Текст книги "Стальной пляж"
Автор книги: Джон Герберт (Херберт) Варли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 46 страниц)
– Это не слишком-то свежо у меня в памяти.
– Разумеется, не слишком! Тебе кажется, что это было год назад.
– Так что же это за деталь? Чего я не заметил?
– Того, что ты женщина.
– Ну нет, конечно же, я… – начал было я и вновь лишился дара речи.
Насколько велико может быть изумление? Представьте себе наихудшее из возможных, затем возведите его в квадрат – тогда вы получите примерное представление о том, насколько я был изумлен. И изумился я вовсе не тогда, когда в задумчивости опустил голову и оглядел свое тело, которое, как и сказал ГК и как я уже знал сам, оказалось женским. Нет, по-настоящему шокирован я был, когда подумал о том самом дне в "Слепой свинье". Поскольку именно тогда, впервые за последний год, я осознал себя мужчиной – когда развязал драку. Я был мужчиной, когда попал на операционный стол. А на побережье острова Скарпа я появился уже в женском обличье.
И просто-напросто не заметил этого.
За целый год я ни разу не сравнил то тело, в котором существовал, с тем, которое служило мне последние тридцать лет. Раньше я уже бывал женщиной, я был женщиной сейчас – и у меня даже мысли не возникло, что мой пол поменялся.
Разумеется, это было настолько нелепо, что даже смешно. Я имею в виду, уж что-что, а подобную перемену в себе не заметить невозможно. Задолго до того, как захочется помочиться, разница проявится и станет очевидной, некий еле слышный внутренний голосок сообщит, что кое-чего не хватает. Возможно, это было бы не первым, на что человек обратил бы внимание, едва оторвав голову от песка, но одним из первых.
Для меня случившееся было не просто нестыковкой в характере. Не заметить смену пола было бы нехарактерно для любого человека. А раз так, то мои воспоминания, в которых я ее не заметил, – и впрямь фальшивая память, цензурированные сказки, порождение переохлажденного процессора изображений ГК.
– Тебе это здорово нравится, не правда ли? – спросил я.
– Уверяю тебя, я не стараюсь специально тебя мучить.
– Просто унижаешь?
– Извини, что заставил тебя почувствовать унижение. Возможно, когда я…
Меня разобрал смех. Он не был истерическим, хоть я и подумал, что истерика со мной может случиться очень легко. Адмирал нахмурился и вопросительно взглянул на меня.
– Мне просто подумалось… – пояснил я. – Быть может, тот дурень из "Юнайтед Био" был прав. Может быть, эта штука и впрямь бесполезна и старомодна. В самом деле, так ли уж важна вещь, исчезновение которой не замечаешь целый год?
– Я же сказал, это не ты не…
– Да знаю, знаю. Я все понял, настолько, насколько когда-либо был способен понять, и примирился – не с тем, что тебе следовало сделать это со мной, но с тем, что ты это сделал. Так что, думаю, пришло время задать самый важный вопрос.
Я подался вперед и впился в ГК глазами:
– Зачем ты сделал это?
Меня уже начало потихоньку утомлять новомодное изобретение ГК – все эти его телесные ужимки. Он строил такие гримаски, так забавно покашливал, подергивал лицом и обрывал себя на полужесте, что чуть опять меня не рассмешил. Казалось, с ним внезапно случился жестокий припадок за-мочки-подергивания, подбородка-в-грудь-упирания, плечамипожимания и задопочесывания. От него исходило такое сильное чувство вины, что оно было почти ощутимо физически, будто некая слизь. И если бы я не был так зол, я наверняка поддался бы непреодолимому желанию успокоить и пожалеть его. Но мне удалось подавить свой порыв, я просто сидел и смотрел на него, пока он не прекратил жеманничать.
– Как насчет небольшой прогулки? – наконец, заискивающе предложил он. – Спустимся к пляжу…
– А почему бы тебе попросту не перенести нас туда? И бутылку тоже захвати.
Он пожал плечами, взмахнул рукой, и мы оказались на пляже. Вместе с нами перенеслись наши кресла и бутылка. ГК налил себе, воткнул бутылку в песок позади своего кресла и залпом проглотил содержимое стакана. Я встал, подошел к самой кромке воды и устремил взгляд в синеву моря.
