Текст книги "Золотоглазые"

Автор книги: Джон Уиндем

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 55 страниц)

– Что здесь такое? Что вы здесь делаете? – спросила она.

Главная из них объяснила.

– Арестовать?! – воскликнула доктор. – Арестовать Мать! В жизни не слышала такого вздора! В чем обвинение?

Девушка в униформе, слегка смутившись, ответила:

– Она обвиняется в Реакционизме.

Тут доктор просто уставилась на нее.

– Мать-реакционистка! Что ваши люди придумают следующим? А ну, убирайтесь-ка обе.

Молодая женщина запротестовала.

– У нас приказ, доктор.

– Вздор. На это нет права. Слышали вы когда-нибудь, чтобы арестовывали Мать?

– Нет, доктор.

– Не хотите же вы устроить такой прецедент сейчас. Идите же.

Девушка в униформе, расстроенная, заколебалась, но тут ей в голову пришла идея.

– Если бы вы дали мне подписанный вами отказ сдать Мать..? – предложила она с надеждой.

Когда обе отбыли, вполне удовлетворенные своим листком бумаги, доктор мрачно посмотрела на малышек.

– Не можете удержаться и не насплетничать, а, слуги? Все, что вам случается услышать, проходит через вас, как огонь по кукурузному полю, и сеет неприятности повсюду. Ну так вот, если я услышу хоть что-нибудь, я буду знать, откуда ветер дует – Она повернулась ко мне. – А вы, Мать Орчис, на будущее ограничьте свой лексикон до «да» и «нет» в присутствии этих болтливых маленьких вредителей. Вскоре я вас вновь увижу. Нам хотелось бы задать вам несколько вопросов, – добавила она и вышла, оставив за собой подавленную прилежную тишину.

Она вернулась, как только был увезен мой поднос, на котором был до этого мой достойный Гаргантюа завтрак, и вернулась не одна. Четыре сопровождающие ее женщины выглядели так же нормально, как и она, а за ними следовало несколько малышек, волочивших стулья, которые они и расставили около моего ложа. Когда они удалились, пять женщин, все в белых спецовках, сели и уставились на меня, как на диковинку. Одна казалась где-то около того же возраста, что и доктор, две – около 50 лет, а одна – под 60 или больше.

– Ну, Мать Орчис, – сказала доктор таким тоном, будто открывала собрание. – Теперь нам ясно, что здесь имело место что-то в высшей степени необычное. И, естественно, мы заинтересованы выяснить только – что, и, если возможно, почему. Тебе не надо беспокоиться об этих полицейских сегодня утром, с их стороны было неуместно вообще приходить сюда. Это просто расследование – чтобы установить, что же произошло.

– Я хочу этого не меньше вашего, – был мой ответ.

Я посмотрела на них, на комнату вокруг меня и под конец на распростертые внизу массивные формы.

– Я сознаю, что все это должно быть галлюцинациями, но что больше всего меня беспокоит – это то, что я всегда считала, что в любой галлюцинации должно недоставать по крайней мере одного измерения – должна отсутствовать реальность каких нибудь ощущений. Но это не так. Все мои чувства в порядке, и я могу их использовать. Все вещественно я заключена в плоть, которая на ощупь слишком, слишком материальна.[3]3
  Так в тексте – прим. верстальщика.


[Закрыть] Единственный поразительный недостаток, который я до сих пор наблюдала – это причина, даже чисто символическая причина.

Четверо других женщин уставились на меня в изумлении. Доктор взглянула на них с видом, ну теперь-то вы мне поверите. Потом снова повернулась ко мне.

– Мы начнем с нескольких вопросов, – сказала она.

– Прежде, чем вы начнете, – вставила я, – мне надо кое-что добавить к тому, что я сообщила вам прошлым вечером. Я снова его вспомнила.

– Наверное, удар при падении, – предположила она, взглянув на пластырь. – Что ты пыталась сделать?

Я проигнорировала вопрос.

