Текст книги "Время ужаса (ЛП)"

Автор книги: Джон Гвинн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 28 страниц)

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
ДРЕМ

'Куда мы идем?' спросил Дрем у своего отца.

Увидишь, – ответил Олин через плечо, пускаясь в галоп.

Этот человек никогда не давал прямого ответа. Дрем сдержал разочарование и гневную отповедь.

Он взглянул на небо: облака были низкими и тяжелыми, светящийся нимб угрожал грядущим снегопадом. То, что осталось от скрытого зимним солнцем дня, было блеклым отблеском на краю света. Он что-то пробормотал себе под нос и подстегнул своего пони, понуждая его догнать свою папу, когда выезжал со двора.

Дрем занимался их новым скотом: привязывал коз в сарае и загонял туда кур, следя за тем, чтобы пересчитать их и не оставить ни одной по ошибке. В это время года ночь, проведенная взаперти в сарае или конюшне, скорее всего, стала бы смертным приговором для любого из животных. В конце концов, это было Запустение, и были вещи и похуже лисиц, которые приходили на юг из Боунфелла, когда зима обрушивалась на север, как удар молота.

Под копытами их лошадей хрустел и скрипел подмерзший снег, когда они проезжали мимо дома Фриты; теплый свет камина мерцал сквозь щели закрытых ставнями окон и выглядел еще более привлекательным с этой стороны холода. У Дрема уже пощипывало в носу, а дыхание с каждым выдохом становилось все более и более туманным. Собака Фриты залаяла, когда они проходили мимо, привязанная к веревке и железному кольцу рядом с их дверью.

Я сказал ей, чтобы ночью она приводила в дом гончую. Дрем нахмурился. При мысли о Фрите его охватило странное чувство, словно в животе запорхал трепещущий мотылек.

Когда они добрались до Кергарда, сумерки были густыми, как дым. Дрем удивился, что ворота все еще открыты. Одинокий стражник стоял у ворот, натянув на голову капюшон плаща, и дул на руки. Олин пришпорил коня и наклонился, забирая что-то у стражника, раздался скрежет металла. Дрем моргнул, разглядев лицо под капюшоном. Это был кузнец Колдер.

Не говоря ни слова, здоровяк задвинул ворота и вставил на место дубовый брус, затем отошел и скрылся в тени.

Пойдем, – пробормотал отец Дрема и пришпорил своего пони.

Улицы Кергарда были пусты и неподвижны, падали плотные снежинки, бесшумные и усыпляющие, одна приземлялась на губы Дрема так же нежно, как поцелуй на ночь. Дрем знал, куда направляется его отец, задолго до их приезда – он только не знал, зачем. Его отец сошел с коня и провел его через арочные ворота на мощеный двор, расположенный за кузницей Колдера. Олин отстегнул от седла сверток и передал поводья Дрему.

Быстро, как только сможешь, – сказал его отец, кивнув в сторону конюшен, затем повернулся на пятках и зашагал к кузнице. Звякнули ключи, и дверь отворилась, а Олин на мгновение предстал в красном сиянии. Вздохнув, Дрем направился в конюшню.

"Почему ты так долго?" – спросил его отец, когда Дрем вошел в кузницу. Он работал мехом, всасывая и выталкивая воздух, как больные легкие великана, а свечение кузницы менялось от красного к оранжевому, с желтыми краями.

'Что мы здесь делаем, па?' спросил Дрем.

Вот, надень это и продолжай", – сказал Олин, игнорируя вопрос, тряхнул кожаным фартуком и жестом приказал Дрему взяться за мехи. Олин носил свой собственный фартук кузнеца, черный от шрамов и пятен.

Дрем так и сделал, ворча от тяжести фартука. Ему уже доводилось работать в кузнице, хотя это была самодельная кузница, которую построил его отец, когда они жили в Ардане. Ему это нравилось, он находил глубокое удовольствие в ритме работы, будь то мехи или молот. Мысли Дрема о сне улетучились вместе с его раздражительным настроением. Позади него раздавался лязг и грохот инструментов, снимаемых со стеллажей, двигались ведра, перекладывалось железо.

Уголь начал светиться желтым, с белым оттенком.

