Текст книги "Золотоглазые"

Автор книги: Джон Уиндем

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 55 страниц)

Я спросила:

– И чего же вы достигли?

– Выживания, – просто ответила она.

– Фактически, да, – согласилась я, – достигли. Но если оно стоило всего остального, если во имя существования в жертву были принесены любовь, искусство, поэзия, наслаждение и физическое удовольствие, что осталось, кроме бездушных отбросов? В чем остался смысл для выживания?

– Насчет смысла не знаю, если не считать, что это желание, общее для всех видов. Уверена, что не лучше понимали эту причину и в 20-м веке. Но остальное, почему вы считаете, что оно исчезло? Разве Сафо не писала стихи? Ваше утверждение, что наличие души зависит от двуполой системы, удивляет меня: так часто утверждалось, что оба пола пребывают в своего рода конфликте, ведь так?

– Как историк, изучавший мужчин, женщин и их побуждения, вы могли бы лучше понять, что я имела ввиду! – сказала я ей.

Она осуждающе покачала головой.

– Вы настолько являетесь продуктом своей эпохи, моя дорогая. Вам внушали на всех уровнях, начиная с работ Фрейда и кончая пустячным женским журнальчиком, что возвышенный до романтической любви секс движет миром, а вы им верили. Но мир продолжает двигаться и для других – для насекомых, для птиц и рыб, животных. Как вы думаете, много знают они о романтической любви, пусть даже за короткие сезоны спаривания? Вас ввели в заблуждение, моя дорогая. Договорившись между собой, они направили ваши интересы и тщеславие по тому пути, который наиболее подходил социально, был выгоден и почти безвреден.

Я покачала головой.

– Я этому просто не верю. О да, кое-что о моем мире вы знаете – со стороны. Но вы не понимаете его, не чувствуете.

– Это вы так считаете, моя дорогая, – спокойно ответила она.

Ее повторяющееся утверждение разозлило меня. Я спросила:

– Предположим, я вам верю, что же тогда заставляет мир вертеться?

– Это же просто, моя дорогая. Это воля к власти. В нас это заложено еще с детства, сохраняется это и в старости. Она есть равно и в мужчинах, и в женщинах. Это основа сильнее и желаннее, чем секс. Говорю вам, вас ввели в заблуждение – эксплуатировали, подавляли во имя экономического удобства. После того, как разразилась болезнь, женщины впервые в истории перестали быть эксплуатируемыми. Как только правители-мужчины перестали путать и отвлекать их, они начали понимать, что вся истинная власть принадлежит женскому началу. Самец служит только одной краткой цели, а остальную часть своей жизни он оставался болезненным и дорогостоящим паразитом.

Осознав свою власть, ее захватили врачи. Через 20 лет весь контроль был в их руках. С ними было несколько женщин из инженеров, архитекторов, юристов, администраторов, несколько учителей и так далее, но только врачи держали в руках нити жизни и смерти. Будущее зависело от них, и по ходу того, как все постепенно оживало, они, вместе с другими профессионалами, остались Главенствующим классом и стали известны как Докторат. Он получил власть, он установил законы, он ввел их в действие. Была, конечно, и оппозиция. Ни память о старине, ни 20 лет беззакония так легко не проходят, но перевес был на стороне врачей. Каждая женщина, которая хотела родить, должна была идти к ним. А они уже заботились, чтобы ее должным образом устроили в общине. Постепенно банды разбойниц выродились, и был восстановлен порядок.

Но позднее против Доктората поднялась лучше организованная оппозиция. Эта партия заявила, что болезнь, поразившая мужчин, изжила себя, и что можно и нужно восстановить старый порядок. Они известны под названием Реакционисток и встали значительным препятствием на пути прогресса. У большинства, в Совете Доктората, еще живы были воспоминания о системе, использовавшей каждую женскую слабость, и она была не более как наивысшей точкой их многовековой эксплуатации. Они помнили, как неохотно допускали их до образования. Теперь же приказы отдавали они: у них не было ни малейшего желания отдавать свою власть и авторитет, а неизбежно, без всякого сомнения и свободу, существу, ни в коей мере не оправдавшему биологически свое назначение. Единодушно они отказались предпринять то, что привело бы к всеобщему самоубийству, а Реакционистки были объявлены вне Закона как подрывная преступная организация.

