Текст книги "Время ужаса (ЛП)"

Автор книги: Джон Гвинн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 28 страниц)

Вот почему она пришла в этот зал. Чтобы напомнить себе, почему она так упорно тренировалась каждый день своей жизни; напомнить себе, что лежало в основе всей этой крови и пота, мрачных утренних часов, напряжения мышц, изнеможения, самопожертвования и дисциплины. Что-то, что было больше, чем ее ничтожная жизнь. То, что придавало ей смысл и цель.

Великая борьба. Священная война. И я должна быть частью этого.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
ДРЕМ

'Хватайся за ветку!' услышал Дрем крик своего отца. Он дико барахтался, увидел ветку, когда она приблизилась, и потянулся к ней, обхватив ее пальцами одной руки. Он почувствовал, что течение реки все еще тянет его, мышцы рук и плеч растягиваются и напрягаются – на мгновение он был уверен, что река победит, – затем Олин потянул его к берегу, а рука под мышкой помогла ему подняться. Дрем ковылял по берегу реки, его лодыжка пульсировала болью.

Олин выглядел не лучше: седые волосы висели длинными прядями, лицо было бледным и исхудалым, под глазами темные впадины. Рукав одной руки был разорван, длинная красная рана под ним пульсировала кровью.

Нужно взглянуть на это, – сказал Дрем, стараясь не стучать зубами.

Давай сначала согреемся, – пробормотал Олин, глядя на темнеющее небо.

Река вынесла их из предгорий на равнину, окружавшую озеро Звездного Камня. Дрем оглянулся на холмы и горы, и в его голове пронеслись воспоминания о белом медведе, который был так близок к тому, чтобы убить их обоих. Он задрожал.

Огонь.

Оба их мешка с хворостом промокли насквозь, но они нашли поблизости от реки мертвый камыш и набрали из него большие пучки, а затем с помощью огнива пустили искры. Дрем застонал от удовольствия, когда первое тепло пламени коснулось его. Они сняли мокрую одежду и развесили ее сушиться. Оба они были покрыты порезами и синяками, которые река нанесла им о камни и ветки во время бурного путешествия от предгорий до равнины. Костяная рукоять сикса Дрема осталась в ножнах; он держал ее поблизости, не забывая о белом медведе.

Олин наложил шину на его лодыжку, которая распухла и покрылась багровыми синяками, но не казалась сломанной, а затем Дрем принялся накладывать швы на руку отца. Коготь от разящего удара медведя прочертил длинную борозду почти от плеча до локтя. Дрем вскипятил воду, дал ей немного остыть, а затем промыл рану. Он достал из мешочка на поясе отца рыболовный крючок и нитки и принялся методично зашивать рану.

"В прошлый раз, когда ты это делал, я сначала выпил полшкуры медовухи", – шипел отец, ворча каждый раз, когда Дрем прокалывал плоть и протыкал кожу.

Тихо, – прошептал Дрем, вытирая свежую кровь и сосредотачиваясь на наложении швов. Это занятие доставляло ему удовольствие, он находил его захватывающим, видя, как плоть стягивается. Было что-то привлекательное в упорядоченности стежков, и что-то прекрасное в том, что это действие помогало телу исцелять себя, позволяло плоти и коже снова срастаться.

Когда Дрем закончил, он сел поудобнее, улыбаясь своей работе. Его отец повернулся, чтобы осмотреть его, и одобрительно кивнул.

Когда решишь покончить с охотой, из тебя выйдет отличный целитель, – сказал он. Или, может быть, швея". Его губы искривились в улыбке.

"И что теперь? спросил Дрем.

Мы могли бы хромать домой, в нашу хижину, – сказал Олин, – но какой в этом смысл, когда у нас есть еще целая куча ловушек в тех предгорьях?

'Смысл?' сказал Дрем, подняв бровь. 'Я полагаю, это избежать смерти от гигантского медведя'.

