Текст книги "Золотоглазые"

Автор книги: Джон Уиндем

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 55 страниц)

– Послушайте, – сказал констебль с явным нетерпением, – четверо убито – повторяю, убито, – тринадцать в больнице, еще большее число получили сильные ушибы. Это не такая вещь, о которой говорят «какая жалость» и прекращают дело. Мы должны решить, на ком лежит ответственность, и вынести обвинение. Вы должны это понять.

– Это не совсем обычные Дети…

– Знаю, знаю! Старый Боджер говорил мне об этом, когда я заступал на пост. Не все шарики на месте, специальная школа и прочее.

Бернард вздохнул.

– Сэр, они не дебильные. Спецшкола была открыта потому, что они другие. Они морально ответственны за события вчерашней ночи, но это совсем не значит, что они отвечают перед законом. Вы не сможете вынести им обвинение.

– Кто-то должен быть обвинен, хотя бы тот, кто отвечает за них. Вы же не хотите сказать, что девятилетние Дети могут как-то вызвать побоище, в котором убивают людей, и выйти сухими из воды! Это фантастично!

– Я уже несколько раз подчеркнул, что Дети – другие. Их возраст несущественней – за исключением того, что они все же Дети, и это значит, что в своих поступках они более жестоки, чем в намерениях. Закон не может их тронуть, и мой департамент против придания этому делу огласки.

– Смешно, – возразил констебль. – Слышал я об этих школах. Дети не должны быть расстроены. Самовыражение, самообразование и все такое прочее. Чушь собачья! Они более расстроены, будучи другими, чем были бы, будучи нормальными. Но если какой-то департамент думает, что из-за того, что эта школа привлекает особое внимание правительства, к Детям будут подходить по-другому, то ему придется вскоре изменить свое мнение.

Зеллаби и Бернард обменялись многозначительными взглядами. Бернард попытался объяснить еще раз:

– Эти Дети, сэр Джон, владеют огромной силой внушения. Закон не предусматривает эту особую форму принуждения. Поскольку эта форма насилия не имеет узаконенного существования, нельзя сказать в суде, что Дети могут производить ее. Поэтому – по закону – преступление, каким его принято считать в глазах общественности, или никогда не имело места, или должно быть отнесено к другим людям. Суд не найдет ничего общего между Детьми и преступлением.

– Они его совершили, вы об этом сказали сами.

– По мнению суда, они вообще ничего не сделали. И более того, если бы вы попытались сфокусировать ваши обвинения, вы бы ничего не достигли. Дети воздействуют на ваши суждения, но вы не сможете арестовать их, даже просто задержать, если и попытаетесь.

– Эту работу мы оставим для присяжных. Единственное, в чем нуждаемся мы, – доказательства, – заверил констебль.

Зеллаби отвлеченно рассматривал шторы. Бернард, казалось, занимался медленным счетом от нуля до десяти и обратно. Я поймал себя на том, что начал как-то странно покашливать.

– Этот школьный наставник на Ферме, как его – Торранс? – продолжал констебль. – Он должен нести ответственность за этих Детей. Я видел его прошлой ночью. Он поразил меня своей уклончивостью.

– Доктор Торранс – больше психиатр, чем наставник, – объяснил Бернард. – Думаю, он не знает, какую линию поведения выбрать.

– Психиатр, – повторил сэр Джон подозрительно. – Вы, кажется, сказали, что здесь нет помешанных детей.

– Нет, – терпеливо повторил Бернард.

– Тогда в чем он должен сомневаться? Не относительно же правды. Именно ее вы должны говорить, когда полиция проводит расследование. Если вы этого не сделаете, вас будут ожидать неприятности.

– Все не так просто, – возразил Бернард. – Если вы разрешите мне пойти с вами и увидеть его еще раз, он более охотно ответит на ваши вопросы и лучше объяснит ситуацию.

С этими словами он поднялся. Остальные тоже встали. Бернард и констебль вышли. Зеллаби откинулся в кресле, глубоко вздохнул и рассеянно потянулся за сигаретой.

– Я не встречал доктора Торранса, – сказал я, – но очень ему сочувствую.