Но это оказалось только полумерой. Вскоре стало ясно, что, борясь со следствием, они пренебрегли причиной. Докторату пришлось согласиться с мыслью, что общество, которым он правит, неустойчиво. Общество, способное выжить, но по структуре своей напоминавшее тень от исчезнувшего, так сказать, тела. Дальше существовать в такой усеченной форме оно не могло, а привело бы только к еще большему недовольству. Следовательно, если власть должна была стать крепкой, надо было найти более подходящую систему. В решении этого вопроса были учтены все естественные стремления любой малообразованной или неграмотной женщины, иерархический принцип и предрасположенность почитать искусственные отличия. Вы, без сомнения, вспомните, как, стоило в ваше время мужу какой-нибудь дурочки неожиданно прославиться или приобрести влияние, как все остальные женщины начинали ей завидовать, хотя она продолжала оставаться такой же дурочкой. И что стоило не занятым ничем женщинам собраться и организовать общество, как оно запутывалось в установлении и охране все новых и новых социальных отличий. С этим было связано и то важное значение, которое они придавали безопасности. Были учтены и способность к самопожертвованию и бессознательное рабское подчинение канонам местной общины. Надо сказать, что они – очень послушные существа. Большинство из них были счастливы, придерживаясь всех правил, какими бы странными они ни показались человеку со стороны. Трудности управления ими лежали, главным образом, в установлении наиболее соответствующих правил.

Было ясно, что успех системы зависел от того, насколько полно ее сущность отразит все характерные черты женской натуры. Взаимодействие сил должно было поддержать равновесие в обществе и уважение к властям. А вот детали оказались куда труднее.

В течение нескольких лет были предприняты исследования возможных общественных форм и устройств, но какой бы план ни выдвигался, он отвергался как неподходящий по той или иной причине. Говорят, что окончательно выбранная структура была навеяна, хотя и не знаю, насколько это правда, Библией, тогда еще не запрещенной и причинявшей много беспокойства. Мне рассказывали, что там сказано так: «Пойди к муравью, ленивец, посмотри на действия его и будь мудрым». Совет, как оказалось, посчитал это изречение, в слегка измененном виде, вполне подходящим, чтобы привести общество к состоянию, учитывавшему все необходимые характеристики.

За основу взяли четырехплановую систему и постепенно ввели сильные разграничения среди населения. С их установлением была достигнута и стабильность, потому что простор для личного честолюбия ограничивался пределами данного класса, а возможности перейти в другой класс не было. Таким образом, у нас есть Докторат – образованный правящий класс, на 50 % состоящий из медицинских работников. Матери – чье название говорит само за себя. Слуги, многочисленные и в определенных психологических целях – маленькие ростом. Рабочие, физически сильные, с развитой мускулатурой для тяжелых работ. Все три нижних класса подчиняются власти Доктората. Оба трудовые класса чтят Матерей. Слуги считают, что их задачи более почетны, чем у Рабочих, Рабочие склонны относиться к Слугам подчеркнуто полупрезрительно, потому что их наказывают.

Как видите, равновесие было достигнуто, и хотя пока еще не все достаточно слаженно, нет сомнения, что скоро все будет в порядке. Например, возможно, что уже давно следовало бы ввести дополнительное разделение в классе Слуг, а полиция, как считают некоторые, поставлена в невыгодное положение, так как по образованию ее служители не намного отличаются от обычных Рабочих.

Она продолжала объяснять, вдаваясь во все подробности, в то время как во мне росло сознание чудовищной гнусности этого преступления.

– Муравьи! – внезапно перебила я ее. – Муравейник, так вот что вы взяли за образец!?