'Ага.' Его отец рассмеялся. 'И это хорошая мысль. Но этот медведь уже давно должен был уйти. В том лосе, которого он завалил, достаточно еды, чтобы хватило на десять ночей. Он погнался за нами только потому, что подумал, что мы можем откусить кусочек его ужина".

В этом была логика, а логика Дрему нравилась. Более того, логика была тем ритмом, по которому он шел по жизни. Но воспоминания о медведе, его когтях и зубах все еще были живы в его памяти.

И нам нужно продать эти шкуры, если мы не хотим голодать всю зиму", – добавил Олин. Мы не фермеры, у нас нет урожая, чтобы продержаться".

Дрем посмотрел на предгорья и горы за горами, сплошные плиты тьмы, так как ночь опустилась на них, как саван.

'Тогда возвращаемся в лагерь'. Он кивнул.

'С первыми лучами солнца', – сказал Олин.

Они расположились у костра, переодевшись в высохшую одежду, но все это время Дрем мысленно перебирал в памяти нападение медведя. Он много лет путешествовал и жил в Диких землях вместе со своим отцом, и ему была не чужда жестокость Изгнанных земель и их кровожадных хищников. Стаи волков, кровососущие летучие мыши – однажды он даже видел дрейга. Но никогда еще он не сталкивался с чем-то, что подействовало бы на него так, как этот белый медведь. Он застыл от страха. Но было и уважение: за ошеломляющее величие его силы и за его несгибаемую волю. Любое существо, сделавшее своим домом дикую природу Запустения, было силой, с которой приходилось считаться.

Он подумал о своем отце, стоявшем над ним, когда медведь бросился на него.

И мой отец не так уж отличается от этого медведя. Он тоже неукротим.

Спасибо, – прошептал Дрем.

Что? Олин хрюкнул, повернувшись к нему спиной. Дрем думал, что он спит.

Я сказал, спасибо. Ты спас мне жизнь".

'Ну, я твой отец. Это моя работа".

Жизнь и смерть – это не шутка", – пробормотал Дрем.

Его отец перевел взгляд на сына, его лицо было глубоко изрезано, все в темных бороздах и тенях в мерцающем свете камина.

'Нет, ты прав.' Он сел, подтянул колени к груди. По правде говоря, в этой жизни я не так уж много сделал правильно. Привязанность к твоей маме была одной из них. Ты – другое, Дрем; единственное хорошее, что у меня осталось. И будь я проклят, если позволю чему-то отнять тебя у меня. Во всяком случае, не без борьбы".

Дрем почувствовал всплеск эмоций при этих словах отца. Они оба были практичными людьми, оба смотрели на жизнь логически, редко поддаваясь эмоциональным проявлениям. Они оба не любили длинных слов и долгих разговоров, и Дрем никогда не слышал, чтобы отец говорил ему что-то подобное.

Может быть, потому что смерть была так близка. Сегодня утром мы оба смотрели ей в лицо.

Его голос не подчинялся, когда он пытался говорить. Он кашлянул, прочистил горло.

Я хотел бы вспомнить больше о Маме, – сказал он. Если я хорошенько подумаю, то смогу увидеть ее лицо, ее глаза. Ее улыбку. Но как бы я ни старался, я не могу вспомнить ее голос".

Огонь потрескивал между ними – единственный звук, когда Олин смотрел в пламя.

Ее голос был прекрасен, – в конце концов сказал он. Как река для иссохшего человека. По крайней мере, для меня". Он улыбнулся про себя. Она много смеялась и мало плакала. Она любила хорошо пошутить. Бывало, она падала со стула, когда смеялась так сильно". Он пожал плечами и наконец посмотрел на Дрема. Она очень любила тебя.

Как и я ее.

Его воспоминания о маме были смутными и полустертыми, как фигуры в тумане.

Длинные темные волосы, смеющиеся глаза.

Обрывочные воспоминания мелькали в его голове. Песня, напеваемая ему на ухо, крепкие объятия. Другое лицо, женщина, высокая, светловолосая, с палкой в руке, наклонившаяся, чтобы поднять его. Башня на холме.