– Нет необходимости, – ответил Зеллаби. – Осторожность подполковника Уосткота пассивна, а у Торранса – агрессивна. Но сейчас меня больше всего волнует отношение к делу нашего подполковника. Если он сможет найти общий язык с сэром Джоном, думаю, он сможет сообщить нам нечто важное. Мне кажется, что именно подобной ситуации он и старается достичь с самого начала. Почему же тогда он выглядел озабоченным?

В это время появилась Анжела. Зеллаби некоторое время задумчиво глядел на нее и не сразу обратил внимание на выражение ее лица.

– Что случилось, дорогая? – спросил он и тут же добавил, вспомнив: – Ведь ты собиралась в Трейнскую больницу?

– Я поехала. И вот вернулась, кажется, нам не разрешают покинуть деревню.

Зеллаби выпрямился.

– Ерунда какая-то. Этот осел не имеет права держать под арестом всю деревню. Как…

– Это не Джон. Это Дети. Они пикетируют все дороги, не давая нам покинуть Мидвич.

– В самом деле? – воскликнул Зеллаби. – Это ужасно интересно.

– Мне не до шуток! – рассердилась его жена. – Это ужасно неприятно, к тому же неизвестно, что последует дальше.

Зеллаби попросил рассказать о происшествии. Анжела рассказала, закончив так:

– Запрет наложен на местных жителей. Остальные свободно въезжают и выезжают.

– Они не применяли силу?

– Конечно, нет. Просто принуждают тебя остановиться. Кое-кто обратился в полицию, она вмешалась, но безрезультатно. Дети не стали их останавливать – они и не поняли, из-за чего поднялся шум. Te, которые слышали, что Мидвич наполовину помешался, совершенно в этом уверились.

– Но у Детей должна быть какая-то причина, – сказал Зеллаби.

Анжела обиженно посмотрела на него.

– Возможно, это и имеет социологический аспект, но я хочу знать, что будет предпринято.

– Дорогая, – мягко сказал Зеллаби, – мы уважаем твои чувства, но мы уже знаем, что не можем препятствовать Детям влиять на нас, а теперь по какой-то причине это им нужно.

– Но, Гордон, в Трейне наши сограждане, многие тяжело ранены, и их хотят навестить родственники.

– Дорогая моя, другого пути, как найти одного из них и объяснить им все, я не вижу. Они могут понять меня, но все зависит от причины, по которой они это делают, согласна?

Анжела неудовлетворенно нахмурилась. Она хотела ответить, но передумала и вышла. Когда закрылась дверь, Зеллаби вздохнул.

– Мужское высокомерие завистливо, а женское… Мы обычно размышляем, как динозавры, и думаем, когда и как наши дни подойдут к концу. Но не женщина. Ее вечность – это вера. Великие войны и катаклизмы могут сотрясать мир, империи разваливаться в страданиях и смерти, но женщины вечны. Она, женщина, – первородное, главное; она будет существовать всегда, она не верит в динозавров, она едва ли верит, что мир существовал, пока не появилась она. Мужчины будут строить, играть со своими игрушками, а женщина остается в загадочной связи с великим древом жизни.

Он замолчал, и я спросил:

– А в отношении сегодняшних событий?

Кажется, он снова стал серьезным:

– Если вы подозреваете, что миссис Зеллаби не понимает чего-то, что ясно для нас, то мне страшно. Для нас существуют два пути: либо самоуничтожение, либо уничтожение конкурирующих с нами видов. Мы столкнулись с видом, превосходящим нас умом и силой воли. Что мы можем противопоставить?

– Ваши слова напоминают приговор побежденному. Не слишком ли сильно сказано для события, происходящего в маленькой английской деревеньке?

– Моя жена сказала почти то же самое. Тщетно я пытался убедить ее в том, что неважно, где все произошло.

– Меня беспокоит не то, что все произошло именно в Мидвиче, – сказал я, – а ваша уверенность. Ведь вы считаете: Дети могут делать все что угодно, ничто не может остановить их.