Она удивилась как моему тону, так и тому, что ее слова доходили до меня так долго.

– А почему бы и нет? – спросила она. – Несомненно, это одна из самых выносливых общественных структур, когда-либо созданных природой, хотя кое-какие изменения…

– Так вы… вы утверждаете, что иметь детей могут только Матери? – спросила я резко.

– О, члены Доктората тоже, когда захотят, – заверила она меня.

– Но… но…

– Совет устанавливает пропорции, – продолжала она объяснять. – Врачи в клинике осматривают младенцев и распределяют по соответствующим классам. А дальше это уже вопрос наблюдения за их особым питанием, тщательным контролем и правильным обучением.

– Но, – бурно возразила я. – ради чего? В чем здесь смысл? Что хорошего в такой жизни?

– Ну, а в чем смысл жизни вообще? Скажите мне. – предложила она.

– Наше назначение в том чтобы любить и быть любимыми и рожать детей от тех, кого мы любим.

– Опять ваши условности, прославление и воспевание примитивного анимализма. Как вы считаете, мы выше животных?

– Конечно, но…

– Вы говорите – любовь, но что вы знаете о любви между матерью и дочкой, когда их отношения не омрачаются ревностью из-за мужчины? Знаете ли вы чувство чище, чем любовь девушки к ее малюткам сестрам?

– Да ничего вы не понимаете. – снова возразила я. – Как вы можете понять любовь, которая придает прелесть всему миру? Как она поселяется в вашем сердце, постепенно наполняет собой все ваше существо, изменяет все вокруг, к чему бы вы ни прикоснулись, что бы ни услышали… Да, она может больно ранить, я знаю это, слишком хорошо знаю, но она может и подобно солнечному лучу заставить кровь бежать быстрее по жилам… Она может превратить развалины в цветущий сад, лохмотья – в платье королевы, голос – в божественную музыку. В чьих-то глазах вы сможете увидеть целую вселенную. О, вы не понимаете… вы не знаете… не можете… Ох, Дональд, милый мой, как же мне объяснить ей то, о чем она даже никогда и не догадывалась..?

Последовала неуверенная пауза, но вскоре она сказала:

– Естественно, что в вашем обществе такая условная реакция была необходима, но вряд ли вы можете ожидать, что мы подчиним нашу свободу и будем потакать нашему вторичному закабалению, вновь вызывая к жизни собственных угнетателей.

– Да вы не хотите понять! Только глупцы среди женщин и мужчин постоянно воевали между собой. Большинство же взаимно дополняло друг друга. Мы были парами, составляющими целое.

Она улыбнулась.

– Моя дорогая, или вы на удивление дезинформированы о вашей же собственной эпохе, или та глупость, которую вы изрекли, слишком крепко вбита вам в голову пропагандой. Ни как историк, ни как просто женщина не могу я считать оправданным воскрешение такого общества. Примитивная ступень развития уступила место цивилизации. На какое-то время женщина, сосуд жизни, имела несчастье посчитать мужчину необходимым для жизни, но теперь ситуация изменилась. Неужели вы предполагаете, что следует сохранять такое бесполезное и опасное бремя только из чистой сентиментальности? Да, я допускаю, что некоторых удобств мы лишены, вы ведь, думаю, уже заметили, что мы менее изобретательны в механике и, скорее, повторяем те образцы, что достались нам по наследству от мужчин, но это нас мало волнует. Нас, в основном, интересует органика и то, что обладает чувствительностью. Возможно, мужчины смогли бы научить нас передвигаться в два раза быстрее, как летать на Луну, или как убивать побольше людей и побыстрее, но для нас эти вещи не стоят вторичного закабаления. Нет, наш мир нам лучше подходит нам всем, за исключением разве что нескольких Реакционисток. Вы видели наших слуг. Ведут они себя, наверное, несколько застенчиво, но разве они подавлены или грустны? Разве между собой они не щебечут как воробышки, весело и оживленно? А Рабочие – те, кого вы назвали амазонками, – разве они не выглядят сильными, здоровыми, радостными?

– Но вы обкрадываете их всех, крадете у них право, данное им от рождения.

– Не радо лицемерить, моя дорогая. Разве ваша социальная система не лишала женщину ее «права, данного от рождения», если она не была замужем? Вы не только давали ей это понять, но еще и обливали общественным презрением. А у нас Слуги и Рабочие не знают о нем, а физическая разница их не беспокоит. Материнство – функция Матерей и принимается ими как естественная.

Я затрясла головой: «Все равно их обкрадывают. У женщины есть права на любовь…»

На мгновение она вышла из себя, резко оборвав меня:

– Вы продолжаете повторять мне лозунги вашего времени. Любовь, о которой вы говорите, моя дорогая, существовала только в вашем маленьком, надежно защищенном мирке, благодаря вежливому и выгодному соглашению. Едва ли вам когда-нибудь позволили заглянуть в ее лицо, не прикрашенное романтикой. Вас никогда открыто не продавали и не покупали, как живой товар, вам никогда не приходилось предлагать себя первому встречному, чтобы было на что жить, вы не были на месте тех женщин, что на протяжении столетий кричали, бились в агонии и умирали под захватчиками в разграбленных городах – как не кидали вас в пламя, чтобы вы им не достались, никогда не приходилось вам всходить на погребальный костер, чтобы умереть на нем, вы никогда не томились, всю жизнь запертая в гареме, вы никогда не были живым грузом рабовладельческого судна, вы никогда не зависели от одного только удовольствия вашего господина и хозяина..

Такова оборотная сторона – уходящая в глубь времен. Но больше такого не будет. С этим, наконец-то, покончено. Осмелитесь ли вы сказать, что мы должны снова воскресить их, снова страдать под их игом?

– Но большинство из того, что вы сказали, уже давно исчезло, – возразила я, – мир становился лучше!

– Неужели? – сказала она. – Интересно, что думали женщины Берлина, когда он был взят^? Неужели лучше? Или он стоял на грани нового варварства?

– Но если от зла вы можете избавиться, только выбросив на свалку и хорошее, что останется?

– Очень многое. От мужчины польза была только в одном. Он был нужен для зачатия ребенка. Всю остальную энергию он тратил на разрушение мира. Без него мы стали куда лучше.

– И вы действительно думаете, что усовершенствовали природу, – усмехнулась я.

– Довольно, – сказала она, взбешенная моим тоном, – цивилизация – вот усовершенствование природы. Или вы предпочли бы жить в пещере и видеть, как многие из ваших детей умирают в младенчестве?

– Но есть же нечто… нечто главное… – начала я, но она остановила меня жестом, требуя тишины.

В вечерней тишине, издалека, неслось пение женских голосов. С минуту мы вслушивались в него, пока песня не закончилась.

– Как прекрасно! – сказала пожилая леди, – даже сами ангелы смогли бы разве спеть сладостней? В этом слышится счастье, не правда ли? Наши милые дети – среди них две мои внучки. Они счастливы и у них есть причина быть счастливыми – они растут в мире, где им не приходится, чтобы выжить, отдаваться на милость какого-то мужчины, им никогда не придется раболепствовать перед их хозяином и господином, им не придется столкнуться с опасностью быть изнасилованными или убитыми из-за ревности. Прислушайтесь!

Послышалась следующая песня, весело зажурчала к нам из темноты сумерек.

– Почему вы плачете? – спросила меня пожилая леди, когда песня закончилась.

– Я знаю, что это глупо… Я не могу поверить всему, что вижу… поэтому, наверное, я плачу, по всему тому, что вы потеряли, если это правда, – ответила я. – Под этими деревьями могли бы стоять влюбленные, они могли бы слушать эту песню, держась за руки, и любоваться восходящей луной. Но влюбленных теперь не бывает и не будет больше… – Я взглянула на нее. – Слышали ли вы когда-нибудь строки:

 
Как много роз невидимо цветет,
Даря свой сладкий аромат пустыне
 

Разве вы не чувствуете все одиночество созданного вами мира? Неужели вы действительно не понимаете? – спросила я.