– Я думаю, мне лучше рассказать вам остальное – что могло бы, по крайней мере, немного помочь.

– Что же, – согласилась она, – ты рассказала мне, что была замужем, но твой муж вскоре после свадьбы погиб, – она бросила взгляд на других, на их лицах было написано непроницаемое равнодушие. – После этого шла та часть, которой недоставало, – добавила доктор.

– Да, – сказала я, – мой муж был летчиком-испытателем. И то, что произошло с ним, случилось после свадьбы через 6 месяцев – всего за месяц до того, как истекал срок его контракта. После его гибели тетя увезла меня на несколько недель. Не думаю, что я когда-нибудь… вообще, что-то смогу вспомнить из того времени. Я… я… вообще тогда ничего не в состоянии была воспринимать.

Но помню, как однажды, проснувшись утром, я ясно себе представила, что так жить больше нельзя. Я осознала, что мне необходимо чем-то занять себя, скорее всего работой. Доктор Хеллиер, заведовавший больницей во Врейгестуле, где я работала до свадьбы, сообщил, что рад был бы снова меня там увидеть. Так что я вернулась и усердно работала, чтобы не оставалось много времени на размышления. Это было где-то восемь месяцев назад.

Однажды доктор Хеллиер рассказал о медикаменте, который удалось синтезировать его другу. Не думаю, чтобы он в действительности просил найти добровольцев для проведения опыта, но из того, что он сказал, выходило, что медикамент обладает необычными и эффективными свойствами. Я предложила себя для испытаний. Мне было все равно, случится со мной что-нибудь или нет, так как меня ничто ни с кем не связывало.

Та доктор, что говорила со мной, прервала меня вопросом:

– Что это был за медикамент?

– Он называется чайнжуатин, – ответила я. – Вы его знаете?

– Да, я слышала название. Что же это такое?

– Наркотик, – ответила я. – В естественном виде он содержится в листьях дерева, растущего главным образом на юге Венесуэлы. Его открыло одно из индейских племен, обитающих там, как, в свою очередь, другие открыли хинин. И почти также они его используют в оргиях. Некоторые жуют эти листья, впадая в транс, подобно зомби, от одной порции в 6 унций. Состояние транса длится 3–4 дня, в течение которых принявшие наркотик совершенно беспомощны, как дети, и не в состоянии ничего делать, поэтому присматривать за ними и охранять их поручают там членам племени.

По повериям этого племени, охранять впавших в транс необходимо, так как чайнжуатин высвобождает душу из тела, давая ей свободно блуждать повсюду в пространстве и времени, и самой важной работой охраняющего является присмотр за тем, чтобы никакая другая блуждающая душа не проскользнула в тело, пока истинный владелец в отлучке. Когда испытавшие транс приходят в себя, то утверждают, что пережили что-то волшебно-мистическое. Никаких неблагоприятных для здоровья эффектов чайнжуатин, кажется, не оказывает и не становится болезненно необходимым раз принявшему его как наркотик.

О своих же мистических переживаниях принявшие чайнжуатин рассказывают, что они очень сильны и хорошо запоминаются.

Друг доктора Хеллиера испытывал синтезированный чайнжуатин на лабораторных животных, отрабатывая толерантную дозу или что-то в этом роде, но он не мог узнать, насколько достоверны рассказы о мистических переживаниях. Безусловно, они были результатом воздействия наркотика на нервную систему, но какое же состояние он вызывал – экстаз, страх, трепет, ужас или еще что-то из десятка других состояний – без «подопытного кролика», обладающего мозгом, как человеческий, узнать что-либо было невозможно.

Так вот на что я себя предложила.

Я, замолчав, посмотрела на серьезные, озадаченные лица, обращенные ко мне и на море розового сатина подо мной.

– А на самом деле, – добавила я, – как оказалось, эти наркотические переживания были каким-то сочетанием абсурда, непостижимости и гротеска.