Па! позвал Дрем через плечо.

Тишина.

Жарче, – сказал отец.

Дрем зачерпнул побольше золы и пепла из зольника под кузницей и раздул огонь, а затем вернулся к работе над мехом.

Появился Олин, положил на верстак груду железных прутьев и что-то еще, завернутое в овечью шкуру. Тот самый сверток, который был пристегнут к его седлу. Почти благоговейно Олин развернул его, открыв черную глыбу камня, которую они обнаружили в предгорьях Боунфелла. Чувство тревоги вернулось к Дрему подобно лавине.

Папа, пожалуйста, что ты делаешь?

Его отец поднял глаза на Дрема, словно впервые заметив его.

Пожалуйста, папа, хоть раз скажи мне. Я не ребенок".

'Я делаю меч', – сказал Олин, его глаза ярко светились в кузне.

'Что? Зачем?

Бежать больше некуда, Дрем. Со времен твоей мамы мы путешествовали по Изгнанным землям, постоянно искали, бежали, спасались от прилива. Пять лет назад мы поселились здесь, и я думал, что мы наконец-то обрели покой. А теперь оно приходит сюда, проклятие Кадошим и Бен-Элим загрязняет все в этих Изгнанных Землях. Некуда больше идти. Я устал от этого, измучен этим". Он вернулся к сбору инструментов, снял с плеча сумку и порылся в ней. Дрем протянул руку и схватил отца за запястье, притянув его к себе.

'Па, ты меня беспокоишь'.

Олин глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

Новые люди в Кергарде, те, с кем ты дрался. Они мне не нравятся.

'Мне они тоже не нравятся', – сказал Дрем. 'Хотя нет нужды делать меч, чтобы убивать их'.

Мелькнула улыбка. 'Нет, сынок. Я не буду ковать меч, чтобы убивать их. Для этого достаточно моего топора или ножа. Нет, я имею в виду, есть что-то неправильное в том, что они здесь. Я чувствую это. И старый Бодил, которого якобы убил наш белый медведь...

У меня были... сомнения на этот счет, – сказал Дрем, нахмурившись, вспоминая след от ремня, врезавшийся в плоть запястья Бодила. Он рассказал об этом своему отцу.

Отец кивнул, одарив его гордым взглядом.

Да, вот о чем я говорю. Здесь происходят странные вещи. Новая шахта, шахтеры, люди, найденные мертвыми в Дикой местности, костры. Считайте меня подозрительным, но мне все это не нравится".

Мне не нравятся новые шахтеры! подумал Дрем, вспоминая Виспа Бороду и драку возле рынка.

И вдобавок ко всему проклятые кадошим разжигают страсти на юге – говорят о человеческих жертвоприношениях и кто знает о чем, – а бен-элим требуют от своих воинов десятину и налоги. Это они во всем виноваты, – прорычал Олин, с трудом сдерживая ярость и дикость. Он глубоко вздохнул и закрыл глаза. И с меня хватит, – сказал он с медленным выдохом. 'Что-то не так, и когда я чувствовал это раньше, мы собирали вещи и уходили. Уезжали. Но куда еще идти теперь?

Дрем пожал плечами.

'Я собираюсь покончить с этим. Со всем этим".

Дрему не нравилось, как вел себя его отец, как он говорил, как смотрел в его глаза – сосредоточенность, граничащая с безумием.

'Как? Па, ты не в себе. Что ты имеешь в виду?

'Я собираюсь выковать меч из звездного камня и отрубить им голову Асроту'.

Дрем почувствовал непреодолимое желание померить пульс и чуть не выпустил из рук мехи. Между ними надолго воцарилось молчание, даже треск огня и углей утих.

'Что?' недоверчиво спросил Дрем.

Он что, сошел с ума?

В голове Дрема вспыхнула тысяча вопросов. Его отец игнорировал его.

Дрем крикнул "ПА!", но тут его отец зашевелился, весь мрачный, сосредоточенный, и по выражению лица Олина Дрем понял, что тот не собирается больше болтать. Олин щипцами опустил кусок металла из звездного камня в кузницу, положил его на белый жар углей, такой горячий, что в воздухе висела мерцающая дымка.