Дрем был совсем маленьким, когда умерла его мама, ему было три или четыре лета, но он помнил, что она заставила его почувствовать: теплое сияние в груди, окантованное тоской утраты.

Безопасность и любовь – вот что я чувствую, когда думаю о ней.

Я ненавижу Кадошимов", – прорычал Дрем.

Олин просто смотрел в пламя, его глаза блестели от отраженного света огня.

'Почему она должна была умереть? Почему Кадошимы убили ее? сказал Дрем, скорее себе, чем своему отцу, но Олин посмотрел на него.

'Потому что этот мир суров и жесток', – вздохнул Олин. Этот белый медведь, ничто другое, с чем ты когда-либо сталкивался, не сравнится со злобой, которую Кадошимы питают к нам, к человечеству. Они – зло во плоти".

Дрем ненадолго задумался над этим; между ними воцарилось молчание.

Кадошим и Бен-Элим, древние враги, ведущие свою вечную войну друг против друга.

В костре потрескивал и вспыхивал уголек.

Если это кадошимы убили мою маму, – сказал он в конце концов, – почему ты так ненавидишь Бен-Элимов, ведь они охотятся на кадошимов?

'Да, полагаю, для тебя это не имеет смысла'. Он нахмурился в темноту. Я не люблю говорить об этих вещах, уже много лет я пытаюсь оставить их позади, выстроить для нас жизнь, свободную от их пятен и влияния. Разговоры об этом только раскапывают обиду, которую я долгое время хоронил". Олин вздохнул. "Но, всегда вопросы". Он глубоко вздохнул. Итак. Я отвечу тебе, и тогда, возможно, ты дашь мне немного покоя. Бен-Элим действительно охотятся на Кадошимов, это их древние враги. Но именно Бен-Элим замышляли и интриговали, чтобы Кадошимы вошли в эти Изгнанные Земли. Бен-Элим использовали Кадошимов, чтобы открыть портал между потусторонним миром и миром плоти, а затем Бен-Элим последовали за ними, их духовные тела стали плотью в результате этого процесса, как и Кадошимы".

Дрем нахмурился. 'Почему? Почему Бен-Элим так поступили?'

'У них были свои причины, – сказал его отец, – рассказывать о которых у меня нет ни времени, ни желания. Просто поверь мне. Бен-Элим не наши друзья или союзники, потому что они охотятся на кадошимов. Кадошим не были бы здесь, если бы не Бен-Элим".

'Но...'

Ах. Его отец сплюнул. Тогда ответь вот на что. Медведь и волк, они оба охотятся на лося, не так ли?

'Да, охотятся'.

Тогда медведь и волк – друзья? Разделили бы они трапезу один с другим?

'Скорее всего, они подерутся', – ответил Дрем. Или, может быть, один уйдет, в зависимости от того, насколько они голодны, насколько велик медведь и сколько волков в стае.

Да, ты прав, парень. Вещи редко бывают чистыми, черно-белыми, правильными или неправильными. Жизнь сложнее. Так и между Бен-Элимом и людьми. Или так и должно быть... Рука Олина опустилась к ножу на поясе, кончики пальцев коснулись потертой кожаной рукояти. Кроме того, Бен-Элим – не единственные, кто охотится на Кадошимов".

'Кто же еще охотится?' спросил Дрем, наклонившись вперед.

'Неужели нет конца твоим вопросам?' – пробормотал его отец. Сегодня ты больше ничего от меня не добьешься. Нам рано вставать, а утром предстоит долгая прогулка. Я бы посоветовал тебе поспать". И с этими словами он перевернулся на спину.

Что не так с вопросами? подумал Дрем, чувствуя разочарование. Это все, что у меня есть. Незаметно он поднес два пальца к горлу, нащупывая пульс. Что-то в его ровном ритме успокаивало и умиротворяло его, когда он чувствовал тревогу или беспокойство. Он сосчитал удары, шепот дыхания.