– Наивно рассуждать подобным образом. Возможно, нам тяжело будет справиться с ними. Но ведь люди физически слабее многих животных, тем не менее мы побеждаем их за счет развитого мозга. Единственно, кто может победить нас, – существа с более развитым мозгом. Может показаться невозможным, что подобные существа появились, но еще более невероятно, что мы позволим подобным существам занять главенствующее положение в мире. И вот – очередная штучка из ящика Пандоры – концентрированный мозг. Две мозаики – одна из тридцати, другая из двадцати восьми элементов. Что можем мы, с нашим автономным мозгом, сделать против тридцати, работающих как один?

Я возразил, что даже если это так, Дети едва ли смогли за семь лет достаточно усвоить знаний и навыков, чтобы успешно противостоять целой массе человеческого мозга и опыта. Но Зеллаби не согласился.

– Правительство имело какие-то свои соображения, снабжая их прекрасными учителями, так что сумма их знаний будет значительной. Всем известно, что сказал Фрэнсис Бэкон. Но знания сами по себе не сила. Толпа ходячих энциклопедий ничего не может сделать, если носители знаний не умеют ими пользоваться. Знания – это просто горючее, нужен еще мотор понимания, чтобы извлечь из него силу. И что меня пугает, так это мысль о силе, которую может произвести способность к пониманию, в тридцать раз превышающая мою. Я даже не могу представить…

Я нахмурился. Как всегда, я немного не понимал Зеллаби.

– Вы серьезно уверены, что мы не имеем возможностей, чтобы отвести этих пятьдесят восемь Детей с того пути, что они выбрали?

– Уверен, – ответил Зеллаби. – Что вы предлагаете нам сделать? Вы знаете, что случилось с толпой прошлой ночью. Люди намеревались атаковать Ферму – вместо этого их заставили избивать друг друга. Пошлите полицию – и случится то же самое. Пошлите против них солдат – и они будут стрелять друг в друга.

– Возможно, – сказал я. – Но должны быть другие способы. Из того, что вы сказали, ясно: никто ничего о них не знает. Они очень рано были отделены эмоционально от своих матерей, если, конечно, от них можно было когда-либо ожидать эмоций. Большинство из них пошло на полный разрыв, в результате в деревне о них ничего не знают. За прошедшее время вряд ли кто-нибудь думал о них как об индивидуумах. Стало трудным различать их, появилась привычка рассматривать их как коллектив, так что они стали двумя фигурами.

Зеллаби поправил:

– Вы совершенно правы, мой дорогой друг. Здесь явная утрата нормальных контактов и симпатий. Но виной тому не только наша поспешность. Я сам держался к ним так близко, как только мог, но еще до сих пор нахожусь на расстоянии. Несмотря на все мои усилия, я все еще воспринимаю их как двоих. Я твердо уверен, что остальной состав Фермы не пошел дальше.

– Тогда вопрос остается: как получить о них больше информации?

Через некоторое время Зеллаби сказал:

– Не приходило ли вам в голову, что ваше собственное место тоже здесь, дорогой мой? Сможете ли вы уехать отсюда? Считают ли Дети вас одним из нас?

Это было нечто новое и не совсем приятное. Я решил остаться и проверить. Бернард уехал на машине констебля, а я взял его машину для проверки. Ответ я получил, чуть отъехав по дороге на Оннли. Очень странное Чувство. Моим рукам и ногам велели остановиться и повернули машину без моего ведома. Одна из Девочек сидела на обочине и глядела на меня безо всякого выражения. Я попытался завести машину снова. Но руки не слушались. Ноги я тоже не мог поднять к педали. Я посмотрел на Девочку и сказал, что живу не в Мидвиче и хотел бы попасть домой. Она чуть сжала губы, и мне осталось только вернуться.

– Гм, – сказал Зеллаби. – Итак, вы почетный житель, да? Я думал, что так и будет. И напомнил Анжеле, чтобы она дала знать кухарке, так-то, мой дорогой друг.