Дрему стало дурно от всех этих разговоров о бегстве и прятках, о Бен-Элиме и Кадошиме. Сколько он себя помнил, Дрем и его отец жили вдвоем, в одиночестве, но Дрем привык к нему и любил его. Разговоры о том, что мир прорвет их пузырь и ворвется в их жизнь, изменив все, вызывали у Дрема чувство страха и тошноты.

И он говорит об Асроте? Владыке демонов Кадошима. Но он мертв уже сто лет, или жив и запечатан в расплавленном камне в Драссиле, вечной тюрьме. Все это знают.

Они оба стояли в тишине, глядя на черный матовый металл. Ничего не происходило.

'Недостаточно горячо?' сказал Дрем.

Олин стоял, глядя на кусок металла, тусклого, непроницаемо-черного, потом кивнул сам себе, выпрямился. Он снял с пояса нож и открыл рот, заговорил, но не на том языке, который узнал Дрем, слова вырывались из его горла, жидкие и неземные, от которых у Дрема волосы вставали дыбом на руках и затылке, ледяной холод струился по венам даже в потном жаре кузницы.

"Tine agus fola, iarann agus cruach, lann a maraigh an aingeal dorcha", – сказал его отец, одновременно проводя ножом по ладони, на которой появилась темная полоса, и щелчком запястья разбрызгивая кровь по кузнице и звездному камню. Раздался шипящий звук и сладковатый запах, а там, где капли крови попали на звездный камень, камень начал пузыриться, поднимаясь, как волдыри, распространяясь по темному металлу, словно пролитые чернила.

Па, – прохрипел Дрем, его голос был сухим и надтреснутым. 'Ты меня пугаешь'.

Черный металл начал светиться, сначала красным, потом оранжевым, а затем белым.

"Па! сказал Дрем громче.

Олин проигнорировал его, потянувшись за щипцами и молотком.

Когда они вышли из кузницы, на востоке забрезжил рассвет, и вода в озере Звездного Камня окрасилась в бронзовый цвет. За ночь выпал снег, толстым слоем легший на землю, но теперь крыша мира была безоблачной, бледная, свежая синева казалась бесконечной, а воздух холодным и резким. Дрем нашел его освежающим после ночи густого жара и ударов молота в кузнице.

Дрем ехал позади своего папы, глядя на его спину со смесью ужаса и благоговения.

Что произошло прошлой ночью? Меч выкован, мой отец произнес заклинание...

Его разум пытался разобрать события, распутать их и собрать воедино в форме, напоминающей логику. Но ничего не получалось.

Кто мой отец? Это было ужасающее чувство – осознавать, что он не знает человека, с которым провел всю свою жизнь, почти как головокружение, как будто мир смещается под его ногами.

Они почти не разговаривали после того, как Олин начал придавать форму раскаленному металлу: молот, молот, кручение, охлаждение, нагрев и снова молот, и окалина вытекала из металла, как черные слезы. Дрем работал над мехом, между ударами обмакивал меч в воду и масло, а под конец разделил работу с Олином. Шум и запахи кузницы наполняли чувства Дрема, пока он пытался осмыслить то, что рассказал ему отец. В конце концов он потерялся в ритме и грохоте их работы.

Глаза Дрема остановились на свертке из овечьей шкуры, притороченном к седлу Олина, – всего лишь тень в первых лучах рассвета.

Мы закончим его дома. Рукоять из ясеня, перевязанная кожей. Это были единственные слова, которые произнес Олин, когда они стояли и смотрели на результат своего труда. Длинное лезвие, сужающееся к тонкому острию, тяжелая перемычка и фуллер, словно черная жила, проходящая по центру клинка.

Ворота Кергарда были закрыты, когда они подъехали к ним; Олин нахмурился.

"Колдер должен быть здесь", – сказал Олин, оглядывая тени в поисках большого кузнеца, но его там не было. Дрем спрыгнул с лошади и перебросил засов через ворота. Он оказался тяжелее, чем он думал, судя по тому, как Колдер поднимал ее прошлой ночью. Ворота открылись со скрипом, Олин завис еще на несколько ударов сердца, ожидая Колдера.