– Я знаю, вы у нас видели очень мало, но неужели вам так и не стало ясно, как это великолепно, когда женщине уже не приходится сражаться с другими за милость мужчины? – ответила она вопросом на вопрос.

Мы беседовали, пока сумерки не перешли в ночь и между деревьями не замерцали огоньки других домов. Она была очень начитанна. К некоторым периодам истории у нее было даже что-то вроде привязанности, но ничто не могло поколебать ее одобрения собственной эпохи. В ней она не замечала никакой сухости.

Вечно мои «условности» мешали мне понять, что золотой век женщины, наконец-то, наступил.

– Зачем вы цепляетесь за все эти выдумки, – говорила мне пожилая леди. – Вы рассказываете о полноте жизни, а пример ваш – какая-то несчастная женщина, не расстающаяся со своими цепями даже на загородной вилле. Полнота жизни, чепуха! Но вот для торговцев было удобным, чтобы она так думала. А по-настоящему полноценная жизнь в любом обществе была бы чрезвычайно короткой.

И так далее…

Под конец вновь появилась малютка горничная и доложила, что мои провожатые готовы к отъезду, как только понадобится. Но перед тем, как покинуть пожилую леди, мне хотелось задать ей еще один вопрос.

– Скажите, пожалуйста, как это… как это могло случиться? – спросила я ее.

– Несчастный случай, моя дорогая. Хотя несчастный случай такого рода был исключительно продуктом своего времени. Какие-то исследования, вызвавшие неожиданные вторичные последствия.

– Но как?

– Довольно любопытно, так сказать, мимоходом. Вы когда-нибудь слышали о человеке по фамилии Перриган?

– Перриган? – повторила я. – Не думаю, это нераспространенная фамилия.

– О, он получил позже большую известность, – заверила она меня. – Доктор Перриган был биологом и занимался уничтожением крыс, в частности бурых крыс – вредителей, которые обходятся довольно дорого. Его метод состоял в том, чтобы найти болезнь, которая поражала бы их насмерть. Для этого он взял за основу вирусную инфекцию, обычно губительную для кроликов, или скорее группу вирусов с повышенно избирательным действием и изменчивостью, потому что они легко подвергались мутации. Вирусы были до того разнообразны, что когда инфекцию испытывали на австралийских кроликах, успешной оказалась лишь шестая попытка, все предыдущие вирусы погибали из-за иммунитета, выработанного кроликами. В других странах тоже проводились такие исследования, хотя и с переменным успехом, пока во Франции не вывели вирусную инфекцию, которой переболело все поголовье европейских кроликов.

Взяв за основу несколько таких вирусов, Перриган при помощи излучения и других средств вызвал в них новые мутации и успешно вывел новую разновидность, поражавшую крыс. Однако этого было недостаточно, и он продолжил работу до тех пор, пока наследственная избирательность вируса не обрушилась со всей яростью на бурых крыс. Этим он избавил мир от выносливого вредителя, потому что после этого бурые крысы перевелись полностью. Но что-то вышло неладно. До сих пор вопрос открыт – произошла ли новая мутация крысиного вируса или инфекцию вынесли из лаборатории сбежавшие крысы-носители, зараженные в предшествующих опытах, практического значения это уже не имеет. Важно то, что произошла утечка вируса, способного поражать людей, и прежде, чем его обнаружили, он успел широко распространиться, да к тому же проделывал он это с ошеломляющей скоростью, слишком огромной, чтобы сдержать его любыми мерами.