В то самое время, когда мы с Зеллаби беседовали в Киль Мейне, еще одна беседа на ту же тему проходила на Ферме. Доктор Торранс, чувствуя свободу в присутствии подполковника Уосткота, старался ответить на вопросы констебля более четко, чем ранее. Но опять ничего не было понятно, и потеря взаимопонимания между партнерами особенно обнаружилась, как только доктор сказал:

– Боюсь, я не могу сделать ситуацию для вас более понятной.

Констебль нетерпеливо заворчал:

– Все мне продолжают так говорить, я не могу это отрицать. Никто здесь не в состоянии что-либо объяснить. Все мне говорят, что эти Дети каким-то образом ответственны за события последней ночи, даже вы, кто, по моему мнению, отвечает за них. Я согласен, что не понимаю ситуацию, в которой молодым ребятам позволили как-то выйти из-под контроля, так, что они вызвали беспорядки. Как констебль, я хотел бы пригласить одного из зачинщиков и послушать, что он скажет обо всем этом.

– Но, сэр Джон, я уже объяснял вам, что здесь нет зачинщиков.

– Я знаю, знаю. Я слушал вас. Все они одинаковые, и все такое… Это хорошо в теории, быть может, но вы знаете не хуже меня, что во всякой группе есть юноши, которые стоят во главе, и именно они должны быть у вас. Справьтесь с ними – и вы сумеете справиться с остальными.

Он выжидательно замолчал.

Доктор Торранс обменялся беспомощным взглядом с подполковником Уосткотом. Бернард слегка пожал плечами и чуть заметно кивнул. Доктор Торранс показался еще более несчастным. Он спросил встревоженно:

– Хорошо, сэр Джон, так как вы взялись приказывать, я не могу не подчиниться, но я должен просить вас внимательно следить за вашими словами. Дети очень… чувствительны.

Выбор последнего слова был явно неудачен, так как вслед за констеблем это слово используют заботливые мамаши, говоря о своих испорченных сыновьях, и оно не расположило его по отношению к Детям.

Он пробормотал что-то неодобрительное, когда доктор Торранс поднялся и вышел из комнаты. Бернард открыл было рот, чтобы подкрепить предупреждение доктора, но потом решил, что только ухудшит дело. Они ждали в молчании, пока не вернулся доктор с одним из Мальчиков.

– Это Эрвин, – сказал он, представляя Мальчика. Последнему он добавил: – Сэр Джон хочет задать тебе несколько вопросов. В обязанность констебля входит доложить о событиях прошлой ночи.

Мальчик кивнул и повернулся к сэру Джону. Доктор занял свое место у стола и начал наблюдать за обоими, напряженно и обеспокоенно. Взгляд Мальчика был спокоен, внимателен, но совершенно нейтрален.

Сэр Джон встретил его таким же спокойствием. «Здоровенький Мальчик, – подумал он, – немного сухопарый, ну, не настолько, чтобы производить впечатление худого. Хрупкий, лучше сказать».

Было трудно судить о чем-либо по чертам лица: оно было привлекательным, хотя без той слабости, которая часто сопровождает миловидность. С другой стороны, оно не подчеркивало силу, рот, в самом деле, был немного маловат, хотя не надменный. По лицу узнать много было нельзя. Глаза, однако, были более впечатляющие, чем он ожидал. Ему говорили об удивительных золотистых глазах, но никому не удавалось передать их лучистость, их странную способность светиться изнутри. На мгновение это вывело его из равновесия, потом он взял себя в руки, напомнив себе, что говорит с каким-то уродцем, Мальчиком девяти лет от роду, выглядевшим на все шестнадцать, воспитанным на самопознании, самообразовании, самовыражении. Он решил относиться к юноше так, словно ему и впрямь девять лет, и начал в той манере отношения мужчины к ребенку, которая свойственна практичным людям.

– Вчерашнее событие очень серьезно, – произнес он. – Наша работа – выяснить все дело и найти, что же все-таки произошло, кто отвечает за случившееся, и так далее. Мне говорят, что ты и другие были там, что ты на это скажешь?

– Нет, – быстро сказал мальчик.

Констебль кивнул. Мы не ожидали немедленного признания.

– Что же случилось? – спросил констебль.

– Люди деревни пришли сжечь Ферму, – сказал Мальчик.