Дрем, – сказал его отец. 'Перестань измерять пульс, или, по крайней мере, считай в уме'.

"Да, папа".

Вон она", – сказал Дрем, указывая на лосиную яму, видневшуюся на тропе впереди них. Это было ближе к закату, чем к восходу солнца, и оба они замедлились из-за полученных накануне травм. Они разделились, погрузившись в прохладную тень сосен по обе стороны тропы, медленно продвигаясь вперед и ища любые признаки белого медведя. Их не было, и они встретились возле лосиной ямы.

Лося не было, зацепившийся мех и засохшая кровь запятнали дно ямы, земля была взрыхлена и разбросана, большие выемки от когтей медведя и колеи в почве от предсмертных рыков лося.

Отнес его обратно в берлогу – в какую-нибудь пещеру или безопасное место, – сказал Олин. "Где он может спокойно поесть".

Должно быть, пещера размером с медоварню, подумал Дрем, глядя на отпечаток одной из медвежьих лап.

Ну, пока он далеко от нас, мне все равно", – сказал его отец. Он принюхался и огляделся; склон был тихим и спокойным.

Пойдем посмотрим, что осталось от нашего лагеря.

Их тропинка завела в сосны недалеко от реки, и Дрем увидел место, где он упал, где над ним стоял его отец. На мгновение он почувствовал, как кровь стынет в жилах при воспоминании об этом...

Хотел бы я иметь мужество отца.

Среди лесной подстилки, неподалеку от места его падения, остались следы крови и топор Дрема, а рядом с ним – коготь, длинный и скрученный, с пучком меха и плоти, все еще сохранившимся там, где топор отсек его от медвежьей лапы.

Вот тебе на память, – сказал Олин, приседая и передавая коготь Дрему, который присвистнул, поворачивая его в руке: коготь был длиной от кончика пальца до запястья.

Не то чтобы тебе нужно было напоминать об этом звере, – сказал его отец.

Вряд ли", – пробормотал Дрем. Коготь вызвал у него калейдоскоп воспоминаний о том, как он лежал на спине и смотрел на надвигающегося медведя.

Топор отца они нашли неподалеку, его лезвие было покрыто черной коркой крови.

"Хороший топор, – сказал отец с улыбкой, – Рад, что не увидел его последний раз".

Их лагерь был почти нетронут, кучи мехов лежали там, где они их оставили. У одной из вьючных лошадей соскочила веревка, но они нашли ее всего в нескольких сотнях шагов от лагеря, удовлетворенно поедающей траву. Нечто порылось в остатках их ужина и разорвало мешок с сыром, но, судя по следам зубов, оно было размером скорее с ласку или горностая, чем с огромного медведя. Им не потребовалось много времени, чтобы свернуть лагерь, и вскоре они уже спускались по склону холма, ведя за собой трех пони, навьюченных мехами и вещами. Уже близился закат, но они договорились уйти как можно дальше от этого места, прежде чем темнота заставит их остановиться. Дрем чувствовал себя гораздо лучше в толстом плаще, накинутом на плечи, с копьем, которое он держал в руке, и топором, висевшим у него на поясе – не то чтобы оружие принесло ему или его папе много пользы вчера.

Когда они добрались до лосиной ямы, Дрем снова поразился тому, какую резню устроил один зверь. Когда он заглянул в яму, его внимание привлекло что-то еще. Не блеск, скорее наоборот: матовая темнота. Что-то черное и твердое.

Дрем спустился в яму, стараясь не нагружать травмированную лодыжку, когда опускался на последние несколько шагов, затем присел на землю.

Что это?" – позвал его отец с края ямы.

Я не знаю", – ответил Дрем, скребя и копая у своих ног. Затем он сел обратно, нахмурившись.

Это было похоже на каменную плиту, черную и с ямами. Она была длиной примерно с его предплечье, по форме напоминала каплю и была холодной на ощупь. Когда Дрем попытался вытащить ее из земли, он понял, что она тяжелая, гораздо тяжелее, чем можно было бы ожидать от гранитной плиты или железной руды такого же размера.