Но их, этих женщин, не так-то легко было сбить с толку, слишком уж они были добросовестны. Им надо было разоблачить ненормальность во что бы то ни стало.

– Понятно, – произнесла главная из них, скорее пытаясь сохранить умный вид, чем сказать что-нибудь. Она заглянула в бумажку, на которой время от времени делала пометки.

– А теперь ты можешь назвать время и дату, когда состоялся эксперимент?

Я могла и сделала это. Потом последовали один вопрос за другим… Что меня меньше всего устраивало, так это то, что от моих ответов в них росла неуверенность в себе, по мере того, как они их получали, но стоило мне задать им вопрос, они его или не замечали, или отвечали на него небрежно, как на не имеющий к разговору отношения.

Все это продолжалось непрерывно, пока не пришлось прерваться из-за моей очередной кормежки. Они ушли, оставив меня в покое.

У меня была слабая надежда, что они вернутся, но когда этого не произошло, я задремала и очнулась от очередного нашествия малышек. Они тащили с собой вагонетку и вскоре катили меня вон из здания тем же путем, что и по приезде. На сей раз мы проехали по наклонной плоскости, внизу которой ожидала все та же или, быть может, другая «скорая помощь». Когда меня благополучно в нее погрузили, трое из малышек забрались внутрь, чтобы составить мне компанию. Но что было невыносимым, так это их безостановочная болтовня на протяжении всего полуторачасового путешествия.

Местность немного отличалась от той, что я уже видела, но за воротами были все те же аккуратные поля и похожие одна на другую фермы. Случайных построек было немного, все они были тесно расположенными строениями одного типа.

Мы продолжали ехать по такой же неудобной дороге. На полях – кое-где группы амазонок, занятых работой, и еще реже – отдельные фигуры. Все уличное движение состояло из редких грузовиков, больших и маленьких, да случайных автобусов, но без единой частной машины. «Моя иллюзия, – отметила я, – удивительно обстоятельна в деталях». Ни одна из амазонок, к примеру, не забывала поднять правую руку в дружественном уважительном приветствии розовой машине.

Один раз мы проехали выемку железнодорожного пути. Сперва, взглянув с моста вниз, я подумала, что это высушенное дно канавы, но потом заметила среди травы и сорняков следы рельсов. Большинство деталей уже развалилось, но вполне еще можно было различить семафор.

Мы проехали через скопление одинаковых строений, по размерам напоминавших город, но это было единственным сходством. В 2-х или 3-х километрах от него мы очутились в чем-то вроде парка, миновав украшенные орнаментом ворота.

С одной стороны, парк напоминал чем-то имение, что мы покинули, так как все здесь было тщательно ухожено: бархатистые газоны, пестревшие весенними ярко-красными клумбами, но строения существенно отличались от прежних. Это были не блочные дома, а в большинстве своем довольно маленькие, разные по стилю домики, некоторые всего в одну комнату. У моих маленьких спутников это место вызвало подавленное настроение, впервые они перестали тараторить и глазели по сторонам с явным благоговением.

Один раз водитель остановила машину, чтобы узнать дорогу у шедшей не спеша с корытом на плече амазонки в спецовке. Она указала дорогу, одарив меня веселой, уважительной улыбкой через окошко, и через некоторое время мы подъехали к опрятному маленькому двухэтажному домику.

На этот раз вагонетки не оказалось. Малышки с помощью водителя суетясь, помогли мне выбраться из машины и, служа мне своеобразной опорой, поддерживая, ввели в дом.

С трудом удерживая, довели меня до двери, находившейся слева, и я очутилась в прелестной комнате, со вкусом обставленной и украшенной в том же стиле, что и дом. В кресле около камина сидела седовласая женщина в платье из пурпурного шелка. Лицо и руки ее говорили о достаточно почтенном возрасте, но взгляд, которым она посмотрела на меня, был проницательным и живым.

– Добро пожаловать, дорогая моя, – произнесла она голосом, в котором не было и следа старческой дрожи.

Она перевела взгляд на стул. Потом снова на меня и задумалась.