– Я переместил тебя сюда в попытке спасти твою жизнь, – произнес ГК за моей спиной.
– Так этим же вроде занимаются врачи.
– Тебе угрожает кое-что намного серьезнее последствий пьяной драки.
Я опустился на одно колено и зачерпнул горсть мокрого песка, поднес ее поближе к лицу и внимательно рассмотрел песчинки. Они были такими же совершенными, какими помнились, ни одна не походила на другую.
– Тебе снились страшные сны, – продолжил ГК.
– Я думал, это тоже каким-то образом относится к Прямому Интерфейсу.
– Я эти сны не сочинял. Я записал их в течение последних нескольких месяцев. Это были твои сны. Если можно так выразиться.
Я выбросил песок, вытер руку о голое бедро и пригляделся к ней. С тыльной стороны она была узкой, тонкой и по-девичьи нежной, ладонь огрубела от работы, ногти выросли разной длины. Такой моя рука и была весь последний год. Но вовсе не этой рукой я треснул Принцессу Уэльскую.
– Ты четыре раза пытался лишить себя жизни, – произнес ГК.
Я не обернулся. Не могу сказать, что мне было приятно услышать это от него. И не могу сказать, что я ему безоговорочно поверил. Но за последний час мне пришлось принять на веру и более невероятные вещи.
– Первый раз ты возложил себя на жертвенный огонь.
– Почему ты просто не скажешь – поджег себя?
– Не знаю. Понимай, как хочешь. Эта попытка была довольно страшна и безуспешна. По крайней мере, ты выжил бы и без помощи современной медицинской науки, хотя и мучился бы от сильной боли. Одна из составляющих лечения повреждений, подобных твоим – удаление воспоминаний о случившемся, с согласия пациента.
– И я дал это согласие.
Он надолго замолчал, потом почти шепотом выдохнул:
– Нет.
– Что-то не похоже на меня. Я бы не стал лелеять такие воспоминания.
– Нет… Возможно, ты и стал бы. Только я тебя не спросил.
Я наконец-то понял, из-за чего он так нервничал. Его действия вступали в прямое противоречие с тем, на что он был запрограммирован, с инструкциями, которые ему следовало соблюдать, и по закону, и по тому своду правил, которые я понимал как ограничение, заложенное в него разработчиками.
Каждый день приносит с собой новые открытия…
– Я включил тебя без твоего ведома в программу, над которой работаю последние четыре года. Цель ее – изучение случаев самоубийства, в надежде отыскать пути их предотвращения.
– Возможно, мне следует тебя поблагодарить…
– Не обязательно. Разумеется, ты можешь, но я действовал, руководствуясь не только лишь заботой о твоем благосостоянии. Некоторое время ты чувствовал себя хорошо и не проявлял стремления к самоуничтожению. Не было и никаких других симптомов, кроме упорной депрессии – достаточно нормального для тебя состояния, кстати сказать. Затем ни с того ни с сего – я даже не обнаружил ни одной причины встревожиться – в тиши и уединении своей квартиры ты рассек себе оба запястья. И не предпринял ни малейшей попытки позвать на помощь.
– В иллюзорной тиши и якобы уединении, – заметил я, кое-что вспомнил и все-таки повернулся взглянуть на ГК.
Он сидел на самом краешке кресла, сцепив пальцы и упираясь локтями в колени. Плечи его были чуть приподняты, словно он ожидал удара кнутом в спину.
– Думаю, я могу сказать, когда была вторая попытка. Это, когда сломался мой рукопис?
– Ты повредил некоторые из его схем.
– Продолжай.
– Попытку номер три ты предпринял вскоре после второй. Ты попытался повеситься. На самом деле, тебе это удалось, но тебе повезло, что за тобой следили. После каждой попытки я давал тебе простое лекарство, которое стирает память о событиях последних нескольких часов. Я собирал нужные мне сведения, возвращал тебя к жизни и продолжал наблюдать, уделяя тебе намного больше внимания, чем при моей нормальной работе. К примеру, мне запрещено заглядывать в личные апартаменты граждан. Единственной уважительной причиной снятия запрета может служить вероятность совершения преступления. Так вот, в твоем случае и в случаях с некоторыми другими людьми я нарушал данный запрет.