Ноги стучали по земле рядом с ним, когда к нему присоединился Олин.

Что это?" – снова спросил его отец.

'Помнишь, я задел что-то твердое, когда копал яму – ты назвал это корнями горы', – сказал Дрем.

'Да. Это была шутка", – пробормотал Олин.

Думаю, я ударил именно по этому. Когти медведя вспороли его, выкопали на свободу". Дрем отошел в сторону, чтобы показать своему отцу, который присел и протянул руку, чтобы потрогать камень. Он отдернул руку, шипя, как будто его обожгли или укусили.

'Что случилось?' спросил Дрем.

Олин выглядел бледным. Принеси мне лопату, – сказал он.

ГЛАВА ПЯТАЯ
СИГ

Сиг сидела в седле, сгорбившись от дождя, и смотрела в темноту. Под ним Хаммер переставлял свои огромные лапы и издавал низкий, ворчливый рык – скорее вибрация в животе медведя, от которой у Сиг дрожали кости. Лошади жалобно заскулили и зацокали, несомненно, встревоженные огромной массой мышц и зубов, с которой они стояли слишком близко, что им не нравилось.

Такому гиганту, как я, не так-то просто оставаться незамеченной, но в основе этого лежит молчание, и у меня это получается лучше, чем у них!

Сиг с назиданием смотрела на мужчин, собравшихся вокруг него, даже если самым близким к нему всадником был Элгин, Боевой вождь Ардейна. В темноте он казался старым, на его лице залегли глубокие морщины, хотя его прямая спина и крепкая хватка, когда он подъехал, сказали Сиг все, что нужно было знать.

Мы не в первый раз охотимся и сражаемся вместе. Не многим я бы доверила свою сторону, помимо моих друзей-мечников, но он – один из них.

Когда-то для нее это было бы немыслимо: великан из клана йотунов, стоящий среди людей в дружеском молчании. Но теперь кланы великанов воссоединились, и с человечеством был заключен мир.

Хотя в Изгнанных Землях еще не наступил мир.

Сколько еще осталось, – услышала Сиг чей-то шепот, бесплотный голос во мраке.

Тише, – заглушил голос Элгин.

Сиг понюхала воздух и посмотрела на небо, хотя там ничего не было видно, кроме темноты и брызг дождя на лице.

Перед рассветом всегда темнее всего.

Она пожала плечами, расслабляя застывшие мышцы, отчего по ее широким плечам, словно вода с дерева, потекли каскады воды, и переместила вес своего щита и длинного меча в ножнах на спину. Луна выскользнула из-за рваных облаков, посеребрив лес, в котором они стояли, и смягчив темноту холма перед ними, видневшегося вдалеке среди скрученного боярышника и побитых ветром скал. Сиг посмотрела направо и увидела Каллена, сидящего в седле с прямой спиной, кольчуга блестела черным от дождя, копье было зажато в его сжатом кулаке. Его рыжие волосы были стянуты на затылке, на спине висел такой же круглый щит, как у нее, с белой четырехконечной звездой.

Яркая звезда, сигил нашего Ордена.

Сейчас? пробормотал Каллен, обращаясь к Сиг. Она нахмурилась в ответ.

От молодого воина исходили предвкушение и энергия, и Сиг не в первый раз задумалась о том, насколько разумно приводить его, только что пережившего Долгую Ночь, на такое испытание, как это.

Это решение уже давно принято. Назад пути нет. Кроме того, он был лучшим в своем году, что неудивительно, учитывая кровь, текущую в его жилах.

Сиг повернулась в седле в другую сторону, скрип кожи и кольчуги, и мельком оглядела лица людей, холодных, мокрых и уставших от ночного путешествия и бдения, но их лица были суровы и строги. Ей понравилось то, что она увидела.

Я просила суровых мужчин. Они будут такими.

