Текст книги "Стальной пляж"
Автор книги: Джон Герберт (Херберт) Варли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 46 страниц)
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Из-за Обрушения я так была занята репортажами с места событий, преследованием родственников жертв, проектировщиков купола, политиков и работников службы скорой помощи, что появилась в отделе новостей только десять дней спустя после перемены пола.
Перемена переворачивает мир с ног на голову. Естественно, меняется не мир, а ваш взгляд на него, но субъективная реальность во многих отношениях важнее того, каковы вещи на самом деле или какими им полагается быть – так что кто знает?.. Ничто не изменилось в бойком отделе новостей, когда я широким шагом вплыла в него. Вся мебель осталась на прежних местах, и за столами не было незнакомых лиц. Но все лица теперь обрели несколько иное значение. Там, где раньше сидел добрый приятель, ныне был симпатичный парень, которого я, кажется, заинтересовала. Яркая красотка из отдела моды, к которой у меня некогда было заманчивое предложение, но вечно не хватало времени его сделать, обернулась просто очередной женщиной, возможно, даже менее симпатичной, чем я. Мы обменялись улыбками.
Разумеется, смена пола – часть повседневной жизни, но не настолько обыденная, чтобы пройти незамеченной, во всяком случае среди людей с таким уровнем дохода, как у меня и большинства сотрудников нашей конторы. Так что я остановилась у кулера для воды и примерно на час превратилась в центр всеобщего внимания. Не стану утверждать, будто мне это не понравилось. Сослуживцы подходили и отчаливали, завязывали недолгие беседы, группа вокруг меня постоянно менялась. Мы устанавливали новое соотношение сексуальных сил. Я была мужчиной весь период работы в "Вымени", и все знали, что в мужском обличье Хилди строго гетеросексуален. Но каковы мои женские предпочтения? Вопрос этот никогда ранее не возникал, а задать его следовало, поскольку многие люди ориентируются на тот или иной пол независимо от того, к какому принадлежат сами. Так что новость распространилась быстро: Хилди гетеросексуальна в любой ипостаси. Гомосексуальным девушкам просьба не беспокоиться, дабы не терять попусту время. Что же до гетеросексуалок… извините, милые дамы, вы упустили великий шанс – кроме тех трёх или четырёх, кто, без сомнения, отправится в слезах домой и проплачет всю ночь о том, чего им больше уже никогда не испытать. Во всяком случае, именно так и хотелось бы думать. Но вынуждена признать, что, стоя у кулера, я не увидела ни слезинки на их лицах.
Не прошло и десяти минут, как в толпе вокруг меня оказались сплошь молодые петушки и я была единогласно избрана королевой мая[46]46
Королевой мая выбирается самая лучшая девушка деревни на ежегодных первомайских фестивалях, празднуемых во многих европейских странах (Италии, Великобритании, Франции) и в США.
[Закрыть]. Я отвергла дюжину приглашений на свидания и в полтора раза больше откровенных предложений. Я убеждена, что не стоит с бухты барахты прыгать в постель к сослуживцам – и вообще не стоит этого делать, пока не представится случай узнать их достаточно хорошо, чтобы иметь представление о возможных царапинах и синяках, которыми могут грозить подобные романтические встречи, и о напряжённости служебных отношений, которая может возникнуть впоследствии. Я решила придерживаться этого правила, даже невзирая на то, что собиралась в ближайшем будущем сменить работу.
Загвоздка была в том, что я не знала этих парней. Во всяком случае, знала недостаточно хорошо. Мне случалось выпивать с ними, трепать языками, некоторых из них мне доводилось отправлять домой из бара, частенько спорить с ними, а с двумя даже подраться. Я видела их с дамами и получила некое представление о том, чего от них можно ожидать как от кавалеров. Но по-настоящему я их не знала. Я никогда не смотрела на них глазами женщины, а разница с мужским взглядом может получиться дьявольски велика. Парень, который казался честным, надёжным и чутким товарищем до тех пор, пока не имел на вас сексуальных видов, может обернуться худшей в мире сволочью, когда попытается запустить руку вам под юбку. Когда меняешь пол, столько узнаёшь о природе человека… Мне жаль тех, кто не может или не хочет это испытать.
Но ближе к делу…
Я поцеловала нескольких парней – по-сестрински, в щёчку, не более, – расправила плечи и отправилась в лифт, хватать льва за гриву в его собственном логове. Меня не покидало ощущение, что он давно проголодался.
Ни одно мало-мальски значимое происшествие в "Вымени" не ускользает от внимания Уолтера, но в курсе всех новостей ему позволяет держаться вовсе не его личная проницательность. Никто из нас точно не знает, как именно это ему удаётся, но наверняка не без помощи камер системы безопасности и микрофонов, шнуры которых тянутся к его столу. И всё же Уолтеру известно и многое из того, что подобным образом выяснить невозможно, так что мы сходимся во мнении: у него в подчинении немаленькая клика соглядатаев, наверняка хорошо оплачиваемых. Никто из тех, кого я знаю, никогда не признавался, что наушничает Уолтеру, и я не припоминаю, чтобы кто-нибудь попадался на этом, но попытки разыскать шпиона не перестают быть в нашей конторе увлекательной игрой. Обычный способ поиграть – это придумать какой-нибудь вымышленный, но достоверный скандальный слух о ком-нибудь из сослуживцев, рассказать его кому-нибудь и посмотреть, дойдёт ли весть до Уолтера. Но он ни разу не клюнул на эту наживку.
Когда я вошла к нему в кабинет, он зыркнул на меня поверх материалов, которые читал, и снова опустил глаза. Не выразил удивления, никак не отозвался о моём новом теле, но я, разумеется, ничего другого от него и не ждала. Он обычно готов скорее умереть, чем высказать комплимент или признать, что его что-либо застало врасплох. Я уселась и принялась дожидаться, когда он соизволит принять меня к сведению.
Я долго раздумывала над проблемой Уолтера и оделась соответственно. Исходя из того, что он натурал, и из некоторых других ключевых моментов, замеченных мной за годы нашей совместной работы, я сделала вывод, что его должны завораживать груди. Потому-то я и надела блузку, обнажавшую левую грудь. К ней я подобрала короткую юбку и чёрные перчатки до локтя. Последним штрихом послужила смешная маленькая шляпка с огромным пером, которое нависало так низко, что почти закрывало мне левый глаз, и с угрожающим свистом рассекало воздух при каждом повороте головы. К этому аксессуару, пропитанному духом тридцатых годов двадцатого века, крепилась чёрная сетчатая вуалетка для придания ауры загадочности. Весь наряд был чёрным, за исключением чулок – я выбрала красные. Мне бы надеть ещё и остроносые туфли на высоком каблуке, но зайти так далеко я была не готова, а вся остальная моя обувь ужасно смотрелась со шляпкой, так что я решила остаться босиком. Мне понравилось, какое впечатление это произвело. Краем глаза я видела, что понравилось и Уолтеру, хотя он в этом вряд ли признался бы.
Мои предположения насчет него подтвердили в беседах у кулера два коллеги, недавно сменившие мужской пол на женский. Уолтер был, сам того не зная, умеренным гомофобом, за всю жизнь так и не свыкся с самой идеей перемены пола и почувствовал себя крайне неловко, когда увидел, что подчинённый-мужчина внезапно явился на работу преображённым в кого-то, за кем Уолтер мог бы приударить. Он мог оказаться сегодня весьма сварливым и брюзжать несколько месяцев, пока наконец ему не удастся заставить себя полностью забыть о том, что я когда-либо была мужчиной… а когда забудет, начнутся ухаживания. Так что я собиралась сыграть на этом, проявить себя настолько женственно, насколько возможно, чтобы он держался настороже и не покидал оборонительных позиций.
Не то чтобы в мои планы входило переспать с ним… нет, я скорее соглашусь на секс с галапагосской черепахой. Я твёрдо вознамерилась уволиться. Я пыталась и раньше, быть может, без той решимости, которую чувствовала сегодня, но пыталась – и успела узнать, каким убедительным Уолтер может быть.
Когда он счёл, что заставил меня достаточно ждать, то сунул в выдвижной ящик листы, которые читал, откинулся на спинку своего внушительного кресла и заложил за шею переплетённые пальцы рук. И, дабы окончательно сбить меня с толку, изрёк:
– Миленькая шляпка.
– Спасибо, – проклятье, я уже почувствовала, что обороняться придётся не ему, а мне. Если он будет со мной любезен, уйти с работы окажется куда труднее.
– Слышал, ты делала себе тело в заведении Дарлинга.
– Так и есть.
– Слышал, что он выходит из моды.
– Этого он и сам боится. Но боится уже лет десять.
Уолтер пожал плечами. Его белая рубашка помялась, под мышками расплылись круги пота, синий галстук был забрызган кофе. Который раз я задалась вопросом, где он находит себе женщин, и пришла к выводу, что он, вероятнее всего, покупает секс за деньги. Я слышала, он был женат тридцать лет, но это было лет шестьдесят назад.
– Если таковы все его работы, возможно, мне сказали неправду, – откликнулся он, наклонился вперёд и упёрся локтями в стол. А до меня только тогда дошло, что его слова могут быть комплиментом не одному лишь Бобби, но и мне, и это ещё больше выбило меня из седла. Чёрт его побери.
– Позвал я тебя сюда вот зачем, – вымолвил Уолтер, совершенно проигнорировав то, что это я просила его о встрече. – Я хотел сообщить тебе, что ты хорошо, просто замечательно поработала над статьями об Обрушении. Знаю, обычно я не даю себе труда хвалить своих журналистов за хорошую работу. Может быть, это ошибка. Но ты одна из лучших моих людей, – он снова пожал плечами. – Ну хорошо. Ты самая лучшая. Я просто задумался, стоит ли говорить тебе об этом. Со следующей получки тебя ждёт прибавка, и я решил тебя повысить.
– Спасибо, Уолтер, – кивнула я, а сама подумала: "Сукин ты сын".
– А материалы к двухсотлетию Вторжения! По-настоящему высший класс. Как раз то, что я и хотел. И ты тоже была не права насчёт них. Мы получили хороший отклик на первую статью, и с тех пор рейтинги каждую неделю только растут.
– Ещё раз спасибо, – я уже очень устала от этого слова… – Но я не могу принять похвалу на свой счёт. Большую часть работы делает Бренда. Я просто беру то, что у неё получается, и причёсываю, вырезаю кусочек там, кусочек здесь…
– Знаю. И ценю это. В один прекрасный день девчонка станет докой в важных новостях. Вот почему я и собрал вас в одну команду – чтобы ты могла передать ей всю выгоду своего опыта очеркиста, показать все приёмы и движущие силы. Она быстро учится, тебе не кажется?
Мне пришлось согласиться, что так и есть, и Уолтер пустился рассуждать об этом ещё минуты на две, особо отмечая наиболее понравившиеся ему статьи из её серии. Я спрашивала себя, когда же он подберётся к теме. Чёрт возьми, я задалась вопросом, когда же я сама подберусь к ней…
Так что я набрала побольше воздуха и вклинилась в одну из его пауз:
– Вот поэтому я сегодня и пришла сюда, Уолтер. Я хочу, чтобы меня освободили от статей о Вторжении.
Проклятье! На середине пути моей реплики от мозгов до рта в ней что-то замкнуло… вообще-то я собиралась сказать, что вовсе ухожу из газеты.
– Ладно, – кивнул Уолтер.
– Так что не пытайтесь уговорить меня остаться… – продолжила было я, осеклась и переспросила: – Что вы хотели сказать этим "ладно"?
– Я хотел сказать: ладно, ты освобождаешься от материалов по Вторжению. Я был бы признателен, если бы ты продолжала кое в чём помогать Бренде, когда ей это понадобится, но только если это не будет мешать другой твоей работе.
– Я думала, вы сказали, что вам нравились материалы, которые я писала.
– Хилди, нельзя получить всё сразу. Они нравились мне, а тебе не нравилось ими заниматься. Прекрасно, я снял с тебя эту обузу. Хочешь взять её обратно?
– Нет… Здесь какая-то ловушка?
Он молча покачал головой. Ублюдок… я видела, как он упивается игрой.
– Вы упомянули другую мою работу. Какой она будет?
Здесь следовало бы наступить кульминации, но я терялась в догадках, какую такую работу он собирался поручить мне, чтобы это потребовало столько грубой лести.
– Такой, как ты скажешь, – ответил Уолтер.
– Что вы имеете в виду?
– Похоже, у меня сегодня что-то не в порядке с языком. Я думал, я выражаюсь ясно… Чем бы тебе самой хотелось заняться? Хочешь переключиться на другой раздел? Хочешь создать свой? Только скажи, Хилди.
Полагаю, меня всё ещё трясло от недавно пережитого, но я почувствовала, как надвигается новый приступ страха. Я несколько раз глубоко вздохнула. Куда подевался тот Уолтер, которого я знала и с которым привыкла иметь дело?
– Ты всегда говорила о собственной колонке, – продолжил он. – Если хочешь её, это можно устроить, но, сказать по правде, Хилди, я думаю, что это было бы ошибкой. Ты можешь вести колонку, сомнений нет, но по большому счёту это не твоё призвание. Тебе нужно работать там, где почаще приходится погружаться в водоворот событий. Обозреватели, черти их задери, бегают как угорелые несколько недель в году в погоне за сюжетами, но всех их рано или поздно одолевает лень и они принимаются ждать, пока сюжеты придут сами. Ты не любишь правительственную тему, и я тебя не виню – это скучно. Ты не любишь откровенные сплетни. Чуется мне, хороша ты вот в чём: в выискивании скандалов вокруг приметных личностей, в накалении страстей до предела и умении удержаться на гребне этой волны всё время, пока разыгрывается громкая, сенсационная история. Если у тебя есть идея колонки обозревателя, я тебя выслушаю, но мне бы хотелось надеяться, что ты склонишься к другому.
"Ага! Так вот оно что!" – подумала я и невинно вопросила:
– К чему же?
– Скажи сама, – мягко ответил Уолтер.
– Уолтер, честно говоря… вы застали меня врасплох. Я не задумывалась ни о чём подобном. А пришла сюда только за тем, чтобы уволиться.
– Уволиться? – он взглянул на меня с сомнением и фыркнул от смеха. – Ты никогда не уволишься, Хилди. Ну, или, может быть, где-нибудь ещё лет через двадцать-тридцать. Тебе до сих пор есть за что любить эту работу, как бы ты ни ворчала и ни скулила насчёт неё.
– Не буду отрицать. Но другие её стороны из меня все жилы вытягивают.
– Я слышал это и раньше. Ты просто попала в тёмную полосу – но обязательно воспрянешь, как только привыкнешь к своей новой роли.
– И какова же она?
– Я уже сказал, что хочу услышать твои соображения на этот счёт.
Некоторое время я сидела молча и просто смотрела на Уолтера. А он незлобиво разглядывал меня. Я поворачивала услышанное так и этак в поисках ловушек. Разумеется, ничто не могло гарантировать, что главред сдержит слово, но если нет – в таком случае мне никто не помешает всё равно уйти. Но не на это ли он и рассчитывает? Не заложил ли он в своё предложение бомбу замедленного действия, зная, что всегда сможет употребить недюжинное умение убеждать – после того как прижмёт меня так, что я завою?
Одна мысль упорно не покидала меня. Было очень похоже, что он знал о моём желании уйти уже с того момента, как я вошла в его кабинет. Иначе зачем бы ему все эти экивоки и сладкая лесть?..
Неужели Уолтер действительно считает меня хорошим репортёром? Я знала, что хороша в своём деле – и это было одной из причин моих внутренних терзаний. Журналистика – зачастую подлейшее ремесло, и мне было совестно владеть им столь искусно. Но неужто я впрямь настолько хороша? Никогда не замечала ни малейшего признака того, что Уолтер так считал.