Дрем вопросительно посмотрел на своего отца.

Он должен быть здесь, – снова пробормотал Олин.

Похоже, он волнуется".

Олин осмотрел улицы, сходящиеся к воротам. Они были тихи и неподвижны, лишь тающие тени составляли им компанию. 'Не хотелось бы оставлять ворота открытыми и неохраняемыми', – сказал Олин.

Скоро должны появиться стражники", – сказал Дрем.

Да, – согласился Олин.

И если мы все еще здесь, папе придется объяснить, что он делает".

Эта мысль, похоже, пронеслась и в голове Олина.

Больше ждать нельзя", – сказал Олин, и, пожав плечами Дрему, они поскакали рысью, когда перед ними открылся белый мир.

Дрем посмотрел на дом Фриты, когда они проезжали мимо него, и с удовлетворением увидел, что во дворе нет гончей, все еще привязанной к веревке и кольцу. Вдалеке, из леса на севере, донеслось эхо. Тусклое и приглушенное. Дрем напрягся, чтобы расслышать его. Грохот, возможно, рев. Они с Олином переглянулись.

Волки сбивают добычу. Во всяком случае, что-то крупное.

Когда они начали долгий путь к своей стоянке, Дрем заметил на снегу следы, которые шли по тропе, а затем отклонились в сторону, к лесу, обрамленному вдали Бонефеллом. Олин тоже заметил их, привстав на дыбы.

Один мужчина, одна гончая. Может быть, женщина – у мужчины маленькие ноги.

Толчок беспокойства.

Фрита?

Дрем посмотрел на небо, затянутое снегом, с севера дул сильный ветер, принося с собой вкус льда. Дрем посмотрел на своего отца. В любое другое время не было бы ни вопросов, ни колебаний, но Дрем знал, что отец хочет вернуть меч домой. Это было написано на его лице.

Дрем просто ждал, зная, каким будет результат, но позволяя своему отцу пройти через весь процесс.

'Лучше пойти посмотреть, кому принадлежат эти следы', – сказал Олин.

'Думаю, нам лучше', – согласился Дрем.

Дрем услышал что-то слева от себя, из кустарника, окаймлявшего лес, который скатывался с Костяных гор.

Ты тоже это слышал?" – спросил его отец.

Тот кивнул, и они вместе натянули поводья и поскакали прочь от тропы, в сторону кустарника и леса.

Они шли по следам на снегу и слышали голос, который звал их, повторяя одно и то же слово снова и снова.

Дрем пригнул голову под ветки, занесенные снегом, и голос зазвучал громче. Он узнал его.

"Это Фрита", – сказал он и погнал коня вперед. И тут он увидел ее: она металась между темными стволами деревьев, продолжая звать.

Сурл! Дрем услышал ее крик.

Ее гончая.

Она увидела их, стояла и ждала.

Это Сурл, он ушел", – сказала она и указала на следы лап на снегу, уходящие вглубь леса. Она не была одета для холодов, на ней были только бриджи и сапоги, шерстяная рубашка и плащ.

Этого недостаточно, чтобы кровь не замерзла. И никакого оружия.

" Поднимайся наверх с Дремом", – сказал Олин Фрите и пришпорил коня, Дрем взял Фриту за руку и подтянул ее в седло позади себя. Она обхватила его за талию.

"Как долго нет гончей? спросил Дрем, следуя за своим папой в гущу деревьев.

С рассветом", – ответила Фрита, и он почувствовал, как она пожала плечами. Недолго. Я выпустила его, и он просто побежал. Я пошла следом".

"Надо было взять копье и надеть что-нибудь из снежной одежды", – сказал Дрем через плечо.

'Все произошло так быстро, что я не успела подумать...' Фрита сказала ему в затылок.

"Не думать – это то, из-за чего тебя убивают в Дикой природе", – пробормотал Дрем, и эти слова вбили в него его отец. Было приятно произносить эти слова, но не получать их в ответ.

Фрита ничего не ответила.

"Там", – сказал Олин, и Дрем пришпорил свою лошадь, пробираясь сквозь широко расставленные деревья, и, поравнявшись с отцом, увидел впереди, в тридцати или сорока шагах, темную фигуру. Это была гончая Фритхи, Сурл. Он привалился к ясеню.