Серый цвет вливался в мир, рассвет заставлял тени двигаться и формироваться там, где раньше была лишь воронья чернота ночи. Шепот крыльев над головой, намек на что-то гораздо большее, чем сова или ястреб, когда темная тень пронеслась над деревьями, ускоряясь к холму. Сиг напрягла глаза и уши, но больше ничего не было.

Через сотню ударов сердца раздался новый звук. Шаги, затем мелькнуло движение. Появились фигуры: один человек, две гончие, проскальзывающие сквозь серость. Огромные звери, груди широкие и твердые от мускулов, морды плоские и широкие, ощетинившиеся угрозой острых зубов. Один из них был темно-темного цвета, другой – серый, как горный сланец. Сиг почувствовала, как люди напряглись при виде их, как быстро последовали шепот и понукания, чтобы успокоить лошадей, но Сиг усмехнулась, увидев волчьих гончих, названных так из-за смешанной крови, текущей в их жилах. На мгновение Сиг мысленно перенеслась на сто лиг и более чем на сто лет назад, увидев первородителей этой линии: великую волчицу Бурю и ее напарника, медного пса Будая, сражавшихся и растерзавших Кадошимов в День Дней. Она почувствовала прилив гордости, но в то же время грусть по давно минувшим и угасшим друзьям и славе.

Мужчина с ними был одет в кожу, меха и мягкие шкуры, его глаза были темными тенями над спутанной бородой. Он тоже носил круглый щит, перекинутый через спину, как и все в Ордене. Однолезвийный топор висел в петле на поясе, компанию ему составляли ножи. В одной руке он держал ненатянутый лук. Кельд, ее егерь. Сиг хватило одного его взгляда, чтобы понять, что время пришло. Ее пронзила волна возбуждения, что удивило ее саму.

Но не каждый день удается выследить кадошима до его логова.

'Охрана?' сказала Сиг, ее голос скрипел, как старый железный шарнир.

Да, была, но малыши позаботились об этом", – сказал Келд, поглаживая большую голову одной из гончих.

Ну ладно, – хмыкнула Сиг, чувствуя, как в ней зарождается неизбежность насилия, дрожь в костях, дикость в крови, и посмотрела на Элгина.

Он выпрямился в седле и кивнул ей.

Агайдх, – прошептал Сиг, и Хаммер пришел в движение, выехал из-под деревьев и понесся по продуваемому ветрами открытому пространству к холму перед ними. Восходящее солнце заливало землю бледным светом, создавая глубокие долины тени среди валунов. Элгин и его три боевых меча шли следом, все они были проверенными людьми, отобранными из почетной гвардии королевы Нары. Они выстроились в широкую линию позади Сиг, Каллена и Келда.

Элгин поднял руку и подал знак своим воинам; несколько из них отделились, чтобы обогнуть холм, высматривая любые скрытые укрытия.

Земля начала уклоняться вверх, и глаза Сиг остановились на темной тени впереди нее, не более чем складка в открытом участке скалы холма.

Пещера. Логово.

Кельд прикрепил свой ненатянутый лук к седлу Сиг и бросил мрачный взгляд на дождевые тучи над головой – они были слишком мокры, чтобы натягивать тетиву. Егерь негромко свистнул, и его гончие понеслись вправо и влево, сливаясь с тенью.

Сиг миновал заросли боярышника, увидел сапоги, торчащие из них, темное пятно крови на траве, куда Кельд затащил охранника. Хаммер бросил на труп беглый взгляд и принюхался, когда она прошла мимо.

Всего в пятидесяти шагах от расщелины в скале от входа в пещеру отделились фигуры: две, три, четыре, появившиеся словно из самой скалы. Их склоненные головы были скрыты капюшонами, накинутыми от дождя, один держал копье, у других из плащей торчали рукояти мечей.

