открыла ее, помахала рукой, потом поцеловала меня. В щеку. Я тупо наблюдал, как она бежала по дорожке, видел ее стройные ноги, когда она подобрала свое длинное платье, чтобы сесть на заднее сиденье. Слышал, как отъехало такси. Дейл не оглянулась. Я продолжал стоять на пороге, пока звук двигателя не затих во влажном ночном воздухе.

Я вернулся в гостиную и смешал себе очень крепкий сухой мартини. И не стал класть в него маслины. Как только покончил с первым, смешал еще один. Я потягивал выпивку, сидя в пустой гостиной и глядя на светящийся снаружи бассейн, мысленно повторяя все, что узнал от Дейл. Во-первых, она сказала, что встретила другого. Тогда я спросил, как она могла встретить кого-то еще, если мы виделись с ней почти каждый вечер всю неделю.

– Не каждый вечер, – проронила она.

Я спросил, где она нашла этого типа. Я не мог заставить себя называть своего соперника человеком. Он был для меня кем-то, кого она встретила, с кем виделась в те вечера, когда не встречалась со мной. Она сказала, что познакомилась с ним у себя в конторе, у «Блэкстоуна, Хариса, Герштейна, Гарфилда и Полока», и произнесла название адвокатской фирмы тоном телефонного автоответчика. Он был клиентом, а она вела его дело. Ему сорок два года, он недавно овдовел. Она сказала, что он просил ее выйти за него замуж и она дала согласие.

Я спросил, как долго это продолжается. Задавая этот вопрос, я чувствовал себя тупым бревном и обманутым мужем. Она ответила, что это длится месяц. Я отпустил несколько язвительных замечаний по поводу того, что он шустрый, деловой или что-то в этом роде. Я еще не знал имени этого парня, а Дейл не называла его.

– Как его зовут?

Она ответила, что это не имеет значения. Важно, что она любит его и хочет выйти за него замуж. Встречаясь со мной, она поступает подло по отношению к нему. Я рассердился, сказал какую-то грубость, извинился, потом добавил, что жизнь между двумя постелями может заставить любую женщину чувствовать себя подлой, – и снова извинился. А она посмотрела на меня немного грустными болотно-зелеными глазами и произнесла что-то вроде:

– Да, это так, Мэтью.

Потом я говорил, что мы не можем сразу покончить с тем, что продолжалось так долго, что, если ей нужно выйти замуж, почему она не сказала мне об этом? Я тотчас женюсь на ней, если это то, чего ей хочется.

– Да, это то, чего я хочу. – И добавила так же грубо, как я минуту назад: – Но я хочу выйти замуж не за тебя.

Мы просидели в молчании, казалось, очень долго, а затем я попросил ее объяснить, что я делал не так. Я, наверное, все еще думая о своем фиаско в стычке с двумя бандитами у «Капитана Блада», думал, что, если бы там я вел себя по-мужски, этого могло бы не случиться. Я бы не сидел сейчас в гостиной с кондиционером, и женщина не говорила бы, что больше не нуждается во мне, в то время как за окном под покровом беззвездной ночи плещется искрящийся голубой бассейн. Дейл сказала, что ничего неправильного не было, просто она не влюблена в меня. Я прервал ее:

– Я думал, ты любишь меня.

И она ответила спокойно и твердо:

– Я никогда не говорила тебе этого, Мэтью.

И это было абсолютной правдой.

Мы никогда не произносили слов «я люблю тебя».

Теперь, как оказалось, это было серьезным просчетом, поэтому я сказал, что думал, она знает о моей любви и любит меня, иначе что нас связывало в течение последних семнадцати – восемнадцати месяцев? Ведь это достаточно долгое время? Дейл ответила, что все у нас держалось на сексе. Я отрицал это, но она повторила:

– На сексе.

И затем погрузилась в мечты о новом мужчине, которого она встретила и имени которого я не знал до сих пор. Описывая мне его достоинства и недостатки, она явно видела его влюбленными глазами. Он просил ее выйти за него замуж, и она приняла его предложение. И это все.

Я прибег к неуклюжей мужской тактике – хотел затащить женщину в постель. Если я буду обнимать ее, целовать, ласкать, она поймет, от чего отказывается. Я напомнил ей, как хорошо мы проводили время, какими страстными мы были. Неужели она не помнит те первые ночи у нее на Виспер-Кей, да и все другие ночи? А Мехико и те несколько исступленных дней, которые мы провели там, – неужели все это теперь ничего для нее не значит? Она довольно долго молчала, а потом произнесла:


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю