Текст книги "Сады диссидентов"

Автор книги: Джонатан Летем

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 31 страниц)

Так рубаха-парень стал певцом протеста. “Злободневный Томми” – еще долго подначивали его Питер и Рай. Но, сколько бы братья ни дразнились, они и сами видели, какие освежающие перемены вдохнул в их группу Томми. После того, как его стихи впервые появились на плакатах, отпечатанных на мимеографе, а Гоганы начали устраивать бенефисы в пользу разных движений, они постепенно переметнулись от прежней публики – от заплесневелых хренов моржовых, перебежчиков из лагеря бибопа, от падких на туристические ловушки простаков из кафе “Бизар”, – к идеалистам, сочувствующим, участникам сидячих забастовок, которые держались подальше от всяких “Вулвортсов” с режимом сегрегации, к голубоглазым девушкам, сохших по Джону Гленну и по сенатору Кеннеди. Они, эти девушки, приходили послушать, как Томми поет “Ботинок Хрущева”, “Бойня в Шарпвиле” и “Голос Гари движет блюзом”. Вот так, с некоторым запозданием, Томми, ощутивший потребность сделаться золотым мальчиком, прежде чем на него прольется золотой дождь, приобщился к тем радостям, которые когда-то сулил ему Рай. Томми приударил за девушками. Томми разбил не одно девичье сердце. Томми поддался на уговоры девушки по имени Лора Салливан и позволил ей собственноручно и довольно искусно подстричь и сбрить его дурацкие бакенбарды. Когда же он увидел в зеркале собственную миловидную физиономию, то через двадцать четыре часа порвал с Лорой Салливан. Подобной глупостью непременно хвастался бы Рай, но Томми никогда не переставал корить себя за такой идиотский поступок.

Целый год, наверное, Злободневный Томми купался вот так в лучах славы, а потом у него перестали с прежней легкостью сочиняться песни “с рыбной начинкой”. Вскоре Томми оттеснили другие американские голоса – песенники, смело бравшиеся за тот материал, которого он отваживался касаться лишь вскользь, люди, которым никогда бы не пришло в голову фотографироваться в парчовом жилете (сами они позировали в суровых овчинных куртках, щурясь на городской горизонт откуда-нибудь с крыши), люди, в чьем присутствии Томми, хотя сам наверняка был старше, от смущения и досады терял дар речи и чувствовал себя младшим братом – каким, по сути, он и являлся.

Видимо, от избытка благодарности за сам факт своего присутствия там, Томми не мог удержаться от улыбки и радостных возгласов со сцены, как и положено одному из “Братьев Гоган”, – даже если в его песне говорилось, например, о голоде из-за картофельного неурожая, о прорвавшейся плотине или об электрическом стуле. А еще – как выразилась бы его мамочка, из уважения и в память о своей бытности каменщиком, он по-прежнему носил галстук, чувствуя, что для настоящего рабочего было бы просто стыдобой выступать на сцене в рабочей одежде.

А вот новые певцы, которые продолжали появляться, явно не испытывали подобных угрызений. Не важно, откуда бы они сами ни взялись, кем бы ни были раньше, – они всегда напяливали кепку и напускали на себя хмурый вид.

Это были очень нахальные типы.

Томми даже призадумался: не сочинить ли себе какой-то новый сценический наряд, а к нему в придачу – и новую манеру поведения?

Потом Томми показалось, что все пошло наперекосяк после его хамского поступка, когда он из тщеславия бросил Лору Салливан, и ему захотелось (а может, просто померещилось, что хочется) ее разыскать – и он даже взялся пролистывать “пингвиновское” издание Уильяма Блейка, где вроде бы когда-то записал ее номер телефона. Девушка была из Огайо – и ходили слухи, что она снова туда уехала.

“Бакенбарды сыплются на пол”

“Я придержал дверь – и вошел Фил Оукс”

“Я тоже хотел увидеть Вуди на смертном одре (а попал в Бронкс)”

Однако полировать личные мифы, вспоминать брошенных девушек, грустить об оставленных позади перепутьях – все это были тупики, издержки творческого кризиса. Сидя в номере гостиницы “Челси”, Томми Гоган закурил очередную сигарету – последнюю. Теперь ему придется выходить за новой пачкой на ночную улицу – потому что давно уже наступила ночь. Он честно признался самому себе, что Лора Салливан нагоняла на него скуку. А из воспоминаний о девушке, которая вызывала скуку, никакой песни не сделаешь. Та жизнь, если поглядеть правде в лицо, тоже оказалась очередной фальшивкой – пробным прогоном, репетицией, цель которой сводилась к поиску подходящего сценического образа. Тот спотыкливый, иногда великолепный, период, пока Томми еще ходил в парче и спал на выдвижной постели Питера, та пора, когда он уже нашел свой протестный голос, но еще оставался младшим братом, целиком и безропотно находившимся под каблуком не только у Питера и Рая, но и – в скором времени – у Фила и Бобби, – это был как бы черновой кусок жизни. Томми только и делал тогда, что примерял на себя разные позы и личины, искренне подделывал искренность и страстно разыгрывал страсти, – и все это, похоже, служило лишь преамбулой к тому дню, когда он встретил Мирьям Циммер, и вот она-то полностью перевернула и преобразила всю его жизнь.

* * *

Это случилось в одно знаменитое зимнее утро, в феврале 1960-го, когда в знаменитую метель с воющим ветром он предпринял путешествие в Корона-парк в компании знаменитого молодого белого блюзмена, чтобы нанести визит знаменитому старому черному блюзмену, к тому же посвященному в духовный сан, – так что, как шутили они с Мирьям Циммер до конца жизни, им следовало бы, пожалуй, попросить преподобного поженить их тогда же, не мешкая. Будоражащая слава всего этого сразу – и Дейва Ван Ронка, и преподобного Гари Дэвиса, и слава той метели (еще несколько дней газеты пестрели фотографиями сугробов, выбившихся из сил снегоуборочных машин, заваленных снегом входов в метро, а также лыжников в Центральном парке) – стала неотъемлемой частью того безумного, похожего на сон действа, которое происходило в тот день и в несколько последующих. Она слилась с другой славой – той, что рождается в четырех стенах, когда двое влюбленных открывают друг друга. Он не уставал спрашивать себя (и никогда не находил внятного ответа), с какой стати он потащился тогда в пургу с Ван Ронком в его арендованном “Нэш-рамблере”, чтобы посидеть у ног Гари Дэвиса и посмотреть, как тот учит пальцевой технике игры на акустической гитаре на примере своей песни “Наркодилер”, при том что – как шутили – сам он перебирает струны пальцами так, будто вместо правой руки у него нога, причем нога утиная, перепончатая. С какой стати он поборол в себе то, что, как впоследствии объяснила ему Мирьям, являлось “классическим случаем районофобии”, и предпринял экспедицию в Куинс. Томми лишь догадывался, что, скорее всего, они с Питером препирались, как обычно, и ему срочно понадобился предлог смыться куда-нибудь из лофта на Бауэри, – вот тогда-то он случайно и встретил Ван Ронка. Как знать, может быть, Ван Ронк тогда и слышать не слышал о Томми? Но, как бы то ни было, старый фолки, любивший окружать себя толпами, взял с собой Томми. Со временем Томми осознал, что было что-то угодливое в его тогдашнем “ученичестве” – какая-то чуть ли не собачья преданность, заставлявшая его увязываться за Бобом Гибсоном или Фредом Нилом то в магазин за продуктами, то в туалет, – в общем, в самые непривлекательные места. Впрочем, визит к преподобному – совсем другое дело, поездка с налетом романтики. И если ему еще суждено сочинять песни, то такой день просто обязан был послужить источником вдохновения.

Мирьям сидела за столом, рядом с женой преподобного. Сам дом был крошечный, затерявшийся в предместье среди других крошечных домов, стоявших на кособоких улицах, а снегу нападало уже столько, что, казалось, он собрался все под собой похоронить. Они еле втиснулись в отведенное для парковки место, и то пришлось расчищать сугробы крышками от мусорных баков. А потом сразу ринулись в дом – отогревать замерзшие руки. Гари Дэвис восседал в кресле в торжественной позе, будто деревянное изваяние, если не считать бегающих по струнам пальцев и притопывания правым башмаком. На нем были черные очки, потому что к тому времени он уже ослеп и, скорее всего, носил черные очки всегда – и на улице, и в помещении.

Это было поистине чудесно – перенестись сюда, в святилище тепла и кофейного аромата, в такую неожиданную даль от Манхэттена, да еще в такой день, когда границы между днем и ночью, между тротуаром и мостовой, между крышами и небом размылись, утонув в белизне. Это потрясло Томми – вечного моряка, боявшегося потерять из виду сушу, изгнанника, но не скитальца, угодившего, как мышь, в лабиринт Гринич-Виллиджа, но даже не искавшего выхода оттуда. Мирьям сидела за столом на кухне вместе с женой преподобного и еще двумя негритянками – да, Томми был абсолютно уверен, что там, на кухне, находились еще две негритянки, одетые как молодые копии самой “миссэс Анни”, как ее представили. Может быть, дочки? Оказалось, что их опередил другой белый гость: он сидел на диване в кабинете, причем с собственной гитарой, напротив преподобного. Томми узнал его – это был Барри Корнфельд, который вроде бы играл на банджо, насколько помнил Томми. Томми неприятно кольнуло это – он почувствовал себя лишним оттого, что слишком поздно попал сюда, в комнату преподобного, да и в жизни оказался опоздавшим. И лишь потом он увидел Мирьям и сразу же ревниво заподозрил, что Корнфельд, возможно, ее любовник. Она не стала сразу же вставать, а просто по-дружески весело помахала Ван Ронку, который топал ногами в прихожей, чтобы стряхнуть снег, и непринужденно поприветствовала его, как, бывает, здороваются приятели с двух разных платформ метро на станции “Вест-Форт-стрит”.

Корнфельд не был ее любовником. Или – уже не был. Томми никогда не приставал к Мирьям с расспросами о ее прежних связях, особенно – с кем-нибудь из певцов или гитаристов. Ей было тогда двадцать лет (ну, почти двадцать, как она позднее поправилась), она постоянно торчала на Макдугал-стрит и всегда таскала с собой в сумочке колпачок – пока не сделалась одной из первых покупательниц противозачаточных таблеток. Что бы ни происходило в ее жизни раньше, она в одно мгновенье позабыла все это, как и он, – ну, а если не позабыла, то он не желал ничего об этом знать.

Вскоре он узнал от нее же самой, что она – наперсница Фила Оукса и Мэри Трэверс, а еще – что она работает в магазине “Конрад” на углу Макдугал и Третьей улицы: собственноручно прокалывает клиентам уши английской булавкой, а потом по очереди прикладывает кубик льда к мочкам. (Чтобы увидеть Мирьям во второй раз, Томми пришлось пойти прямо туда, в ювелирный магазин, потому что он не взял у нее номер телефона.) Еще он услышал о Розе, красной “мэрше” Саннисайда, и о шпионе Альберте. Но сейчас ему хотелось вновь воскресить то мгновенье, когда она впервые вошла в гостиную.

Преподобный демонстрировал медленную аранжировку Sportin’ Life Blues, чтобы молодые успевали за ним.

Кто-то неловко поставил Томми на колени блюдце с кусочком свежего пирога с кофейными крошками.

Звуки гитарных струн поднимались к запотевшим окнам, вылетали наружу и взлетали к холодному небу.

Если бы он мог удержать то мгновенье, когда она поднялась из-за стола с женой преподобного и вошла в комнату, где сидели мужчины. Остановить то мгновенье – и попытаться увидеть ее лицо таким, каким увидел его тогда, впервые. Вспомнить, как же это было – когда он поглядел ей в глаза еще до того, как она заговорила.

* * *

Но не успел он насмотреться на Мирьям, как она и сама надела солнцезащитные очки – темные “Вэйфэреры”. Очень благоразумно – как спасение от слепящей белой метели. А значит, глядя на Мирьям, можно было видеть только пухлые снежинки, налипавшие на эти черные ветрозащитные стекла под буйными, иссиня-черными непокрытыми волосами. На волосах же, небрежно перехваченных широкой перламутровой заколкой, на самом верху, в недосягаемости от телесного тепла, наросла целая шапка снега, да и на плечи и грудь поверх грубого, тяжелого клетчатого пальто тоже налипли нетающие комки. Из-под пальто виднелись только ноги в черных чулках – юбка была короче пальто. Ей надоел урок игры на гитаре (как надоел он и Томми – преподобный продолжал сотни раз отрабатывать одни и те же переходы с Ван Ронком и Корнфельдом, а Томми явился сюда без гитары и потому приуныл, хотя, наверное, он приуныл бы еще больше, если бы сам попытался угнаться за движениями пальцев старого мастера), и она отпросилась у миссис Анни и у мужчин, сказав, что надземка еще должна работать, и дорогу она знает, но, может быть, Томми проводит ее, если не трудно? Конечно, не трудно, отозвался Томми.

И они с Мирьям зашагали, спотыкаясь, по заваленным снегом тротуарам, а небо заслонял сплошной хоровод бешено пляшущих снежинок, которые налетали на них – и сразу же таяли на теплых щеках, на языке, на руках и на узоре ее пальто. Мирьям уже наговорила столько, что у Томми голова кругом шла, он не мог нащупать почву под ногами. Не успел он и рта раскрыть, как она уже сказала:

– Да, я знаю, кто ты. Я видела, как ты поешь.

Разве они раньше где-то встречались? Ему казалось, что вряд ли, хотя, может быть, он просто забыл ее в каком-то приступе сценического головокружения, какие обычно находили на него в обществе братьев. Да нет, пожалуй, не встречались. Но она его знала. А теперь он узнал ее. Мирьям Циммер.

Она сказала:

– Я знаю, кто ты.

Как будто просто знать имя Томми Гогана – значит обладать знанием о конкретном человеке, носящем это имя. Он и сам-то о себе ничего не знал.

Ну, а она повела себя так, словно именно так все и обстоит, – и оказалась в итоге права.

И началось это в тот знаменитый день в снегопад, когда она потащила его к нему же домой – в лофт Питера, и они вместе покурили травы, а потом сварили кофе для бродяг, и Мирьям объяснила ему, почему Бауэри называется Бауэри.

Поезд еле тащился по рельсам с налипшим на них снегом, и в их вагоне было почти пусто, хотя проносившиеся мимо встречные поезда чуть не лопались от рабочих, испугавшихся снегопада и в панике в три часа дня покидавших Манхэттен, пока не поздно. Можно было подумать, что на Манхэттен упала водородная бомба, и одни только дураки способны ехать в ту сторону, куда ехали Томми и Мирьям. А когда поезд въехал в тоннель, то горизонт пропал, и белизна сменилась чернотой, а Мирьям все равно не снимала темных очков, так что Томми подумал, что уже никогда не увидит больше ее глаз.

* * *

Томми и раньше курил марихуану – два или три раза, и тогда никакого откровения не произошло, не то что сегодня. Впрочем, что считать курицей, а что яйцом в этот день откровений? Как бы защищаясь от нападения, он схватился за “Сильвертон”, чтобы гитарные аккорды пришли на помощь его заплетающемуся языку, пускай его пальцам было и не угнаться за пальцами преподобного. Слава богу, Питера дома не было, и, где он, неизвестно. Тьма обступила их почти сразу, как только они поднялись сюда, но они зажгли только свечи. Мирьям поставила сушиться на гремящую батарею отопления ботинки Томми и свои, а потом подошла к шкафам, обнаружила там бутылку красного вина, откупорила ее, вынула два стакана для сока и наполнила вином до половины. Потом вдруг из ее сумочки появился косяк – будто она заранее все продумала, будто спланировала этот увод, это, можно сказать, похищение. Она раскурила косяк от свечи. Они уже успели один раз поцеловаться (а все остальное еще не начиналось, но обещалось) – по дороге от метро, засыпанной снегом, и непонятно даже, кто стал инициатором, потому что они все время сталкивались ногами, утопавшими в месиве. Но пока еще ни разу – здесь, в помещении, где диван, кресло, тело мужчины без пальто, и тело женщины без пальто, разделявший их стол, дверь – чтобы можно было выйти или войти. Все эти элементы задавали четкие и мучительные расстояния в пространстве, где следовало двигаться безошибочно – или вовсе застыть в неподвижности. У Томми как будто кожа гудела от ощущения риска, он стал сверхчувствителен к присутствию Мирьям, внутри него с покалыванием, как от газировки, закипали до сих пор дремавшие жизненные силы, и он с тайным ужасом ждал, когда же наступит час какого-то финала.

– Вот первая песня, какую я сочинил, – объявил он и принялся бренчать начальные аккорды “Линчевания в Перл-Ривер”.

Томми надеялся убедиться, что эта невероятная еврейка в самом деле испытывает к нему интерес, а потому решил, отбежав чуть-чуть назад, предъявить ей хоть какой-нибудь образ самого себя – как личности, независимой от “Братьев Гоган”. Хоть она явно и фанатка, вела она себя совсем иначе, чем те, которых он видел раньше. Да к тому же сейчас, в состоянии эйфории от марихуаны, ему самому очень захотелось услышать эту песню, где был зашифрован вызов, брошенный его братьям. Он ведь даже не успел ощутить вкус этого вызова – так быстро его осадили. И вот, покончив с настройкой инструмента, он пропел всю песню от начала до конца, вложив в нее максимум чувств.

– Значит, это – самая первая?

– Да… да.

– Тогда спой мне следующую – вторую.

Мирьям подалась вперед, не желая пропустить ни единой ноты. А ему – как раз наоборот – почти хотелось, чтобы она что-то пропустила, а то и вовсе отвернулась. Она уже сняла темные очки – ну, а Томми не смог даже посмотреть ей прямо в глаза. Раньше ее внимание казалось ему чем-то вроде волшебной бутылки, в горлышко которой он надеялся проскользнуть – и там уже расправиться во всю свою ширь, или чем-то вроде макета корабля, на котором паруса пока свернуты – но со временем, поднявшись, заполонят собой все вокруг. И что же теперь? Он ощутил себя светлячком, который жужжит внутри бутылки и ждет, что его вот-вот проглотят, но он все равно бьется о равнодушное стекло и издает слабое свечение, чтобы окончательно не потеряться.

Разве после забитого косяка она не должна стать рассеянной? А вот не стала. Мир плотно обступал их, за ними наблюдал глаз снежной бури, а за окнами расстилалась кромешная темнота. Томми уже перестал ожидать, что Питер вернется с минуты на минуту, и был абсолютно уверен, что брат прочно обосновался или в баре “Максорлиз”, или в “Шпоре”, а ночь наверняка проведет где-нибудь на скамейке (или даже под скамейкой). Как, разве Томми забыл о выступлении?! Эта новая мысль, – хотя и казалась невероятной, – остудила его и напугала. А потом он подумал, что в такую метель все представления просто отменятся. Всякий раз, как Томми переставал играть, Мирьям Циммер начинала говорить, а он одновременно впитывал ее слова – и не слышал абсолютно ничего, потому что все заглушало его собственное внутреннее бормотанье – то тщеславное, то укоризненное, то насмешливое. Вот почему так трудно разглядеть другого человека: сам же все время и встаешь на пути. А раскрыться перед другим, как сейчас раскрывался Томми, значило увязнуть в трясине саморазглядывания.

– Знаешь, для ирландца ты жутко много поешь о черных.

Он только что не спеша исполнил “Бойню в Шарпвиле”. Этот импровизированный концерт начинал, пожалуй, походить на какое-то конкурсное прослушивание, и он уже почти исчерпал запасы своего небольшого репертуара. Если замечание Мирьям и было провокационным, то выражение ее лица нисколько на это не намекало. Томми даже не знал, как ей ответить, – да еще на ее же языке. А другого языка у него не было.

– Я, кажется, тебя смутила? Лучше было сказать “о неграх”?

– Да, я и правда много о них пою, – выкрутился он. – Может, просто чтобы позлить Рая.

– Южная Африка, Гаити, Миссисипи… Черт возьми, Том, да разве ты там бывал – хоть где-нибудь?