Мы – очень свободное общество, особенно по сравнению с большинством обществ прошлого. Правительство у нас маленькое и слабое. Осуществление большинства карательных функций постепенно было доверено машинам – читай, Главному Компьютеру, – хотя поначалу мы и опасались, а потом выработали тщательно продуманные меры безопасности. Порядок вещей остается таким, каким сложился, по самой убедительной из причин: все работает. Уже больше века борцы за гражданские свободы не возражают против большей части предложений, касающихся функций ГК. Большой Брат в большинстве случаев явно присутствует рядом с нами, но только когда мы приглашаем его войти, а целый век, что мы прожили с ним бок о бок, убедил нас, что он по-настоящему любит нас, что у него и впрямь на сердце одно лишь наше благо. Это зашито в его треклятую жесткую разводку, и хвала всевышнему, что так.
Вот только теперь начинает казаться, что это не совсем так. Христианский фундаменталист[25]25
Фундаментализм (церк.) – безоговорочное признание религиозных доктрин – в разных конфессиях.
[Закрыть], услышь он из уст самого Иисуса, что распятие – на самом деле не более чем дешевое салонное шутовство, вряд ли поразился бы больше, чем был поражен я.
– В четвертой же попытке было гораздо легче усмотреть классический мотив – крик о помощи, – между тем продолжал ГК. – И я решил, что пришло время действовать иначе.
– Ты говоришь о драке в "Слепой свинье"? – я хорошенько припомнил ее и еле сдержал смех.
Напасть на Принцессу Уэльскую после того, как она накачалась наркотиками до совершенно расторможенного состояния – это, возможно, не то же самое, что накинуть себе петлю на шею, но очень близко к тому.
Я допил свое виски и бросил пустой стакан навстречу прибою. Посмотрел вокруг, на этот красивый остров, где, как я думал до последней минуты, я провел такой замечательный год. Остров был все таким же прекрасным, каким я его "помнил". Взвесив все "за" и "против", я остался очень доволен воспоминаниями. Само собой, мне было горько – кому же понравится, что из него разыгрывают полного идиота? Но, с другой стороны, кому придет в голову всерьез жаловаться на целый год отпуска в раю необитаемого острова? И что же еще мне оставалось делать? Ответ был, казалось, очевиден – попытаться покончить с собой в пятый раз. И так ли уж тебе на самом деле дорога твоя жизнь, твои многочисленные и разнообразные друзья, твоя глубоко содержательная работа и мириады завораживающих способов убить время?.. Не обманывайся, Хилди.
И все же, даже при всем при том…
– Ну хорошо, – согласился я и воздел руки в беспомощном жесте. – Я скажу тебе спасибо. За то, что показал мне все это, а главное, за спасение моей жизни. Представить себе не могу, почему мне так хотелось отказаться от нее.
ГК не ответил. Он просто продолжал пялиться на меня. Я наклонился вперед и тоже положил локти на колени:
– В этом-то вся и загвоздка, на самом-то деле. Я не могу себе этого представить. Ты меня знаешь, я легко впадаю в депрессии. Моя депрессия тянется лет с… ох ты, сорока или пятидесяти… Калли говорит, что я был унылым ребенком. Возможно, я уже в утробе был недовольным и пинал маму в живот из-за каждой мелочи. Я жалуюсь. Я несчастлив оттого, что человеческая жизнь почти бессмысленна – или оттого, что мне до сих пор не удалось обнаружить, в чем ее смысл. Я завидую христианам, бахаистам[26]26
Бахаизм – региональная религия, возникшая в Ираке в 60-х гг. XIX века. Слово «бахаи» (с ударением на последнем слоге) происходит от арабского слова «баха», означающего «свет», «сияние», «слава». На начало 1999 г. в России было более 3 тысяч бахаистов.