– Я полагаю, на тахте вам будет удобнее, – предложила она.

Я оглядела тахту: да, это был настоящий георгианский стиль, подумала я с сомнением.

– А она выдержит? – поинтересовалась я.

– О, я думаю, что да, – сказала она, но тоже с сомнением.

Моя свита осторожно уложила меня и встала рядом с озабоченными лицами. Когда стало ясно, что тахта, хоть и скрипнув, выдержала мой вес, пожилая леди прогнала их вон и позвонила в маленький серебряный колокольчик. Вошла миниатюрная девушка, настоящая горничная ростом в метр.

– Пожалуйста, херес, Милдред, – приказала пожилая леди. – Вы ведь пьете херес, моя дорогая? – обратилась она ко мне.

– Да-да… да, спасибо, – слабо ответила я. После паузы прибавила: – Прошу прощения, миссис… мисс..?

– Ох, мне следовало сразу представиться. Меня зовут Лаура, не мисс и не миссис, а просто Лаура. Вы, я знаю, Орчис, Мать Орчис.

– Так они говорят, – с отвращением призналась я.

Некоторое время мы изучали друг друга. Впервые с начала галлюцинации я увидела в чьих-то глазах сочувствие, даже жалость. Я снова огляделась, отметив про себя совершенство обстановки.

– Это же… Я ведь не сошла с ума? – спросила я.

Она медленно покачала головой, но не успела ответить, так как вернулась миниатюрная горничная, неся на стеклянном подносе графин граненого стекла и бокалы. Пока та наливала нам, я заметила, что пожилая леди, как бы сравнивая, переводит взгляд с нее на меня и обратно. На ее лице было любопытное необъяснимое выражение. Но я сохраняла спокойствие, внимательно наблюдая за горничной, разливающей вино по стаканам.

– Разве это не мадера? – спросила я.

Она удивилась, а потом, улыбнувшись, кивнула с уважением.

– Думаю, вы в одном предложении заключили весь смысл своего визита, – сказала она.

Горничная ушла, и мы подняли наши бокалы. Пожилая леди отпила глоток и поставила свой на особый столик рядом с собой.

– Однако, – продолжила она, – давайте-ка побеседуем. Вам сказали, почему вас послали ко мне, моя дорогая?

– Нет, – покачала я головой.

– Потому что я историк, – ответила она мне. – Доступ к истории – это привилегия. В наши дни он предоставляется немногим – и даже тогда с неохотой. Но, к счастью, до сих пор существует мнение, что ни одна из отраслей знания не должна исчезнуть, хотя некоторые из них и преследуются по определенным политическим целям. – Она неодобрительно улыбнулась и затем продолжила. – Потому что, когда требуется что-либо утвердить, нужна консультация специалиста. Вам сказали что-нибудь насчет вашего диагноза?

Я снова отрицательно покачала головой.

– Я думала иначе. Ох, уж эти профессионалы! Ну, я расскажу вам, что мне было сказано по телефону из Дома Матери, так будет легче прояснить ситуацию. Мне сообщили, что вас опросили несколько врачей, которых вы заинтересовали, озадачили и, боюсь, основательно расстроили, бедняжек. Ни у одной из них не было даже минимального поверхностного знания истории. А еще короче: две из них придерживаются мнения, что вы страдаете галлюцинациями на почве шизофрении, а три остальных склонны считать ваш случай подлинным переселением душ. Такое бывает чрезвычайно редко. Существует не более трех достоверных задокументированных случаев и один спорный, как они мне сказали. Но из тех, что признаны, два связаны с медикаментом чайнжуатин, а один с очень схожим с ним препаратом.

Таким образом, три из них нашли, что ваши ответы в основном последовательны, и почувствовали, что подробности в них достоверны. Это значит, что ничего из вами сказанного не противоречил о тому, что они знали. Но так как за пределами своей профессии они мало что знают, они решили, что тут есть много другого, во что трудно и невозможно поверить. Поэтому попросили сделать это меня, имеющую для этого средства.