– Вы были уверены в этом?

– Они так сказали, и других поводов прийти в такое время у них не было.

– Хорошо, не будем вдаваться в такие подробности. Пусть будет так. Ты говоришь, они пришли поджечь Ферму, а другие хотели остановить их, и началось побоище.

– Да, – согласился Мальчик, но не так уверенно.

– Тогда фактически ты и твои друзья не имеют к этому никакого отношения. Вы были просто наблюдателями?

– Нет, – ответил Мальчик. – Мы должны были защищаться. Это было необходимо, иначе они сожгли бы дом.

– Вы имеете в виду, что призвали некоторых из них, чтобы остановить других, так?

– Нет, – терпеливо объяснил Мальчик. – Мы заставили их драться друге другом. Мы могли просто отослать их, но если бы мы это сделали, они захотели бы вернуться в другое время. Теперь они этого не сделают, они поняли, что лучше оставить нас в покое.

Констебль помолчал.

– Ты сказал «заставили их драться друге другом». Как это вы сделали?

– Это трудно объяснить. Не думаю, чтобы вы поняли.

Сэр Джон слегка покраснел.

– В любом случае я хочу послушать.

– Это будет бесполезно, – сказал Мальчик.

Он говорил просто, словно констатировал факт.

Лицо констебля стало красным. Доктор Торранс поспешно вставил:

– Это совершенно непонятное дело, сэр Джон, все мы стараемся понять, но не многим это удается. Вряд ли что-либо станет понятным, если сказать, что Дети пожелали, чтобы люди атаковали друг друга.

Сэр Джон посмотрел на него, потом на Мальчика. Он вновь залился краской, но контролировал себя. После нескольких глубоких вздохов он снова заговорил с Мальчиком, но теперь более неспокойно.

– Однако дело сделано, мы возвращаемся, и вы подтвердите, что ответственность за случившееся лежит на вас.

– Мы ответственны за то, что оборонялись, – равнодушно сказал Мальчик.

– Ценой четырех жизней и тринадцати серьезных ранений, хотя ты сам сказал, что вы могли бы просто их повернуть.

– Они хотели убить нас.

Констебль долго смотрел на него.

– Я не понимаю, как вы делаете это, но я не верю, что в тот момент подобное решение было единственным.

– Они бы пришли снова. Это было необходимо, – еще раз повторил Мальчик.

– Вы не можете быть столь уверены в своей правоте, все это чудовищно. Вы хоть чувствуете раскаяние перед пострадавшими людьми?

– Нет, – ответил Мальчик. – Да и почему? Вчера один из вас стрелял в нашего. Мы должны защищаться.

– Но не мстить. На вашей стороне закон…

– Но закон не смог защитить Уилфреда. И он оказался бессильным прошлой ночью. Закон наказывает преступника, совершившего преступление. Для нас это бессмысленно, мы хотим жить.

– Но вы отрицаете, что ответственны за смерть других людей?

– Начнем все сначала? – спросил Мальчик. – Я ответил на ваши вопросы лишь для того, чтобы вы смогли лучше разобраться в ситуации. Так как вы, по-видимому, не уловили хода мысли, я объясню вам проще. Если кто-либо будет вмешиваться в наши дела или нас будут излишне беспокоить, мы будем защищаться. Мы доказали, что способны на это, и надеемся, что подобное предупреждение поможет избежать последующих неприятностей.

Сэр Джон безмолвно уставился на Мальчика. Он привстал с кресла, словно собирался броситься на Мальчика, но передумал. Прошло несколько секунд, прежде чем он смог вымолвить:

– Маленькие подлецы! Свинтусы! Как ты смеешь разговаривать со мной подобным образом! Ты отдаешь себе отчет в том, что я являюсь представителем полиции всей Англии! Если нет, то через некоторое время ты поймешь! И я буду тому непосредственным свидетелем! Разговаривать так со старшими!.. Итак, если вас будут беспокоить, вы станете защищаться? Вам еще многому необходимо научиться, мой мальчик…

Внезапно, на полуслове он остановился и уставился в лицо Мальчика.