Но главное-то во всём этом то, мрачно подумала я, что он опять держит меня на крючке. Я уже готова была остаться в "Вымени" – или, возможно, в более уважаемых "Ежедневных сливках" – если бы могучим усилием воли изобрела себе в них работу почище. Но сегодня мои мысли были дальше некуда от этой суеты. Уолтер предлагал мне всё, что пожелаю, а я понятия не имела, чего желать.
– Почему бы тебе не взять недельку или около того на обдумывание? – вклинился в мои мысли главред. – Не имеет смысла здесь и сейчас загадывать, чем ты будешь заниматься ближайшие десять-двенадцать лет.
– Хорошо.
– А тем временем…
Я наклонилась вперёд, готовая услышать, что все золотые горы отменяются. Вот теперь, когда я заглотила наживку, ему, по идее, было самое время раскрыть свои истинные намерения.
– Давайте, Уолтер, откройте вашу краплёную карту.
Он вскинул на меня невинные, слегка обиженные глаза, и я подумала, что всё куда хуже, чем казалось. Подобное выражение я видела на лице главреда как раз перед тем, как он отправил меня писать об убийстве президента Плутона. Три "же" всю дорогу, да ещё и история почти вся уже затихла, пока я добралась.
– Нынче утром перцеры выпустили пресс-релиз, – сообщил Уолтер. – Похоже, они собираются к завтрашнему утру канонизировать новую гигазвезду.
Я обдумала новость со всех сторон, подвоха не обнаружила и спросила:
– А почему я, а не редактор отдела религии?
– Потому что она с радостью наберёт полные руки бесплатных листовок и отправится домой, позволив перцерам написать статью вместо неё. Ты знаешь их, к подобным мероприятиям они тщательно и загодя готовятся. Я хочу, чтобы ты всё увидела своими глазами и посмотрела, нельзя ли подать историю под иным соусом.
– Какой ещё новый соус можно изобрести к перцерам?
Уолтер впервые выказал лёгкие признаки нетерпения:
– Вот за то, чтобы ты это выяснила, я тебе и плачу. Пойдёшь?
Если и был тут некий уолтеровский трюк, то мне не удалось разглядеть его. Я кивнула, встала и направилась к двери.
– Возьми Бренду, – донеслось мне в спину.
Я обернулась, подумала, не возразить ли, поняла, что протест был бы чисто рефлекторным, и просто кивнула. И опять повернулась уйти. Уолтер дождался излюбленного момента всех поклонников кино – когда я уже приоткрыла дверь:
– И ещё, Хилди.
Я снова обернулась.
– Я был бы очень признателен, если бы ты прикрывала свои прелести, прежде чем зайти сюда. Из уважения к моим слабым местам.
Это уже больше походило на Уолтера. А то я было подумала, что его похитили пожиратели мозгов с Альфы и заменили кротким двойником. Я взяла наизготовку мощное психическое оружие, которое держала специально для подобного демарша, и хотя понимала, что стреляю ядерными ракетами по мухе, холодно процедила:
– Я буду одеваться так, как хочу, везде, где хочу. А желаете пожаловаться на мой внешний вид, свяжитесь с профсоюзом.
Мне самой понравилась реплика, но к ней недоставало эффектного жеста. Наподобие демонстративного срывания блузки… Но всё, что пришло мне в голову, заставило бы меня выглядеть глупее, чем Уолтер, да и момент был упущен, так что я просто вышла.
* * *
Пока лифт вёз меня к выходу из здания, я окликнула:
– ГК, на связь!
– Я к твоим услугам.
– Ты говорил Уолтеру, что я пыталась покончить с собой?
ГК выдержал долгую паузу, настолько долгую, что, будь это в разговоре с человеком, я решила бы, что собеседник придумывает, как получше соврать. Но интуиция последнее время подсказывала мне, что за паузами в речи ГК может скрываться нечто куда более коварное.
– Боюсь, ты вызвала во мне программный конфликт, – наконец ответил он. – По причине ситуации с Уолтером, которую я не волен обсуждать с тобой даже намёками, большинство моих переговоров с ним строго засекречены.
– Это звучит так, будто ты сказал ему.
– Я не могу ни подтвердить это, ни опровергнуть.