Что-то не так. Дрем нахмурился. Темная шерсть гончей казалась намного темнее, а снег вокруг усиливал разницу в цвете: белый, ничем не примятый снег почти светился, а гончая была темна как ночь.

Олин пришпорил коня, Дрем сделал то же самое, и оба животных попятились, пританцовывая, когда оба мужчины соскользнули с седел. Фрита последовала за ним, и Дрем поднял руку, предупреждая ее держаться подальше. Фрита нахмурилась и проигнорировала его.

Подойдя ближе, Олин и Дрем инстинктивно разбежались в разные стороны: рука Дрема лежала на рукояти ножа, а его отец снимал с пояса короткий топор. Дрем увидел брызги на снегу, капли крови на гончей, нить рубинов. Он осмотрел деревья вокруг них, широко раскинувшиеся, снег был хрустящим и нетронутым.

Ничто и никто не прятался поблизости.

Сурл, – сказала Фрита, одновременно и приказывая, и спрашивая.

Гончая заворчала, поднимая голову от ствола, и казалось, что даже это движение потребовало огромных усилий.

Дрем уставился на туловище гончей, пытаясь понять, в чем дело. Он видел форму плеча, линию спины, но цвет был неправильным, и казалось, что на нее накинули плащ. Темный плащ с красными полосами, цвета перегоревшего угля из кузницы. Затем ее тело сдвинулось, пульсация прошла от шеи к хвосту, и угольно-черная фигура отделилась от гончей, поднялась, превратившись в существо с красными глазами на раздутой, плоской голове и длинными, похожими на иглы клыками, с которых капала кровь. По его телу пробежала дрожь, пергаментные крылья затрепетали, расправились, стали в два раза шире, чем у гончей, и затрещали, натягиваясь, и зашуршали, когда существо зашевелилось.

ЛЕТУЧАЯ МЫШЬ! закричал Олин, бросаясь на землю, когда летучая мышь бросилась на него. Она была больше боевого щита, из ее пасти доносился высокочастотный визг, похожий на скрежет костей, когти впивались в спину Олина, его конь позади взревел и закричал, ударяя копытами. Летучая мышь отклонилась в сторону, как тень в полете, и снова налетела на Олина, который поворачивался, затрудненный глубоким снегом. Летучая мышь приземлилась ему на грудь, повалив его на спину, и длинные клыки метнулись вниз, к шее Олина.

Дрем бросился на тварь, его охватила слепая ярость при мысли о том, что она может причинить боль его отцу, и из его горла вырвался отчасти рев, отчасти крик, когда он врезался в гигантскую летучую мышь, отбросив ее от Олина, и Дрем покатился вместе с ней в фонтане снега, запутавшись крыльями в его руках, отвратительная вонь гнили и разложения смешалась с тошнотворно-сладким привкусом свежей крови. Дрем упал на спину и схватился за крылья летучей мыши, когда клыки сомкнулись на расстоянии вытянутой руки от его лица, волна гниения омыла его, заставив его захлебнуться. Он попытался схватить чудовище за горло, но крылья били вихрем ему в лицо. Острый коготь на позвоночнике крыла прорезал его руку, пробив шкуру и густую шерсть, чтобы открыть плоть под ней, жгучая боль и брызги крови по лицу.

На поясе висел сикс. Но он не мог протянуть к нему руку, пытался повалить тварь на снег, но вес ее тела, рывки и толчки мускулистой шеи не позволяли ничего сделать, кроме как удержать ее, а это у него получалось плохо.

Фрита появилась над ним, замахнулась на летучую мышь ветвью, которая с хрустом врезалась в ее тело. Ветка с треском раскололась, Фрита схватила крыло, навалилась на него, но летучая мышь, обезумевшая от крови, не обращала на нее внимания, челюсти все ближе и ближе смыкались на горле Дрема.

Еще одна очередь огня – и снова в руку вонзилось крыло-коготь, а затем голова летучей мыши метнулась вперед, клыки вонзились в плечо Дрема.