Каллен", – сказала Сиг, подгоняя Хаммера, и медведь перешел на неуклюжий бег. Позади нее рыжеволосый воин привстал на стременах и метнул копье, когда первая фигура подняла голову и увидела их. Он широко раскрыл рот, втягивая воздух, но копье вонзилось ему в грудь прежде, чем он успел произнести предупреждающий крик. Сила удара отбросила его назад к своим товарищам в темных брызгах крови, увлекая за собой одного человека, который упал на землю, спутав конечности. Двое других потянулись к клинкам, когда гончие Кельда набросились на них с двух сторон: мельчайшие движения, хруст плоти и костей, череда рычащих и влажных раздирающих звуков, булькающий крик.

Хаммер настиг их, когда последний выживший поднимался с земли, задыхаясь от предостерегающего крика, блеск стали, когда он вытаскивал свой клинок из ножен. Хаммер взмахнул лапой, длинные и острые, как кинжалы, когти полоснули его по лицу и груди, и он упал быстрее, чем успел подняться, захлебываясь кровавым туманом и кровью.

А потом наступила тишина, только ветер и дождь, скрип и звяканье упряжи, одна из волчьих гончих лакает кровь. Кельд зарычал, и гончая остановилась. Сиг сидел в седле, положив одну руку на рукоять длинноствольного меча, все еще висевшего на спине, а другой придерживая увесистую сеть, висевшую на поясе. Это были опасные моменты, когда вход оставался открытым и неохраняемым. Когда враг еще мог сбежать.

Они ждали, застыв, казалось, все затаили дыхание, даже ветер утих на несколько ударов сердца.

Новый враг не появлялся из тени, и Сиг соскочила с седла и подошла ко входу. Длинный меч выскользнул из ножен. Каллен выхватил копье у мертвеца и присоединился к ней на подходе к логову Кадошима. Кельд был у ее плеча, его короткоручный топор был зажат в одном кулаке, нож – в другом. Позади них Элгин и его воины сошли с коней и последовали за ними.

В дюжине шагов от туннеля в каменную стену был вбит факел. Он вспыхивал и разгорался, под ним виднелись остатки догорающего костра. Над костром покоился вертел, рядом с ним стоял котелок, вокруг него – несколько чашек из дерева и кожи. Никого не было. Кельд присел, чтобы потрогать золу и угли, и тут мимо него проскочили его гончие. Вместе они остановились, принюхиваясь к воздуху, и подняли головы. Все вместе они зарычали – низким, диким рычанием. Кельд оглянулся на Сиг.

'Это здесь', – вздохнул он.

По Сиг пробежала волна возбуждения, все вокруг стало немного острее.

Шесть лет прошло с тех пор, как род в последний раз охотился на Кадошима и убил его.

Каллен промчался мимо нее – бескровная гончая, жаждущая убийства.

Сиг схватила его за плечо своей железной хваткой и предостерегающе нахмурилась.

Она прошла мимо него и Кельда, следуя за туннелем, который углублялся в склон холма и плавно поднимался вверх. Факелы периодически мерцали, свет сменялся тьмой. По мере того как она поднималась все выше, воздух словно сгущался, в нем витал запах давно умерших тварей и тлена.

Туннель впереди открылся, и Сиг вошла в небольшую пещеру. На дальней стороне был единственный затененный выход. В центре камеры горел костер, угли еще тлели, по краям были разложены меха и одеяла, у одной стены стояла стойка с оружием, копьями и ржавыми мечами, но живых не было видно. Из трещин в стене сочилась сырая земля, в ней извивались черви толщиной с веревку.

Пятьдесят два, – сказал Каллен, пересчитывая меха, разбросанные по краям пещеры. Он переглянулся с Сиг и Кельдом.

Никогда столько не было. Значит, слухи правдивы.

Лучшая драка, если они все здесь", – заявил Каллен, не в силах сдержать ухмылку.

Сиг пристально посмотрела на него.