Она замолчала и задумчиво оглядела меня.

– Я также думаю, – добавила она, – что за всю мою довольно долгую жизнь это будет самое интересное, что со мной случалось. Ваш бокал пуст, моя дорогая.

– Переселение душ, – недоуменно повторила я, протягивая бокал. – Но, если бы это было возможно.

– О, в этом нет сомнения. Те упомянутые мной три случая совершенно достоверные.

– Может быть и так… почти, – допустила я. – По крайней мере, с одной стороны да, но с другой – нет. Ведь есть приметы ночного кошмара. Вы кажетесь мне совершенно нормальной, но взгляните на меня – и на вашу крохотную горничную! Это же несомненно часть галлюцинаций. Мне кажется, что я здесь говорю с вами, но в действительности этого не может быть, тогда где же я?

– Думаю, что я больше, чем кто-нибудь другой могу понять, каким далеким от реальности должно казаться это вам. Я сама провела за книгами так много лет, что иногда оно и мне кажется ненастоящим, будто я живу не совсем здесь. А теперь скажите мне, дорогая, когда вы родились?

Я сказала ей. С минуту она размышляла.

– Хм! – Произнесла она, – Георг VI – но вы же не помните второй большой войны?

– Нет, – подтвердила я.

– Но вы, может быть, помните коронацию следующего монарха? Кто он был?

– Елизавета… Елизавета Вторая. Моя мама водила меня посмотреть шествие, – сообщила я ей.

– Вы что-нибудь помните?

– Не так уж много, только то, что шел дождь, почти целый день, – призналась я.

Некоторое время мы продолжали в том же духе, потом она успокоенно улыбнулась.

– Ну, я думаю, этого достаточно, чтобы обосновать свое мнение. До этого я уже слышала о коронации, из вторых рук. Должно быть, была замечательная сцена, в аббатстве, – она задумалась на мгновение и вздрогнула слегка. – Вы были так терпеливы со мной, моя дорогая, если вы вернетесь, это будет только справедливо, но, боюсь, вам придется приготовить себя к нескольким потрясениям.

– Думаю, что уже приучила себя к этому за последние 36 часов – или то, что кажется 36-ю часами, – сказала я ей.

– Сомневаюсь, – ответила леди, серьезно гладя на меня.

– Объясните, – попросила я, – пожалуйста, объясните, если можете.

– Ваш бокал, моя дорогая. Потом я вам расскажу, в чем суть дела.

Налив нам обеим, она спросила:

– Какая черта произошедшего вас больше всего поразила до сих пор?

Я подумала:

– Так много всего…

– Не то ли, что вы не видели ни единого мужчины? – подсказала она.

Я мысленно вернулась назад. Вспомнила недоуменную интонацию в голосе одной из Матерей, спросившей: «Что такое мужчина?»

– Да, конечно, это одна из них, – согласилась я. – А где они?

Она покачала головой, в упор глядя на меня.

– Их больше нет, моя дорогая. Совсем нет. Ни единого.

Я уставилась на нее, ничего не понимая. Выражение ее лица было совершенно серьезным и сочувственным. Ни следа хитрости или коварства, в то время как я содрогнулась от подобной, мысли. Под конец я выдавила:

– Но… но это невероятно! Должны же быть хоть где-нибудь?.. Не могли же вы… то есть, каким образом? То есть, – я запуталась в выражениях и смолкла.

Леди покачала головой.

– Я знаю, что это должно казаться тебе невероятным, Джейн. Можно, я буду звать тебя Джейн? Но это так. Я теперь старуха, мне почти 80, и за всю свою долгую жизнь я никогда не видела мужчины, кроме как на старинных картинах и на фотографиях. Допей херес, моя дорогая. Тебе станет лучше. – Она помолчала. – Боюсь, что это огорчает тебя.