Доктор Торранс подался всем телом вперед.

– Эрвин… – начал он протестующе, нос места не сдвинулся.

Бернард Уосткот спокойно продолжал сидеть в кресле, наблюдая.

Рот констебля скривился, челюсть немного отвисла, глаза расширились и, казалось, вот-вот вылезут из орбит. Волосы медленно встали дыбом. Слезы заструились по щекам, он начал дрожать, но, казалось, шевелиться не мог. Постепенно он стал приходить в себя, зашевелился, поднял дрожащие руки и ощупал ими лицо. Из его горла раздался страшный крик. Он сполз на пол со своего кресла и упал лицом вперед. Он лежал, извиваясь, прижимаясь к ковру, как бы стараясь втереться в него. Внезапно он замер.

Мальчик перевел взгляд на присутствующих:

– Не беспокойтесь, он не ранен. Он пытался запугать нас, и мы показали ему, что значит быть испуганным по-настоящему. Теперь он все поймет. Он сейчас придет в себя.

После этого он резко повернулся и вышел из комнаты.

Бернард вытащил платок и вытер со лба капли пота. Доктор Торранс все еще сидел не шевелясь, лицо его отливало смертельной белизной. Они оба смотрели на лежащего констебля. Тот лежал тихо, видимо, без сознания, издавая длинные прерывистые гортанные звуки – вздохи, изредка вздрагивая всем телом.

– Господи! – воскликнул Бернард. Он посмотрел на Торранса. – И вы жили здесь все эти годы!

– Я ни разу не видел ничего подобного, – ответил доктор. – Мы подозревали много возможностей, но не сталкивались с подобной враждебностью. И слава Богу!

– Да, могло быть хуже, – ответил Бернард, вновь повернувшись к лежащему сэру Джону.

– Его следует убрать, пока он не успел прийти в себя. А нам лучше удалиться, свидетелей подобных ситуаций не прощают. Пришлите пару полицейских, чтобы забрали его. И скажите им, что ему неожиданно стало плохо.

Через пять минут они стояли на ступеньках перед домом, наблюдая, как увозят констебля, все еще не пришедшего в себя.

– Кажется, они уничтожили еще одного человека…

После двух рюмок двойного виски взгляд Бернарда потерял загадочность, которая появилась на его лице еще в Киль Мейне. Он пересказал нам разговор между констеблем и Мальчиком. Чуть помолчал, а затем добавил:

– Вы знаете, есть одна из ребяческих черт в Детях, которая поражает меня, – это их неспособность правильно оценивать свою силу. Все, что они делают, преувеличено. Что могло быть прощено в намерениях, становится ужасным при осуществлении. Они хотели проучить сэра Джона, дать понять, что неразумно вмешиваться в их дела, но зашли так далеко, что довели беднягу до состояния безумного страха. Они уничтожают человеческое достоинство, и это напрасно.

Зеллаби спросил своим мягким голосом:

– Не смотрим ли мы на все это со своей точки зрения? Вы, подполковник, говорите «непростительно» и думаете, что они ожидают, что их простят. Но почему? Разве мы заботимся о том, чтобы нас простили волки или шакалы за то, что мы их убиваем? Нет, мы просто обезвреживаем их, когда возникает такая необходимость. Дети раньше нас с вами уяснили, что мы для них опасны. А мы еще нет. Учтите: они намерены выжить, а значит действовать так, как посчитают нужным, без жалости и сомнений.

Он сказал это спокойно и уверенно, как бы внушая слушавшим его. Бернард ответил:

– Конечно, положение изменилось. Если не считать нескольких незначительных инцидентов, они не совершили поступков, способных вызвать у нас желание оказать на них давление. И вдруг следует взрыв многочисленных несчастий. Можете ли вы сказать, с какого времени сложилась подобная ситуация и как: внезапно или постепенно? До случая с Паули ничего подобного не наблюдалось?