Гончие зарычали, лапы раздвинулись, полуприседая, шерсть вздыбилась на спине, губы скривились, обнажая острые зубы. Кельд прорычал команду. Затем из темноты выхода на дальней стене до них донесся звук: голоса, соединенные вместе, напевные, с нарастающей и убывающей каденцией. От них по позвоночнику Сиг пробежал холодок, а позади нее послышалось бормотание людей Элгина.

Сиг шагнула в темноту, песнопения становились все громче, когда она поднялась выше, мимо еще одного мерцающего факела. Она чувствовала, как по ее плоти бегут мурашки, в нее проникал ужас, витавший в воздухе и заставлявший ее конечности становиться тяжелыми. В ее сознании зародилось желание остановиться и вернуться назад.

Здесь что-то происходит.

Правда и Мужество", – прошипела она в темноту и увидела, как по обе стороны от нее Каллен и Кельд выпрямились при этих словах, боевом кличе и мантре Ордена. И тут перед ними возник арочный дверной проем, силуэт которого вырисовывался на фоне красного сияния костра. Скандирование было громким, эхом разносилось по туннелю, наполняя голову и сердце Сиг ужасом.

Возвращайся, возвращайся, – шептал голос страха в ее голове.

Правда и Мужество", – прорычала она в ответ и бросилась вперед. Силуэт повернулся: мужчина, голова которого была обрита до щетины. Его рот открылся при виде Сиг, вырвавшейся из темноты, вокруг нее были гончие и воины. Копье в его руках устремилось на Сиг, но ее огромный меч уже пронзил древко насквозь и отрубил ему половину руки. Мужчина попятился назад, ампутированные пальцы кружились в воздухе, его взгляд был прикован к культям, на которых были пальцы. Сиг передернула плечами, и ее меч снова опустился, чтобы вонзиться в мясо между шеей и плечом, раздался влажный звук, словно топор расщеплял сырое дерево, кости треснули, и мужчина упал назад, разбрызгивая кровавую пену. Сиг вырвала свой клинок и встала над его дергающимся трупом.

Перед ней раскинулась круглая пещера, высокая и широкая, крыша скрыта в тени и дыму. Огненные мангалы источали красный свет, отбрасывая бесформенные тени. Толпа мужчин и женщин численностью не менее сорока человек собралась вокруг помоста в центре камеры, скандируя на языке, которого Сиг никогда раньше не слышал. Все они были бритоголовыми, и Сиг мельком заметила блеск кольчуги и оружия.

Это не недовольные фермеры и не заблуждающиеся диссиденты, подумала Сиг. Скорее, это воины-аколиты.

На помосте стояла деревянная рама с крестом; к ней была привязана фигура мужчины, раздетого догола.

А рядом с ним, как возлюбленная, стояла фигура, высокая, голова обрита, кожа бледная, как алебастр, испещренная темными венами. На ней была рубаха из ржавой ткани, у бедра висел меч в ножнах, а со спины свисали огромные крылья из кожи. Сила и злость исходили от него, как жаркая дымка.

Кадошим.

Что-то внутри Сиг вскочило при виде этого существа, толчок ненависти пронесся через нее, сжигая все остатки страха, которые еще оставались в ее жилах. Когда-то она видела этих кадошимов, тысячами заполнявших небо над Драссилом, и с тех пор она и подобные ей охотились на этих ужасных существ, более ста лет крови и войны. Поначалу бои шли постоянно, но в последние несколько лет кадошим встречались редко – настолько, что ее Орден сомневался, не были ли эти существа доведены до полного исчезновения в Изгнанных Землях.

Пока не еще вымерли.

Пока Сиг смотрела, кадошим вонзил нож в живот пленника, из зияющей раны брызнула кровь и свернувшиеся внутренности. В воздухе резко запахло кровью и раскаленным металлом, когда человек закричал в агонии, перекрывая судорожные крики толпы.

Затем Кадошим увидел Сиг и теневые фигуры ее спутников позади нее. Их взгляды встретились, и песнопения в зале заглохли и утихли.

Кадошим направил свой блестящий от крови нож на Сиг, лица повернулись.

Убить их, – прохрипел Кадошим.