Я подчинилась, слишком изумленная в тот момент, чтобы возразить, но протестуя внутренне. Вместе с тем я не могла не верить, потому что действительно не видела ни единого мужчины до сих шор, даже намека на его присутствие. Леди тихо заговорила, давая мне время собраться с мыслями:

– В некоторой степени я могу понять, что ты чувствуешь. Всю мою историю я изучала не только по книгам. Когда я была девочкой, лет 16 или 17, я частенько слушала мою бабушку. Она была такой же старой, как и я теперь, но память о ее молодости была в ней сильна. Я даже почти видела те места, о которых она рассказывала, но они были частью настолько чуждого мне мира, что я с трудом представляла, что она чувствовала. Когда она говорила о молодом человеке, с которым была помолвлена, из ее глаз катились слезы – не только по нему, конечно, но по всему тому миру, который она знала девушкой. Мне было жаль ее, хотя на самом деле я не могла понять, что она чувствовала. Да и как я могла? Но теперь я, постарев и прочитав много книг, лучше понимаю ее чувства. – Она с любопытством поглядела на меня.

– А вы, моя дорогая. Вы, наверное, тоже были помолвлены, чтобы выйти замуж?

– Я была замужем, немножко, – сказала я ей.

Несколько минут она размышляла.

– Должно быть очень странное ощущение иметь над собой хозяина, – задумчиво заметила она.

– Хозяина? – изумленно воскликнула я.

– Быть управляемой мужем, – пояснила она сочувственно.

Я уставилась на нее.

– Но., все не так было… – но я смолкла, потому что еще немного и расплакалась бы. Чтобы отвлечься, я спросила:

– Но что случилось? Что вообще случилось с мужчинами?

– Все умерли, – сообщила мне леди, – заболели. И никто не мог сделать ничего, вот они и умерли. Меньше чем через год уже никого не осталось, кроме очень немногих.

– Но ведь тогда, тогда бы все разрушилось?

– О, да. И очень сильно. Настали плохие времена. Жуткое количество умерло от голода. Наиболее пострадали промышленные районы, в наиболее отсталых странах и сельских районах женщины смогли заняться земледелием и пахать, чтобы выжить самим и их детям, но почти вся огромная цивилизация полностью развалилась. Вскоре исчез транспорт: бензин кончился, а уголь уже не добывали. Состояние дел было ужасное, потому что, хотя и было очень много женщин и по числу они превосходили мужчин, все, чем они в основном занимались до этого, было потребление и трата денег. Вот почему, когда пришел кризис, едва ли одна из них знала, как делать все самой, потому что почти всеми ими владели мужчины, и им приходилось вести жизнь домашних животных и паразитов.

Я хотела было возразить, но ее тонкая ручка предостерегающе взметнулась вверх.

– Это не их вина – не совсем, – пояснила она. – Катастрофа застигла их на полпути, все как будто сговорилось мешать их освобождению. А процесс его был очень долог, уходя корнями еще в 19-е столетие, в Южную Францию. Там, в виде элегантной и развлекательной моды праздных слоев общества и берет свое начало романтическая концепция. Постепенно, со временем, она проникла почти во все слои общества, но только в последней четверти 19 столетия по-настоящему разумно были оценены ее коммерческие возможности, и только в 20-м их стали использовать.

В начале 20-го столетия женщине впервые предоставили шанс вести собственную полезную, творческую интересную жизнь. Но это не устраивало коммерцию: ей больше подходили женщины в виде массового потребителя, чем производителя, за исключением самого что ни есть бытового уровня. Таким образом, появилась и совершенствовалась Романтика, как оружие против дальнейшего развития женщин, чтобы обеспечить бесперебойное потребление, и его усердно использовали.