– Неприятное и весьма неопределенное положение. И ни единого примера, могущего помочь нам в нашем деле. Во всей нашей литературе инопланетяне показаны неприятными существами, хитрыми и коварными. Вспомните марсиан Уэллса. Их поведение довольно обычно: они просто развернули кампанию с оружием, которое выводило из строя все, что им мешало. Не надо пытаться вернуть свои позиции, а в этом случае…

– Осторожно, дорогой, – сказала его жена.

– Что? А, кофе. А где сахар?

– Слева от тебя.

– О, спасибо. Так на чем я остановился?

– На марсианах Уэллса, – сказал я.

– Да, конечно. Ну, это прототип огромного количества пришельцев. Сверхоружие, с которым борется человек при помощи своего слабого оружия, пока не оказывается спасенным благодаря какой-нибудь случайности. Естественно, в Америке все иначе. Что-то спускается, и кто-то выходит, и, благодаря отличным средствам сообщения, в стране ширится паника от побережья до побережья. Все шоссе из всех городов переполнены, кто убегает, кто улетает – только не Вашингтон. В Вашингтоне наоборот: бесчисленные толпы, насколько хватает глаз, стоят серьезно и молчаливо, лица бледны от напряжения, глаза направлены к Белому дому в то время, как в каком-то Катсхиллсе всеми забытый профессор и его дочь с их преданным молодым ассистентом напрягаются, как повитухи, помогая рождению «детища лаборатории», которое в последние минуты спасет весь мир. Возможно, сообщение о таком вторжении через несколько часов будет встречено со скептицизмом, но позвольте, американцы лучше знают свой народ. А что у нас? Просто еще одна война. Мотивы упрощены, оружие усложнено, но пример тот же, и, как результат, ни один из прогнозов, выводов не оказывается хоть как-нибудь полезным, когда что-то действительно случается.

– Для меня до сих пор проблема: когда понимать вас буквально, а когда в переносном смысле, – сказал я.

– Сейчас можно с уверенностью принимать его буквально.

Зеллаби бросил на подполковника косой взгляд:

– Именно так? Вы даже не против? – спросил он. – Скажите, подполковник, как давно вы приняли эту теорию вторжения?

– Лет восемь назад. А вы?

– Почти тогда же. Может, немного раньше. Мне она не очень-то нравится. Но я принял ее. Не знаю, однако, что принято в официальных кругах. Что вы решили предпринять?

– Мы сделали все возможное, чтобы сохранить их изолированными здесь и проследить за их образованием.

– Прекрасная и полезная вещь, как оказалось. А почему?

– Погодите, – вставил я. – Я снова в затруднении – между буквальным и фигуральным пониманием. Вы что, оба принимаете тот факт, что Дети – это что-то вроде пришельцев. Что они откуда-то извне?

– Видите? – сказал Зеллаби. – Никакой континентальной паники. Просто скептицизм. Говорил я вам?

– Да, мы принимаем, – сказал Бернард. – Это единственная теория, которую в департаменте не надо насаждать, хотя есть лица, которые не принимают ее. Но мы располагаем большими доказательствами, чем мистер Зеллаби.

– Ага! – сказал Зеллаби. – Вот мы и подходим вплотную к загадочному интересу Милитари Интеллидженс ко всему этому делу.

– Теперь не вижу причин, почему бы не открыть его вам. Я знаю, что раньше вы не пытались вмешиваться в наши дела и выспрашивать о наших интересах. Вы, конечно, много думали об этом, но не уверен, что вы нашли разгадку.

– А какова она? – поинтересовался Зеллаби.

– Просто-напросто Мидвич был не единственным местом, где случился Потерянный День. В течение трех недель было зафиксировано еще несколько неопознанных летательных объектов.

– О проклятие! Тщетно, все тщетно! – воскликнул Зеллаби. – И где же тогда остальные группы Детей? Где?

Но Бернард не торопился. Он намеренно спокойно продолжал:

– День имел место в небольшом городке на севере Австралии. Там тоже что-то произошло. Было тридцать три беременности, но по какой-то причине все Дети умерли. Большинство через несколько часов после рождения, другие через неделю. Еще один День был в эскимосском поселке на острове Виктория, севернее Канады. Население скрывает, что произошло, но, вероятно, они был и так разъярены и напуганы появлением малышей, непохожих на них, что погубили их сразу. Во всяком случае, ни один не выжил. И это, между прочим, было время, когда Дети заставили своих мам вернуться в Мидвич. По-видимому, сила внушения развивается, когда Детям уже несколько недель. Еще один День…

Зеллаби поднял руку.