– Что ж – мне нечем ответить на эти обвинения. И не от тебя первой их слышу. Да, когда я сочиняю, то просто краду газетные заголовки.

– А ты съезди на Юг. Говорят, сильно впечатляет.

– Да я и сам об этом думал. Вот только вокальные трио там не слишком-то востребованы.

– Съезди сам, без братьев.

– А, стоит, наверное. Только Питер не дает нам сидеть без дела. Мы выступаем почти без перерывов.

– Тут голосов не хватает, Том.

– Не хватает… где?

– В песнях.

В ее словах не слышалось ни порицания, ни нежности: они просто упали ровно и неопровержимо, будто кирпич, положенный в нужное место. Пожалуй, до этой минуты его песни никто по-настоящему и не слушал – даже он сам. Мать называла его Томасом, отец – сыном, братья – Томми. Никто никогда не называл его Томом.

– А у нас ведь тут есть свои черные – свои негры, – сказала Мирьям. – Достаточно по лестнице спуститься.

Чтобы попасть сюда, в квартиру Питера, волей-неволей пришлось кое-где обходить, а кое-где и переступать через сгорбленных людей, которые, укрываясь от метели, расселись на пороге и на ступеньках. Эти люди, которыми кишела Бауэри, были черными по определению (и тут Томми решил, что теперь тоже, вслед за Мирьям, станет употреблять это слово вместо другого) – совершенно независимо от цвета кожи. Они делались черными от порицающих взглядов прохожих, от жалких грязных лохмотьев, от уличных теней. Томми всегда, когда можно, отводил глаза, старался не видеть их.

Теперь он наконец решился рассмотреть Мирьям, пробившись сквозь кордон ее слепящей притягательности – сквозь заслон ее украшений и ауры, всех этих браслетов, позвякивающих на руке, битнической юбки в складку из шотландки с тонкой водолазкой, вороньего грая ее волос, – чтобы встретиться наконец с ее пытливыми карими глазами под дугами густых бровей, вглядеться в изгиб ее широких губ, которые в редкие мгновения покоя складывались в вечную усмешку – такую всепобеждающую, что тот, кому она была адресована, избавлялся от всяких сомнений. Увидев выражение лица этой женщины, ты ощущал какое-то раздражение на все на свете – и в то же время всепрощение. А еще у нее был нос – крупный, горбатый, совсем как рисуют еврейские носы на карикатурах. Можно было даже ожидать, что, сняв темные очки, она заодно отцепит и нос. Этот пролетарский нос торчал, чуждый волшебству, окружавшему его, и был какой-то ложкой человеческого дегтя, портившей мед нечеловеческой красоты Мирьям.

– А давай сварим для них кофе?

– Для кого?

– Ну, для тех ребят внизу, если они еще в статуи не превратились от холода. Давай!

Она подскочила и стала сыпать молотый кофе в кофеварку Питера.

– А пить они из чего будут?

– Мы принесем им чашки, а потом заберем.

– На всех не хватит.

– А кто говорит про всех? – Мирьям заглянула в раковину, пошарила в шкафу. – Может, хотя бы четыре порции? Что-то у вас тут, ребята, с посудой совсем швах. Никогда, значит, на ночь больше двух гостей за раз не приглашаете, да?

Томми только рот разинул.

– Больше нет?

Мирьям надела пальто и сунула две керамических чашки в большие карманы.

– Сейчас, – сказал Томми, зашел в ванную и взял с раковины кружку из морской пенки, где Питер держал бритвенные принадлежности. Вынул кисточку и промыл кружку изнутри. – Вот. Теперь пять.

Мирьям с удивлением уставилась на бородатую кружку из морской пенки и состроила гримасу.

– С ума сойти, ну надо же! И кто-то еще толкует про страшные клише! Вот уж где не ожидала увидеть такую цацку с лепреконом!

– Это не лепрекон[7]7
  Лепрекон – существо из ирландского фольклора, озорной эльф, который носит в кармане шиллинг.


[Закрыть]. Просто Зеленый Человечек.

– Да что в лоб, что по лбу.