У большинства женщин против новой болезни нашли иммунитет, а из тех 10 процентов, что все-таки заболевали, выздоравливали около 80 процентов, У мужчин же, наоборот, не оказалось никакого иммунитета, выздоравливали единицы, да и то частично. Благодаря тщательным предосторожностям некоторым удалось избежать заражения, но невозможно вечно сидеть взаперти, и под конец вирус, обладавшей невероятным растяжимым инкубационным периодом, настигал и их.

Во время рассказа мне в голову пришло несколько существенных вопросов, но вместо ответа пожилая леди покачала головой.

– Боюсь, я не смогу вам помочь. Может быть, врачи согласятся объяснить, – сказала она, но на лице ее было написано сомнение.

Я перевела себя в сидячее положение, скинув ноги с тахты.

– Понятно, – сказала я, – просто несчастный случай… да, думаю, едва ли кто ожидал, что такое может случиться.

– А почему бы… – заметила она, – почему бы не взглянуть на это, как на вмешательство свыше?

– Не пахнет ли это ересью?

– Я имела в виду Смерть Перворожденного, – задумчиво произнесла она.

Я не нашлась, что ответить на это. Тогда я спросила:

– Ответьте мне по совести, неужели у вас никогда не бывает ощущения, что вы живете в каком-то тоскливом кошмаре?

– Никогда, – ответил а она. – Кошмаром был ваш мир, но теперь он исчез. Прислушайтесь!

Звучание голосов, усиленное игрою оркестра, плыло к нам из темноты парка. Нет, в них не было тоски, в них слышалось почти что ликование, но как же объяснить им, беднягам..?

Прибыли мои сопровождающие и помогли мне встать с тахты. Я поблагодарила пожилую леди за терпение ко мне и доброту, но она покачала головой.

– Моя дорогая, это я в долгу перед вами. За короткое время я узнала о воспитании женщин в смешанном обществе больше, чем могли бы дать мне все мои книги. Я надеюсь, моя дорогая, что врачи сделают возможным для вас забыть эти ужасы и жить счастливо с нами, здесь.

В дверях я остановилась и обернулась к ней, заботливо поддерживаемая моими сопровождающими.

– Лаура! – впервые назвала я ее по имени. – Так многие из приведенных вами аргументов верны, и все же в целом вы не правы. Ох, как не правы. Неужели вы ничего не читали про истинную любовь? Девушкой не вздыхали по Ромео, который сказал бы: «И здесь есть свет, а ты, Лаура, солнце».

– Не думаю, хотя пьесу читала. Миленькая идеализированная басня. Интересно, скольким будущим Джульеттам стоила она разбитого сердца? Но на ваш вопрос я отвечу своим, моя дорогая Джейн. Неужели вы никогда не видели цикла рисунков Гойи «Ужасы войны»?

Розовый фургон повез меня не обратно в «Дом Матерей», пунктом нашего назначения оказалось более строгое, больничного вида здание, где меня суетливо уложили в постель в отдельной комнате. Утром после плотного завтрака меня навестили три врача. Они держались скорее приветливо, чем официально и мы дружески проболтали около получаса. Очевидно, они были хорошо осведомлены о моей беседе с историком Лаурой и не уходили от ответов на мои вопросы. Многие из них даже доставляли им удовольствие, хотя я этого понять не могла, потому что не находила в них ничего утешительного: все, что они рассказывали, было до ненормальности практично, подчинено единой, раз и навсегда выработанной технологии. Однако под конец их настроение переменилось. Одна из них, перейдя на деловой тон, произнесла.

– Вы должны понять, что столкнули нас со сложной проблемой. Нельзя сказать, чтобы Матери были восприимчивы к недовольству, но вы за довольно короткий срок сумели возмутить и ошеломить их. Ваше влияние на более неустойчивые элементы может оказаться еще серьезнее. Дело даже не в том, что вы говорите, ваше отличие от других вытекает из всего вашего мировоззрения. Не вы в этом виноваты и, откровенно говоря, мы не видим, как вы, образованная женщина, смогли бы приспособиться к тому безмятежному и бездумному одобрению всего, что требуется от Матери. Ваше терпение быстро истощится. Да и те условности, что вбила вам в голову ваша система, не дадут вам отнестись к нам доброжелательно.