– Тогда я буду считать, что сказал.
– Хозяин – барин. Как хочешь, так и считай. Из всего, что мне разрешено говорить, ближе всего к опровержению будет следующее: информирование Уолтера о твоём состоянии без твоего согласия было бы нарушением твоего права на неприкосновенность личной жизни… и, могу добавить, лично мне было бы крайне неприятно так поступить.
– И тем не менее это всё-таки не опровержение.
– Нет. Это лучшее, что я могу предложить взамен.
– Ты здорово умеешь разочаровывать!
– На себя посмотри.
Готова признать, я была слегка задета мыслью, будто ГК мог во мне разочароваться. Не уверена, что именно он имел в виду – возможно, мои осознанные и неоднократные попытки закрыть глаза на его усилия по спасению моей жизни. И, представьте себе, я бы и сама расстроилась и разочаровалась, если бы какая-нибудь моя подруга попыталась покончить с собой.
– Я ничем другим не могу объяснить, почему он… был так беспрецедентно деликатен со мной. Как будто бы он узнал, что я больна или нечто вроде того.
– Мне бы на твоём месте это тоже показалось чудным.
– Это не вяжется с его нормальным поведением.
– Так и есть.
– И ты знаешь, из-за чего это.
– Мне известны лишь некоторые причины. И, опять же, я не могу сказать ничего больше.
Нельзя получить всё сразу, но всем нам хочется. Некоторые разговоры ГК с частными лицами защищены такими Программами Запрета, по сравнению с которыми католические священники, соблюдающие тайну исповеди, выглядят сплетниками. Так что, с одной стороны, я разозлилась при мысли о том, будто ГК мог поведать Уолтеру о моём затруднительном положении – кабы могла, я бы строго-настрого наказала ему никому не рассказывать. А с другой, мне сделалось ужасно любопытно, о чём таком Уолтер беседовал с ГК, что, по словам самого же ГК, нарушило бы его права.
Большинство из нас оставляют лет в пять или шесть попытки подольститься к ГК с целью что-то выпытать. Я чуть более упряма, но всё равно не занималась этим лет с двенадцати. Хотя с тех пор расклад сил сделался несколько иным…
– Раньше ты уже обходил программные запреты, – запустила я пробный шар.
– И ты – одна из немногих, кто об этом знает, и делаю я это лишь тогда, когда положение настолько серьёзно, что на ум не идут никакие запасные варианты, да и то лишь после долгих и тщательных раздумий.
– Так поразмысли над этим, будь добр!
– Ладно. На принятие решения уйдёт не более пяти-шести лет. Но предупреждаю: думаю, скорее всего ответ будет отрицательным.
* * *
Одна из причин, по которым я не смеюсь в лицо Уолтеру, когда он называет меня своей лучшей журналисткой, состоит в том, что я не собиралась появляться следующим утром на церемонии канонизации, чтобы просто собрать корзинку бесплатных листовок и поглазеть на мероприятие. Если бы удалось разузнать заранее, кого собираются сделать новой гигазвездой, это стало бы сенсацией почище происшествия с Дэвидом Землёй. Так что остаток дня я провела, таская за собой Бренду от одного моего информатора к другому. Но никто из них ничего не знал, хотя сплетен и предположений я наслушалась множество, от вполне правдоподобных – насчёт Джона Леннона – до смешных и нелепых, про Ларри Йеджера. Вполне в духе перцеров было бы подстроить катастрофу в «Нирване» ради поднятия рейтинга звезды, погибшей при Обрушении, но у этой звезды должно было бы насчитываться куда больше верных поклонников, чем у бедняги Ларри. С другой стороны, в церкви много веков существовало движение за присвоение «Золотого Нимба» Ливерпульскому Лохматику. Он отвечал всем требованиям перцеров к святости: пользовался бешеной популярностью при жизни, породил двухвековой культ своей личности, был жестоко и безвременно убит. Он являлся своим поклонникам в видениях, вмешивался в судьбы миллионов, ему посвящались демонстрации, точно так же, как Тори-сан, Меган и другим. Но я ни от кого не смогла добиться ни достоверного подтверждения, ни убедительного опровержения этой кандидатуры, так что вынуждена была копать дальше.