Надев ботинки, которые, недолго полежав на батарее, не просохли, а только размякли и стали сильно пахнуть, Томми и Мирьям понесли кофейник и пять чашек вниз, спустились на два лестничных пролета и вышли на улицу. Метель почти стихла. Под застывшими уличными фонарями невидимая рука окутала одеялом скрипучего снега все очертания Божьего мира – все оконные карнизы и перемычки, все ветровые стекла машин, все вулканические выступы мусорных баков. Единственным исключением были человеческие фигуры, которые продолжали борьбу: высовывали колени из своих пещерок, дышали на голые кончики пальцев, торчавшие из митенок. Мирьям нашла свою пятерку – кучку людей, жавшихся друг к другу у входа в дешевую ночлежку. Она раздала им чашки и разлила первую порцию, а потом поставила кофейник в сугробик у их ног. Кофейник сразу сделал себе уютную ямку. Зеленый Человечек очутился в покорябанных руках черного бродяги с заскорузлыми рябоватыми щеками и ледяными глазами, желтыми, будто кукуруза.

– Тут есть добавка – пейте сколько хотите, на всех хватит! Через пятнадцать минут, джентльмены, мы вернемся за посудой.

Мирьям потянула Томми за локоть, и они, ступая в уже проделанные другими колеи, побрели в сторону Хаустон-стрит.

– А пошли сделаем себе татуировку?

– Да сейчас все закрыто, наверно.

– Я пошутила. Смотри – вон там пишет картины Ротко.

– Ты это мне хотела показать?

Поллок, Клайн, де Кунинг – а также Дилан Томас и Джек Керуак – все эти имена стали уже легендами Гринич-Виллиджа, они служили очередным напоминанием о том, что Томми опоздал на этот большой праздник жизни.

– Нет. Смотри. – Она показывала на пересечение улицы, по которой они шли, с Хаустон-стрит. – Вот это – прямо здесь – это и есть Бауэри. – Она помахала в воздухе рукой.

– Не понимаю.

– Я так и думала. Знаешь, почему эта улица называется Бауэри? Когда-то Нью-Йорк заканчивался в этом месте. – Тут Мирьям махнула в обратную сторону – туда, откуда они пришли. – А голландцы – у них тут проходила тропинка, она шла к фермам и полям. А тут стояла такая огромная зеленая беседка – “бауэр”. – Она начертила в воздухе, где порхали мелкие снежинки, очертания беседки. – Тут люди проходили под этой аркой – и выходили прочь из города. Уходили в дичь.

Теперь Томми увидел то, что пыталась показать ему Мирьям. Фантастический городской пейзаж над Хаустон-стрит может вернуться в прежнее дикое состояние, прежде чем растает снег.

– А я сколько тут прожил – и знать не знал про это!

– А про это никто и не знает, – самодовольно заявила Мирьям.

– Кто-то мог бы написать об этом песню.

– Кто-то мог бы написать об этом отличную песню.

Эти слова она произнесла шепотом. Если бы только можно было, Томми привязал бы ее губы шарфом к своему уху, чтобы снова услышать ее тихий электрический голос в ущельях утихшей снежной бури.

– А знаешь, наверное, потому-то сюда и тянет всех этих бродяжек и старых моряков. Они как будто чего-то ждут тут, хотя и сами этого не понимают. Дожидаются, когда же их туда впустят – ну, как в романе Кафки.

– Да.

– Ждут, когда их впустят в сады.

– Да. В Эдем.

– Точно, – сказала она. – А может, на Четырнадцатую улицу. Снять шлюху по дешевке – если повезет.