– Постойте, дайте мне самому догадаться. Это где-то за «железным занавесом»?

– Там известны два случая, – подтвердил Бернард. – Один в районе Иркутска, недалеко от монгольской границы. Они решили, что женщины спали с дьяволом и погубили и их и Детей. Другой День произошел совсем на востоке, в местечке Гежинск, в горах к северо-востоку от Охотска. Могут быть и другие случаи, о которых мы не слышали. Совершенно точно, что это случилось где-то в Африке и Южной Америке, но проверить это трудно. Население очень скрытное. Есть даже предположение, что какая-нибудь деревня потеряла День и даже не знала об этом, – в таком случае Дети будут еще большей загадкой. В большинстве случаев, о которых мы знаем, Детей считали уродами и убивали, но мы подозреваем, что в некоторых местах их спрятали…

– Но не в Гежинске? – вставил Зеллаби.

Бернард посмотрел на него с легкой усмешкой в уголках губ.

– У вас хорошая интуиция. Вы правы, не в Гежинске. День прошел за неделю до событий в Мидвиче. Через три-четыре дня мы узнали об этом. Русские были очень обеспокоены. Когда у нас произошло тоже самое, мы утешали себя хотя бы тем, что это не их рук дело. Они, в свою очередь, через некоторое время узнали о Мидвиче и тоже немного успокоились. Все время наш агент следил за Гежинском и слал донесения. Он нам и сообщил, что через некоторое время все женщины там оказались беременными. Сначала мы не уловили в этом никакого предупреждения себе, но затем обнаружили такое же положение дел в Мидвиче и начали все более интересоваться этим. Когда родились Дети, ситуация для нас была более легкой, чем для русских. Они, фактически, закрыли Гежинск, в два раза превышающий Мидвич, и наша информированность уменьшилась. Мы же не могли совершенно закрыть Мидвич, поэтому стали действовать иначе, и, думаю, нам это удалось.

Зеллаби кивнул.

– Понятно. Вы толком не знали, ни что у вас, ни что у русских. Но если бы выяснилось, что русские имеют группу потенциальных гениев, для нас было бы полезно иметь такую же группу в противовес им? Не так ли?

– Более или менее. Очень скоро стало известно, что у них есть что-то необычное.

– Я должен был предвидеть это, – сказал Зеллаби. Он грустно усмехнулся. – Мне просто не приходило в голову, что Мидвич не единственное место в своем роде. Теперь-то я вижу, что вы имели право так к нам относиться. Что же произошло в Гежинске, раз наши Дети ополчились на нас?

Бернард аккуратно положил на тарелку свой нож и вилку; несколько секунд разглядывал их и затем посмотрел на нас.

– Дальневосточная армия, – медленно проговорил он, – была недавно снабжена новым атомным оружием с радиусом действия в сорок-пятьдесят миль. На прошлой неделе они проводили первое испытание – города Гежинска больше не существует.

Мы уставились на него. С ужасом Анжела подалась вперед:

– Вы имеете в виду, что все… там?.. – сказала она с недоверием.

Бернард кивнул.

– Все. Весь город. Никто не мог быть предупрежден, чтобы Дети не узнали. Кроме того, сработано все так, что официально это можно определить как ошибку в вычислениях или как диверсию.

Он помолчал.

– Официально, для внутреннего и всеобщего успокоения. Мы, однако, получили результаты тщательно замаскированного наблюдения – из русских источников. Оно открывает много деталей относительно Гежинска и… оправдывает действия, совершенные там. Задача этого источника – передать очень настоятельное предупреждение. После описания Детей в нем говорится, что эти группы представляют собой не просто национальное бедствие, а расовую опасность. Информатор призывает все правительства нейтрализовать известные группы безотлагательно. Это подчеркивается с некоторой долей паники, так как Дети – угроза всей человеческой расе.