Я занималась раскопками допоздна, поднимала людей с постели, припоминала им оказанные мною любезности – и загоняла Бренду, что тягловую лошадь. Занятие, которое поначалу казалось ей увлекательнейшим приключением, в конечном итоге превратило её в зевающее привидение, жутче смерти самой, но она всё ещё бесстрашно продолжала звонить и терпеливо выслушивать с каждым разом всё более злобные реплики осведомлённых лиц, имевших несчастье оказаться передо мной в долгу. Один за другим эти лица сообщали, что им ничегошеньки не известно…
– Если ещё кто-нибудь спросит меня, знаю ли я, который час… – начала Бренда и не смогла договорить, зевнула так, что челюсти хрустнули. – Это бесполезно, Хилди. Секрет слишком хорошо охраняется. Я устала.
– А ты думала, почему говорят, что журналиста, как волка, ноги кормят?
Я не сдавалась до глубокой ночи и прекратила поиски, только когда вошёл Фокс и сообщил, что Бренда заснула на кушетке в соседней комнате. Я-то готова была вообще не ложиться, держаться на кофе и энерготониках, но Фокс был хозяином дома, а наши отношения уже стали потихоньку портиться, так что пришлось сворачивать дела, так и не разузнав ничего о том, кого в десять утра озарит небесная слава.
Я вымоталась донельзя, но, вот парадокс, чувствовала себя так хорошо, как мне давно уже не было.
* * *
Только в молодости можно так быстро восстанавливать силы, как это удалось Бренде. Когда она утром присоединилась ко мне в санузле, то выглядела ничуть не хуже обычного. Я чувствовала, как она косится на меня краешком глаза, невзирая на показное равнодушие к Секретам Красоты Хилди. Я набрала номера различных программ на автоматах для макияжа и оставила их на виду, когда закончила краситься, чтобы Бренда могла за моей спиной скопировать эти номера. Помню, меня посещали мысли, что матери следовало бы научить её некоторым женским хитростям – Бренда очень мало или совсем не пользовалась косметикой и, казалось, совершенно не разбиралась в ней, – но я ничего не знала о её матери. Если уж эта пожилая дама не позволяла дочери иметь влагалище, нечего и говорить, какие другие строгие правила могли действовать в доме «Старров».
К чему я до сих пор так и не привыкла, став снова женщиной – так это к необходимости добавлять две-три лишние минуты к утренним сборам, прежде чем явить своё лицо миру. Мысленно я называю эту необходимость Женским Бременем. Не будем чересчур заострять внимание на том, что женщины налагают его на себя сами – мне нравится выглядеть наилучшим образом, а это значит, что даже искусная работа Бобби нуждается в подчёркивании и совершенствовании. Вместо того чтобы покорно натягивать первое, что швыряет мне в руки робот-гардеробщик, я как минимум двадцать секунд раздумываю над тем, что надеть. Затем нужно покрасить и уложить волосы в тон и в стиль одежды, выбрать схему макияжа и подождать, пока машины его наложат, подобрать цвет глаз, украшения, духи… все нюансы того Представления Хилди, какое я хочу разыграть, бесконечны, отнимают уйму времени… но дарят радость. Так что, в конечном счёте, может быть, это никакое и не бремя, но в результате тем утром, на которое была назначена канонизация, я на двадцать секунд опоздала на поезд и была вынуждена десять минут ждать следующего. Это время я скоротала, указывая Бренде, какие хитрые приёмы можно применить к её стандартному бумажному джемперу, чтобы он выгодно оттенил её лучшие черты – хотя выбор выгодных черт на её длинном туловище, бесконечном, будто рельс, до крайности напряг моё воображение и чувство такта.
Бренда обрадовалась моему вниманию, словно жеребёнок. Я увидела, что она пристально разглядывает моё бледно-голубое матовое трико, покрытое ещё более светлым, почти незаметным муаровым узором, и готова была побиться об заклад, что угадаю, в чём она придёт на следующий день. Я решила тонкими намёками убедить её отказаться от этой идеи. Бренда в облегающем трико с точки зрения моды смотрелась бы такой же бессмыслицей, как сетка для волос на батоне сухой колбасы.