Я поняла, что это беспристрастное суждение обо мне было правдой. И я не могла его оспаривать. Перспектива провести остаток дней своих среди этих розовых, шпионящих, мягкотелых Матерей с регулярными перерывами на роды, несомненно, быстро выбила бы меня из колеи.

– И что же тогда? – спросила я. – Сможете ли вы уменьшить эту тушу до нормальных размеров?

Она покачала головой.

– Скорее всего, нет, – хотя не знаю, такого еще не делали. Но даже если бы и смогли, вряд ли вы сможете ужиться в Докторате, не говоря уже о вашей приверженности влиянию Реакционизма.

Это понимала и я.

– Что тогда?

Она поколебалась, но затем сказала.

– Единственное действенное средство, которое мы можем предложить – это гипнотическая операция, заменившая бы вашу память.

Как только до меня дошло значение этих слов, мною овладела паника. Я боролась с ней, убеждая себя, что они, по крайней мере, разумно изложили свое предложение. И мне необходимо ответить также. И несмотря на это, прошло несколько минут, прежде чем я смогла ответить дрожащим голосом.

– Вы просите, чтобы я совершила самоубийство. Моя память и мой ум – одно и то же: это я. Потеряв их, я умру так же верно, как если бы вы убили мое тело.

Им нечего было возразить на это.

В этой жизни у меня осталось только одно – память, что ты любил меня, мой милый, милый Дональд. Ты живешь теперь только там. Если умрет она – это станет твоей второй смертью, навсегда.

В течение дня мое одиночество нарушали лишь нашествия малюток, сгибавшихся под тяжестью пищи. В остальное время я была наедине с моими мыслями, а они едва ли веселили.

– Откровенно говоря, – как сказала мне не без сочувствия одна из врачей, – мы не видим другого выхода. Умственные расстройства – самый большой источник беспокойства для нас со времен катастрофы, они случаются ежегодно. Даже если пострадавшие загружали себя неимоверным количеством работы, многие из них не могли приспособиться. А вам мы не можем предложить и этого.

Я понимала, что со своей стороны она честно меня предостерегла. И я знала, что даже если галлюцинация, становящаяся день ото дня все реальнее, будет вынуждена растаять, я была в ловушке.

В течение долгого дня и последовавшей за ним ночи я упорно пыталась вернуть ту ясность, которую умудрилась внушить себе в самом начале, но не смогла. Я уже была не в состоянии справиться с наступившими на меня противоречиями, мои чувства слишком ясно свидетельствовали о реальности окружавшего мира, во всем настойчиво просматривался дух последовательности и логичности…

Отпустив мне на размышления 24 часа, в комнату явилось все то же трио.

– Я думаю, – сообщила я им, – что теперь лучше понимаю. То, что вы мне предлагаете – это безболезненное забвение, вроде того, что следует за умственным расстройством. Вы ведь не видите другого выбора?

– Нет, – согласилась главная из них, а две другие кивнули, – но во время гипноза нам, конечно, понадобится ваше содействие.

– Знаю, – ответила я, – и понимаю также, что в данной ситуации возражать было бы пустой тратой времени. Поэтому я… я, да, я готова согласиться, но на одном условии.

Они вопросительно посмотрели на меня.

– Оно вот в чем, – объяснила я. – Вы должны сперва попытаться применить другой способ. Я хочу, чтобы вы мне сделали инъекцию чайнжуатина. Пусть это будет та же доза, что и в первый раз, количество я вам назову. Видите ли, если это очень идеальная галлюцинация или что-то вроде проекции, что придает им большое сходство с действительностью, то он и как-то связаны с этим медикаментом. Я должна обязательно попытаться, ничего подобного со мной никогда еще не происходило. Поэтому я подумала, что если воспроизвести те же условия – или, скажем, поверить в это – у меня будет хотя бы шанс… Не знаю. Может, это и глупо, но даже если ничего не выйдет, хуже ведь не будет? Так что, вы позволите мне попытаться..?