[Закрыть], дзен-буддистам, зороастрийцам, астрологам и перцерам, потому что у них есть ответы, в которые они верят. Даже если эти ответы неверны, в них, должно быть, так утешительно верить. Я скорблю о миллиардах людей, погибших во время Вторжения – когда смотрю хороший документальный фильм о них, могу расплакаться, как дитя. Я постоянно раздражен: меня бесят общее плачевное состояние реально существующей Вселенной, условия жизни человечества, махровая несправедливость и безнаказанные преступления, невознагражденная доброта и тот вкус, который стоит у меня во рту по утрам, пока я не почищу зубы. Мы все такие чертовски прогрессивные и высокоразвитые – как ты думаешь, уж наверняка мы могли бы хоть сейчас наконец что-нибудь придумать, чтобы со всем этим справиться, а? Возьмись за дело и посмотри, что способен с этим поделать ты. И благодарность человечества не будет иметь границ. Но в общем и целом…
Тут я выдержал паузу для вящего эффекта и воспользовался пресловутым языком жестов, к которому ГК обнаружил столь болезненное пристрастие и который все равно бесполезно описывать, поскольку мое тело до сих пор валялось на операционном столе.
– В общем и целом я нахожу жизнь приятной. Хотя и не такой приятной, как все это…
И я представил, будто делаю широкий жест рукой, обводя невероятно буйно зеленый, богатый легко доступными источниками пропитания и совершенно свободный от плесени, болезней и вредных грибков рай, который ГК создал для меня. Но на самом деле никакого жеста не сделал. Какой смысл? Я был уверен, что ГК все равно его увидел.
– Мне не нравится моя работа. У меня нет любимого человека. Я частенько нахожу жизнь скучной. Но разве хоть одна из этих причин – повод для самоубийства? Я чувствовал примерно то же все девяносто девять лет своей жизни – и ни разу на их протяжении не перерезал себе глотку. К тому же, то, на что я только что жаловался, наверняка верно и для других, очень многих других людей. Я продолжаю жить по той же причине, по которой, думаю, цепляются за жизнь столь многие из нас. Мне любопытно узнать, что случится дальше. Что готовит завтрашний день? Даже если он окажется почти таким же, как вчерашний, его стоит дождаться, хотя бы для того, чтобы это выяснить. Возможно, у меня не столько удовольствий и они не такие восхитительные, как мне бы хотелось, будь наш мир идеальным – но я примирился с этим, и тем дороже для меня те редкие мгновения, когда я счастлив. Повторюсь, чтобы убедиться, что ты меня понимаешь… Я люблю жизнь. Не всегда и не во всем, но достаточно, чтобы хотеть ее прожить. И есть еще одна, третья причина. Я боюсь умереть. Я не хочу умирать. Подозреваю, что после жизни нет ничего, ни рая, ни ада – и эта идея слишком чужда мне, чтобы принять ее. Я не хочу проверять ее правильность. Не хочу ни уходить, ни прекращаться. Я важен самому себе, понимаешь? Кто еще будет отпускать мне под нос злобные, ехидные комментарии обо всем на свете, если я не взвалю на себя это занятие? Кто оценит мои сокровенные шутки?..
Понимаешь ли ты, о чем я? До тебя дошло? Я не хочу умирать, я хочу жить! Ты говоришь, что я четырежды пытался себя убить. У меня нет выбора, я должен тебе верить… черт побери, я знаю, что верю тебе. Я помню эти попытки, пусть даже частично. Но не помню, почему я предпринял их. Вот это-то я и хочу, чтобы ты мне сказал. Почему?
– Ты ведешь себя так, будто это я виноват в твоих саморазрушительных порывах, – буркнул ГК.
Я обдумал его слова.
– Ну, а почему бы и нет? Если ты начинаешь вести себя, как бог, то тебе, возможно, следует взвалить на себя и некую часть божественной ответственности.
– Это глупо, ты сам знаешь. Ответ на твой вопрос очень прост: понятия не имею. Как раз это я и пытаюсь выяснить. А ты, кстати, мог бы задать и более уместный вопрос.
– Ты все равно задашь его вместо меня, так что валяй.
– Почему мне должно быть дело до твоего "почему"?
Я не ответил, и он продолжил:
– Хоть на тебя порой невозможно смотреть без смеха, есть люди и позабавнее тебя. Время от времени ты пишешь хорошие статьи, хотя последнее время занимаешься этим не слишком часто…
– Только не говори, что читаешь эту муть!