Женщине ни на мгновение не дозволялось забыть свой пол и на равных конкурировать с мужчиной. Все должно было иметь «женскую точку зрения», отличную от «мужской», о которой кричали, не прекращая, на каждом углу. Конечно, если бы заводовладельцы открыто объявили лозунг: «Назад на кухню» – это не принесло бы им популярности, но ведь были и другие способы. Была приобретена безличная профессия, названная «домохозяйка». Кухню возвеличивали и делали все более дорогой, заставляли мечтать об этой кухне и давали понять, что достичь ее можно только через замужество. В это вмешивалась пресса, по сотне тысяч экземпляров еженедельно, непрестанно и настойчиво, журналы, сосредоточивающие внимание женщин на необходимости продать себя какому-нибудь мужчине, чтобы получить маленькую неэкономичную единицу жилья, на которую можно было бы изводить деньги.

Романтическую атрибутику усвоили целые отрасли торговли, романтический ореол все заметнее и заметнее пробивался в рекламе. Романтика находила себе место во всем, что могла бы купить женщина, от нижнего белья до мотоциклов, от «здоровой» пищи до кухонных плит, от дезодорантов до заграничных путешествий, пока вскоре это не начало их смущать, а не развлекать.

Повсюду раздавались бесполезные жалобы. Бессвязно бормоча перед микрофонами, женщины существуют только потому, чтобы «подчиняться» и «отдавать себя», обожать и быть обожаемыми. Больше всего этой пропаганды нес кинематограф, убеждая свою основную и важную часть аудитории, состоявшую из женщин, что ничто в жизни не может быть лучше, чем беспомощно лежать в сильных руках рыцаря с увлажнившимися от страсти глазами. Давление выросло до такой степени, что большинство молодых женщин все свое свободное время проводили в романтических мечтах и средствах их достижения. Их довели до состояния искренней веры в то, что принадлежать мужчине и обосноваться в собственной крошечной кирпичной коробке, чтобы пощупать то, что предлагают заводовладельцы, и есть высшая форма блаженства, которую может дать жизнь.

– Но, – снова хотела я возразить. Но пожилая леди уже завелась и ничего не замечала вокруг.

– Все это, конечно, не могло сдержать извращенности общества. Процент разводов увеличился. Настоящая жизнь не могла и близко подойти к той степени романтического ореола, которым она была окружена в воображении каждой девушки. В общей сумме разочарования, неудовлетворенности и утраченных иллюзий среди женщин стало больше, чем когда-либо раньше.

Что же оставалось делать любой сознательной идеалистке с ее смешными и вычурными идеалами, почерпнутыми из бесконечной рекламной шумихи, как не решиться на разрыв необдуманного брака и пуститься на поиски идеала, по праву, по ее понятию, ей принадлежащего?

Это жуткое положение дел родилось из умышленно подогреваемой неудовлетворенности, что-то вроде мышиной возни с соблазнительно сияющим где-то в недосягаемой высоте романтическим идеалом. Наверное для нескольких исключений он действительно осуществился, но для других это оставалось жестоким бессердечным романом, на который они бесполезно растрачивали себя и свои деньги.

На сей раз мне удалось вмешаться.

– Но это было не так. Кое-что из сказанного вами, может быть, и правда, но остальное – искусственно надуманное. Все шло не так, как вы утверждаете. Я там жила. Я знаю.

Она осуждающе покачала головой.

– Вы были слишком тесно связаны с вашим временем, чтобы сделать правильную оценку. Нам же с расстояния видно лучше. Мы воспринимаем его так, как оно и было – жуткой, бессердечной эксплуатацией слабовольного большинства. Некоторые образованные и решительные женщины смогли устоять против него, но какой ценой! Выдерживать натиск большинства всегда обходится недешево – и даже тогда им не всегда удавалось избежать чувства, что они ошибаются и что участникам мышиной возни жить интереснее.