Все три с минуту соображали.

– Не вижу причин, почему бы и нет… – сказала одна.

Главная из них кивнула.

– Не думаю, чтобы в данной ситуации были сложности с санкцией, – согласилась она. – Если вы хотите попытаться, справедливо дать вам возможность, но… я не очень-то на это надеюсь.

Во второй половине дня появились шесть малюток слуг, поспешно приготовивших меня и мою комнату к опыту. Затем прибыла еще одна, везя огромный, выше ее роста столик на колесах, уставленный бутылками, подносами и пузырьками, который она подкатила ко мне.

Вошли сразу три врача. Одна из малюток стала закатывать мой рукав. Та врач, что говорила больше всех, взглянула на меня дружелюбно, но серьезно.

– Это же чистый риск, понимаете? – сказала она.

– Понимаю. Но это мой единственный шанс. И я хочу его использовать.

Она кивнула, взяла шприц и пока малютка протирала мою гигантскую руку проверила его Потом приблизилась к кровати и застыла в сомнении.

– Ну же? – попросила я – Иначе что ждет меня здесь?

Она кивнула и вонзила иглу.

Все вышеизложенное написано мною намеренно. Оно будет храниться в моем банке непрочитанным, пока это не понадобится.

Я никому не рассказывала об этом. Доклад по воздействию чайнжуатина, сделанный мною доктору Хеллиеру, где я описала мои ощущения просто как полет в пространстве, лжив. Истина – в вышеизложенном. Я скрыла ее потому, что после возвращения, когда я обнаружила, что вновь нахожусь в моем собственном теле, в обычном нормальном мире, пережитое мной стало преследовать меня так же часто, как если бы это была действительность. Все в нем до мелочей было слишком живо, слишком ясно в памяти, и я не могла выбросить его из головы. Оно висело надо мной подобно угрозе, и мысль о нем не покидала меня..

Я не осмелилась рассказать об этом доктору Хеллиеру, он бы назначил мне лечение. Если другие мои друзья и не принимали ею достаточно всерьез, чтобы звонить в больницу, то это только потому, что смеялись надо мной и иронизировали по поводу содержания. Поэтому я продолжала молчать. Перебирая в уме еще и еще раз все происшедшее, я злилась на себя, что не расспросила пожилую леди о таких удобных для проверки мелочах, как даты и имена.

Если бы, к примеру, катастрофа по ее расчетам, случилась несколько лет назад, то весь смысл угрозы растаял бы, он противоречил фактам. Но мне в голову не пришло задать столь элементарный вопрос… Но, продолжая думать об этом, я вспомнила, что есть все-таки одна деталь, которую можно проверить, и навела справки. Лучше бы я не делала этого, но что-то заставило меня…

Так я обнаружила, что доктор Перриган существует, что он биолог и работает с кроликами и крысами… В своей области он хорошо известен. В ряде журналов напечатаны его статьи о борьбе с грызунами. Но нет никакого секрета в том, что он выводит новые вирусы миксоматозиса, предназначенные для истребления крыс, он уже создал целую группу и называет их «макозимор бус», хотя сделать вирусы устойчивыми или избирательными для использования ему пока не удалось.

Но я никогда не слышала об этом человеке или его исследованиях до того, как о них упомянула пожилая леди в «галлюцинации„…Я много думала об этом. Что же за тайну описала я выше? Если это что-то вроде предвидения неизбежного предопределенного будущего, никто не сможет изменить его. Но в этом я не вижу смысла, будущее предопределяет то, что случилось и случается сейчас. Следовательно, существует огромное число возможных будущих, каждое из которых – возможное следствие и того, что происходит сейчас. Мне кажется, что под воздействием чайнжуатина я видела одно из них… Это было, я думаю, предостережение о том, что может случиться, если не предотвратить его…