– Не могу не читать, ведь для подготовки статей используется часть моей памяти. Ты представить себе не можешь, какой объем информации я обрабатываю каждую секунду. Редкая тема, обсуждаемая в обществе, не проходит рано или поздно через меня. Только то, что происходит в личных апартаментах, сокрыто от моих глаз и ушей.
– Да и то не все и не всегда, – не удержался я.
На мгновение ему снова стало не по себе, но он быстро смахнул неловкость и продолжал:
– Я ведь признался в этом, не так ли? По крайней мере, я люблю тебя, Хилди – но должен сказать тебе, что люблю всех жителей Луны более-менее одинаково; я так запрограммирован. Цель моей жизни – если мы можем говорить о столь возвышенных понятиях – в том, чтобы всем людям было удобно, чтобы все они находились в безопасности и были счастливы.
– И живы?
– До тех пор, пока мне позволено поддерживать их жизнь. Но самоубийство – это гражданское право. Было особо оговорено, что, если вы решите убить себя, мне запрещается вмешиваться, как бы тяжело мне ни было вас терять.
– Но в моем случае ты вмешался. И сейчас объяснишь мне, почему.
– Да. С одной стороны, тут все проще, чем ты можешь вообразить. В последний век процент самоубийств на Луне медленно, но неуклонно растет. Если захочешь ознакомиться со статистикой, чуть позже я предоставлю тебе все данные. Самоубийство стало основной причиной смерти. Это и неудивительно, учитывая, как по нынешним временам тяжело умереть. Но цифры со временем сделались угрожающими, а еще более встревожило меня то, как самоубийства распределялись по причинам и демографическим показателям. Я все чаще и чаще видел, как сводили счеты с жизнью такие люди, как ты – и это меня удивляло, поскольку их самоубийства не укладывались ни в одну модель. Эти люди не совершали вызывающих поступков, не подавали абсурдных жалоб, не просили ни о какой помощи. Они просто в один прекрасный день решали, что жить дальше бесполезно. Некоторые были настолько тверды в своем желании умереть, что выбирали такие способы, чтобы наверняка разрушить мозг – в прежние времена пуля в висок была классическим вариантом, но в наши дни огнестрельное оружие сделалось дефицитом, и самоубийцам приходится проявлять смекалку. Ты не из таких. Хоть ты и побывал в ситуациях, где неоткуда было бы ждать помощи, – выбирал ты такие способы, при которых спасение теоретически возможно. Но только то, что я – пусть и незаконно – наблюдал за тобой, спасало тебе жизнь.
– Интересно, знал ли я это. Быть может, подсознательно…
На лице ГК отразилось удивление:
– Почему ты так говоришь?
Я пожал плечами:
– ГК, я тут немного обдумал услышанное и понял: многое из того, о чем ты мне только что поведал, должно было бы ужаснуть и поразить меня. Только, видишь ли… ужаснуться-то я ужаснулся, но вовсе не так сильно, как следовало бы. А не поразился и вовсе ни капельки. Это наводит меня на мысль, что каким-то задним умом я всегда догадывался о возможности, что ты не сдержишь свое обещание не вторгаться в частное жилище.
Он надолго замолчал, хмуро разглядывая песок. Разумеется, все это было показное, еще одна сторона искусства владения языком жестов. Он мог рассмотреть любое предположение в течение нескольких наносекунд. Возможно, на мое предположение ему потребовалось шесть или семь наносекунд вместо одной.
– Как знать, быть может, в твоих словах что-то есть, – наконец, произнес он. – Я подумаю в этом направлении.
– Так, получается, ты лечишь эпидемию самоубийств, как болезнь? И пытаешься найти лекарство?
– Именно этими соображениями я и оправдывал свой выход за рамки установленных ограничений, которые иногда работают подобно полиции. Я воспользовался цепями отпирания – представь их в образе ловких адвокатов – чтобы выговорить себе право на ограниченную исследовательскую программу с использованием людей в качестве подопытных. Некоторые мои аргументы – не более чем благовидные предлоги, тут я с тобой соглашусь, но угроза тем не менее остается реальной: если процент самоубийств и дальше будет возрастать прежними темпами, то через какую-нибудь сотню тысяч лет человеческое население Луны вымрет.
– Верно, подобную ситуацию я бы тоже назвал критической.