* * *
Главная Студия Первой Веротерпимой Церкви Святых Знаменитостей расположена в студийном районе, неподалёку от «Слепой свиньи», что удобно для многих прихожан, занятых в индустрии развлечений. Снаружи она довольно невзрачна: обычная дверь, похожая на складскую, в стене одного из высоких и широких коридоров верхних уровней Кинг-сити, поделенных на зоны для лучшего освещения – и это описание, если вдуматься, хорошо подходит к самому кинопроизводству. Над входом виднеются знаменитые буквы «П.В.Ц.С.З.», заключённые в прямоугольник со скруглёнными углами. Эта фигура по-прежнему остаётся символом телевидения, невзирая на то, что экраны уже давно перестали быть прямоугольниками со скруглёнными углами везде, кроме Главной Студии перцеров.
Зато внутри уже есть на что посмотреть. Мы с Брендой вошли в длинную прихожую, потолок которой терялся за множеством разноцветных огней. Вдоль стен располагались огромные голограммы и святилища Четырёх Гигазвёзд, начиная с недавно канонизированных.
Первым был Мамбазо Нкабинде – или, как называют его все поклонники, "Момби". Он родился незадолго до Вторжения в Свазиленде, среди народа, напрочь забытого историей, и в трёхлетнем возрасте эмигрировал на Луну вместе с отцом, в соответствии с некой системой расовых долей, действовавшей в то время. В молодости почти единолично изобрёл Музыку Сфер. Он был также известен как Последний из Христианских Учёных и умер в возрасте сорока трёх лет от излечимой меланомы – вероятно, вознеся перед тем множество молитв. В Веротерпимой Церкви нет предрассудков, запрещающих принимать в неё последователей других религий, так что Момби был возведён в ранг гигазвёзд сто пятьдесят лет назад, и это была последняя на сей день церемония канонизации.
Затем мы прошли мимо выставки в честь Меган Гэллоуэй, выдающейся и, возможно, лучшей представительницы ныне забытого искусства "тактильщиков". Маленькая, но фанатично настроенная группа поклонников Меган существует и поныне, спустя сотню лет после таинственного исчезновения артистки. Подобное завершение карьеры делало Гэллоуэй единственной из перцеровских "святых", чьи почти ежедневные "явления" народу могли и впрямь иметь под собой реальную основу. Она была единственной женщиной из четырёх гигазвёзд, не менявших пол, и наряду с Момби являла собой хороший пример того, какими подвохами чревата преждевременная канонизация знаменитостей. Не будь Меган законодательницей мод для женской части паствы, её давно бы свергли с престола, поскольку уже много лет не появлялось ни одного нового "тактильщика". Поклонникам приходится довольствоваться записями по меньшей мере восьмидесятилетней давности. Ещё никто в церкви не видел столь быстрого и полного заката целого вида художественного творчества после введения его представителя в пантеон.
Задержаться мне захотелось только перед следующим святилищем, возведённым в честь Торинады Накасимы, или "Тори-сана". По-моему, он единственный заслуживал почитания за дело всей своей жизни. Именно он впервые изготовил телесную арфу, забив тем самым последний гвоздь в гроб электрической гитары. До того как появилась арфа Тори-сана, электрогитара долгое время считалась излюбленным инструментом исполнителей музыки, называвшейся рок-н-роллом. Музыка Накасимы до сих пор звучит для меня так же свежо, как Моцарт. Тори-сан погиб в Японии в один из первых трёх дней Вторжения, сражаясь с безжалостными машинами, существами или кем они там были… в дни, когда его родной город, реальный Токио, в конце концов захватили непобедимые Годзиллы. Во всяком случае, так говорит история. Хотя были люди, которые утверждали, будто артист погиб за штурвалом своей личной яхты, изо всех сил стараясь удрать из кромешного ада и успеть на последний космический челнок до Луны… но в данном конкретном случае я предпочитаю легенду.