Хотя Томми и читал “Антологию любовной поэзии”, изданную “Пеликаном”, он был не готов к подобному. Томми прекрасно понимал, что эта девчонка нарочно пытается смутить его, даже взбесить, но ничего не мог с собой поделать. Он все равно смущался и бесился. Перед ним была женщина-дитя, обладавшая какой-то странной, жуткой сверхъестественностью десятилетней девочки – иногда такие попадались в общественном транспорте, они запросто могли глазеть прямо на тебя и в то же время сквозь тебя. И в то же время у нее было самообладание человека значительно старше ее – такого приземленного наблюдателя. Она бы скорее годилась в матери той девочке из автобуса. Да, она явно проскочила промежуточную стадию незрелости, в которой застрял сам Томми. Как старшая сестра, которой я никогда не знал. Его сразу же уязвила предсказуемая “библейская” двусмысленность этого выражения. И излишняя самоуверенность: познаю ли? Вот сейчас она – моя? (Рай бы без сомнений ответил: нет.) После этой метели, выключившей солнце, сломавшей часы, – что будет дальше? Надо ли так понимать, что он теперь должен переспать с ней? Разве любовь с первого взгляда обязательно означает, что, найдя свой предмет любви, ты уже не упустишь его из виду?

– Том, тебе не нужно притворяться, что ты – где-то далеко, в каком-нибудь Алжире. Или в Дельте. Ты сам подумай, погляди: даже преподобный Гари Дэвис – и тот поселился в Куинсе. Или вот эти ребята – они же настоящие, живые. Вся эта грязь – она же тут, совсем рядом!

Это заявление она сделала на лестнице, когда они уже шли наверх, забрав чашки и кофейник у обездоленных, жавшихся у входа в клоповник. Бродяги, успевшие выпить весь кофе, возвращали Мирьям чашки с немой подавленной благодарностью. Только ту кружку из морской пенки Мирьям всунула обратно в заскорузлые лапы бродяги, который пил оттуда.

– Оставь ее себе, приятель. Это хороший оберег. Называется “Зеленый Человечек”.

В ответ он пошевелил губами, но ничего не удалось расслышать, кроме слова “мисс”, адресованного Мирьям.

– Если этих ребят разговорить как следует, можно много чего узнать. Кто-то вбивал балки на Эмпайр-стейт-билдинг, кого-то наградили “Пурпурным сердцем” в Арденнах, кто-то играл на корнете в оркестре Хендерсона. Они всегда рассказывают что-нибудь такое, в тысячу раз интереснее какой-нибудь жалобной истории, которую ты сам можешь придумать. Вот стоящий материал для песен какого-нибудь гения!

Не успела Мирьям Циммер как следует развернуть свои планы на будущее, как они улетучились при виде Питера Гогана. Весь пол был в слякотных следах от его ботинок, которые он даже не снял, а в хмельном приступе подозрительности сразу же бросился обследовать квартиру. Он успел увидеть общую картину, которую они тут оставили, выбегая во вдохновенной спешке на улицу: догорающие свечи, остатки красного вина на дне стаканов для сока, тлеющие окурки в пепельнице.

– Кто-то… сидел… на моем… стуле, – прошептала Мирьям.

– А, привет, братишка, – поздоровался Питер. – Ну и погодка, а? Будь джентльменом – представь меня своей даме.

Пока Томми силился что-то сказать, Мирьям вручила Питеру заснеженный кофейник, а потом, будто фокусник, принялась вытаскивать из карманов чашки. Она даже не пошла дальше прихожей – просто расставила чашки на полках у двери.

– Меня зовут Мирьям Циммерфарбштайн, я из организации “Студенты против китча”, и я с чудовищным сожалением могу сообщить вам, Добрый Брат Гоган, что мы с коллегой только что осмелились освободить вашего единорога.

– Единорога? Какого еще единорога?

– Она имеет в виду… твоего лепрекона, – наконец выговорил Томми.

При этом слове они с Мирьям покатились со смеху прямо на пороге, и покатились самым буквальным образом, заскользив в луже, натекшей с их обуви и обшлагов брюк. Их руки тоже заскользили и спутались, пальто повалились в кучу, как рухнувшая палатка, а в голове осталась только лихорадка беспричинного веселья. Они как будто сами растаяли, зацепившись друг за друга, и Томми в первый раз ощутил собственное возбуждение как кирпич, не уложенный на место, – жаркий кирпич, мечтающий о прохладном бальзаме раствора. А потом Мирьям поднялась, отстранилась от него и, даже не поправив прическу, не расправив на себе пальто, не приняв серьезного выражения лица, сказала:

– Мне пора, спокойной ночи вам обоим, братья Гоган, – и зашагала вниз по лестнице, ушла.