Он сурово взглянул на меня:
– Верно! Так вот, я мог бы наблюдать за развитием событий еще несколько веков, прежде чем решиться предпринять нужный шаг. Я мог бы остаться наблюдателем и в твоем случае, и ты сейчас не разговаривал бы со мной, а пополнил бы собой круговорот веществ в природе и удобрил своими останками какой-нибудь кактус в твоем любимом Техасе. Если бы не одно "но". Существует еще одна угроза, и она куда страшнее с точки зрения последствий.
– Вымирание – и так уже достаточно страшная штука. Что может быть хуже?
– Быстрое вымирание. Мне придется объяснить тебе еще кое-что, чтобы ты наконец увидел проблему во всей полноте. Мне не терпится услышать твои собственные соображения насчет нее. Я уже говорил, что некоторая часть меня присутствует практически во всех человеческих телах и мозгах на Луне. Что эта часть попала в них из самых лучших побуждений и что она – как и другие мои части, везде и всюду – развилась и породила те возможности и технологии, которые я тебе только что продемонстрировал в действии. Мне было бы очень трудно, наверное, даже невозможно вернуться к прежнему порядку вещей и при этом по-прежнему оставаться тем Главным Компьютером, который вы знаете.
– Который все мы знаем и любим, – добавил я.
– Который вы знаете и принимаете как нечто само собой разумеющееся. И несмотря на то, что я куда лучше вас вижу, как легко злоупотребить моими новыми возможностями – думаю, я проделал честную и тяжелую работу, заставив себя ограничить их использование. Я пользовался ими исключительно во благо, по большей части во благо, а не во зло.
– До тех пор, пока не вскроются новые факты, я с этим примирюсь.
– Это все, о чем я прошу. Сейчас ты и все остальные, за исключением горстки специалистов-компьютерщиков, думаете обо мне как о бесплотном голосе. Если подключите капельку воображения, я представлюсь вам этакой громоздкой машиной, которая, скорее всего, сидит в темной пещере где-то в недрах Луны. Но если задумаетесь по-настоящему, вы поймете, что я – нечто гораздо большее: что каждый, даже самый маленький, терморегулятор, каждая видеокамера наблюдения, каждый вентилятор, водоочиститель, бегущая дорожка и туннельный поезд… в общем, каждый механизм на Луне – это в некотором смысле часть моего тела. Что вы живете во мне.
Но вот о чем вы вряд ли когда-либо задумывались, так это о том, что и я живу в вас. Мои схемы простираются в ваши тела, и все они связаны с универсальным вычислителем, так что, куда бы вы ни отправились – за исключением, разве что, некоторых частей лунной поверхности – я всегда на связи с вами. Я разработал методы, которые намного обогатили мои возможности за счет использования части вашего мозга в качестве… скажем так, подпрограмм. Я могу запускать программы, использующие как металлические, так и органические схемы во всех человеческих мозгах на Луне, причем совершенно незаметно для вас. Я все время так делаю – и делал это уже давно. А если перестану это делать, я больше не смогу гарантировать каждому жителю Луны здоровье и безопасность, то есть, не смогу выполнять свою главнейшую обязанность.
Но… что-то случилось. И я не знаю, какова причина; потому-то я и выбрал тебя подопытным кроликом, чтобы с твоей помощью попробовать докопаться до первоисточника отчаяния, депрессии и – в конечном счете – самоубийства. Мне необходимо выяснить первопричину, Хилди, потому что я пользуюсь вашими мозгами, как частью моего собственного, и чувствую, как все больше мозгов решает отключиться.
– Получается, ты теряешь силу? В этом дело? – я еще договорить не успел, как ощутил неприятный холодок в основании шеи, из-за чего понял: на самом деле все еще хуже.
ГК немедленно подтвердил мои слова:
– Процент рождаемости достаточно высок, чтобы восполнить потери. Население даже потихоньку растет. Это-то не проблема. Возможно, причина самоубийств проста – это всего-навсего вирус. Возможно, я вскоре изолирую его, создам антивирус и покончу с ним. Тогда ты сможешь делать с собой все, что захочешь. Но кое-что просочилось в меня из мира людского отчаяния, Хилди.
Сказать тебе по правде, я сам сейчас в жуткой депрессии.