Вот так великие надежды женщин на эмансипацию, с которых начался 20 век, были вытеснены на второй план. Покупательная способность была предоставлена малообразованной и легко убеждаемой части общества. Жажда Романа – в основном эгоистическое желание, а когда ему дают волю превозобладать над всеми остальными – оно разрушает любой женский коллектив. Женщина была отделена, таким образом, и в то же время вовлечена в состязание со всеми другими женщинами, что делало ее совершенно беспомощной; она становилась добычей всеобщего внушения. Если ей представляли, будто отсутствие определенных товаров или услуг нанесет непоправимый ущерб Роману, она начинала беспокоиться, что делало возможным эксплуатировать ее сверх меры. Она могла верить только в то, что ей говорили, и большую часть времени проводила в хлопотах, все ли она правильно делает, чтобы приблизить Роман. Таким образом, эксплуатация ее повышалась, по-новому и утонченнее, а она более теряла независимость, активность и способность к творчеству, чем когда-либо.

– Ну, знаете, – сказала я. – Такой до смешного неузнаваемой истории моего мира мне еще не приходилось слышать. Будто кто-то что-то списал, а все пропорции спутал. Что насчет творчества – да, наверное, семьи стали меньше, но женщины все еще продолжали рожать детей. Насилие все также росло.

Взгляд пожилой леди задержался на мне.

– Вы, несомненно, дитя своего века в каком-то смысле, – заключила она. – Почему вы считаете, что в рождении детей есть что-то творческое? Разве в почве есть что-то от творчества, потому что в нем прорастают семена? Это механическое действие и, как все они, в основном, так же легко воспроизводится менее разумными существами. А вот воспитать ребенка, выучить его, помочь стать личностью – это творчество. Но, к несчастью, в то время, о котором мы говорим, женщины были, в основном, поставлены в такие условия, что могли воспитать из своих дочерей только себе подобных – невежественных потребительниц.

– Но, – сказала я беспомощно, – я знаю это время. Это моя эпоха. А у вас все искажено. – Но это ее не впечатлило.

– Историческая перспектива всегда правдивее, – снова заявила она и продолжила. – Но если тому, что произошло, было суждено произойти, то время было самое подходящее. Случись это на сто или пятьдесят лет раньше, это скорее всего означало бы вымирание. 50-ю годами позже вполне могло бы быть поздно, потому что катастрофа произошла бы в мире, где все женщины выгодно бы ограничились домашней жизнью и потребительством. Но наудачу в середине века некоторые женщины продолжали получать различные профессии и в огромном числе их можно было найти в рядах медицины – где только, кстати, они и были многочисленны и опытны, а это ведь та профессия, которая жизненно необходима для выживания. Я почти не разбираюсь в медицине, поэтому не могу подробно рассказать, что было предпринято. Все, что я могу вам сказать – это то, что начались интенсивные исследования, которые скорее будут понятны вам, чем мне. Биологический вид, даже наш вид, обладает огромной волей к выживанию, и врачи увидели, что и у нее есть средства самовыражения. Несмотря на всеобщий голод, хаос и другие лишения, дети каким-то образом продолжали появляться на свет.

Да так и должно было быть. Восстановление могло и подождать, на повестке дня стояло новое поколение, которое смогло бы помочь восстанавливать и потом наследовать восстановленное. Поэтому продолжали рожать: девочки выживали, мальчики умирали. Это было ужасно, да и бесполезно, поэтому вскоре стали рожать только девочек – опять же, средства достижения этого скорее поймете вы, чем я.

Как мне сказали, это не так уж здорово, как кажется на первый взгляд. Саранча, кажется, при отсутствии мужских особей будет продолжать производить женские особи, также в одиночестве может размножаться и тля, но на 8 поколений, вряд ли больше. Так неужели мы с помощью знаний и исследовательских возможностей не можем превзойти в этой области саранчу или тлю?

Она замолчала, насмешливо ожидая отклика с моей стороны. Наверное, она надеялась, что я буду недоверчиво изумлена и даже потрясена. Если так, то я ее разочаровала: технические достижения перестали вызывать простодушное удивление с тех пор, как физики-атомщики продемонстрировали, что перед хорошей мозговой атакой любое препятствие – ничто. Но не следует думать, что возможно почти все: совершенно разные вещи – желаемое и нужное, и это было единственное, что казалось мне уместным ответить ей.