Он закричал, громко и звонко, новая сила наполнила его тело, и он вырвал летучую мышь из своей плоти, кровь стекала по багровой дуге, тварь неистовствовала, скрежетала челюстями, краснела, а потом, резко, ее голова взорвалась, кровь, кости и прогорклая кожа хлынули на Дрема, в глаза, в рот, в нос.

Он закашлялся и захлебнулся, отбросил труп летучей мыши, крылья которой еще подергивались, вытер сгустки крови и кости из глаз и увидел, что над ним стоит его отец в обрамлении снега в пологе над головой.

Дрем перекатился на бок, и его вырвало желчью на снег, где она испарилась в морозном воздухе. Рука под мышкой, и он уже стоял, а отец осматривал его.

Просто плечо, – сказал Дрем, дрожа при мысли о длинных клыках в его плоти. Странно, но оно не болело, даже под прощупывающими пальцами отца оно казалось онемевшим, просто слабый отголосок того, что он ожидал.

'Не чувствую', – пробормотал он.

Это слюна летучей мыши, – пробормотал его отец. Она онемела, как ивовая кора или пустырник. Они обычно нападают на спящую добычу, могут высушить тебя до дна, и ты ничего не почувствуешь".

'Это опасно?' спросил Дрем, панически боясь, что онемение распространится, остановит сердце и легкие, или что он может умереть от какой-нибудь инфекционной болезни.

Давай отведем тебя домой и вымоем все как следует".

Да, – с энтузиазмом согласился Дрем.

Фрита сидела со своей гончей; животное еще дышало, его голова лежала у нее на коленях.

Будет ли он жить? спросила Фрита, по ее щеке скатилась слеза.

Зависит от того, как долго эта тварь питалась им", – сказал Олин, наклонившись и поглаживая шею гончей. Доставь его домой, очисти рану, накорми". Олин пожал плечами. Затем он посмотрел мимо Фриты, устремив взгляд на что-то за борзой. Он встал и медленно пошел вперед, осматривая землю.

Позови пони, – сказал он через плечо. Посмотрим, сможем ли мы затащить эту гончую на одну из их спин".

Дрем повернулся, чтобы найти пони, но успел сделать всего несколько шагов, как почувствовал руку на своей руке. Это была Фрита.

Спасибо, – сказала она. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но она наклонилась вперед и поцеловала его в щеку, нежно касаясь губами кожи, с медовым запахом изо рта. По сравнению с удушливой вонью крови, витавшей вокруг его лица, это было похоже на шепот рая.

Пойдем за пони", – сказала она и пошла дальше, оставив его стоять на месте с зачатками улыбки на губах.

Ни один из пони не ушел далеко; Дрем стоял и обдирал кору со ствола дерева, а Олин остался почти там же, где и был.

Что это такое? спросила Фрита, указывая на темный предмет в снегу.

Это был новый выкованный меч, лежащий на снегу, из его овчины торчали рукоять, перекрестие гарды и рукоять черного клинка.

"Ничего", – пробормотал Дрем, наклонился и поднял его, поспешно натянув овчину на рукоять.

Дрем, – крикнул его отец, голос которого был приглушен в лесу, укутанном снегом. В этом голосе были нотки, от которых у него задрожала кожа.

Дрем побежал, оставив пони, меч был крепко зажат под мышкой, за спиной хрустели ноги Фриты. Далеко идти не пришлось. Запах дошел до Дрема раньше, чем он увидел.

Кажется, я нашел, что привело эту гончую в лес", – сказал Олин, стоя и глядя на Дрема и Фриту, остановившихся по обе стороны от него.

Асрот под землей", – вздохнула Фрита.

Перед ними была сцена резни. Земля была утрамбована и взрыхлена, снег и кровь смешались в кровавую жижу. Дрем видел огромные отпечатки лап среди розовой трясины. По всей площади были разбросаны куски мяса. Дрему потребовалось несколько мгновений, чтобы распознать в них части тела. Рука, половина ноги, плечо и рука, разорванная плоть. Туловище и голова, тело почти разорвано, кишки разбросаны, как старая веревка.

"Нет", – прошептал Дрем, потому что голова, безжизненно глядящая в никуда, принадлежала тому, кого он знал, кому его отец называл другом.

Это был кузнец Колдер.