Текст книги "Стальной пляж"
Автор книги: Джон Герберт (Херберт) Варли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 40 (всего у книги 46 страниц)
– Ну так что? – спросил он. – Возьмёшь меня в Техас воскресным вечером?
В минуту слабости я пообещала, что покажу всем трём детям, где я живу. Гензель и Гретель, казалось, благополучно забыли об этом, а вот Либби нет. Я бы взяла его с собой, но была почти уверена, что пришлось бы всю ночь отбиваться от него, а до этого мне доводить не хотелось.
Либби изо всех сил старался скрыть разочарование, и я пообещала:
– В следующий раз.
– Конечно, – согласился он. – Тогда чем ты хочешь сегодня заняться?
– Честно говоря, не знаю, Либби. Я уже видела межзвёздный двигатель и ничего в нём не поняла. Видела и ферму, и Минамату, и людей-пауков.
Я повидала и больше чудес, но о некоторых не буду здесь упоминать потому, что дала слово, о других – из соображений безопасности, а об остальных потому, что не так уж они и интересны. Даже сообщество гениальных экспериментаторов с безумными глазами время от времени совершает досадные ошибки.
– А как по-твоему, чем нам заняться?
Либби задумался и сообщил:
– Примерно через час в Стрейнджленде будет бейсбольный матч.
– Ну разумеется! – засмеялась я. – Давненько я их не видела.
– Можешь посмотреть, если хочешь. Но только мы, понимаешь, вроде как собираем команды в зависимости от того, сколько народу придёт…
– Спонтанный матч, думаю, я поняла, это как…
– Нет, у нас…
– …хайнлайновские "Ничего-не-Дающие-Даром" против кинг-ситиевских…
– …здесь не так много людей.
– Извини. Я всё ещё думаю, как девчонка из большого города. Вам нужен рефери? – я похлопала себя по вздутому пузу. – У меня и маты с собой.
Либби улыбнулся, открыл рот, и я услышала:
– Всем не двигаться, и мы никому не причиним вреда!
Поначалу мне показалось, что это произнёс Либби – на долю секунды, прежде чем синапсы не упорядочились. А потом я увидела, что последние девять слов сказал высокий мощный детина в пугающем, но эффектном одеянии, с автоматом в одной руке и мегафоном в другой.
Как только заметила его, я тут же увидела и дюжину других таких же парней, а ещё столько же полицейских из Кинг-сити. Они двигались по лужайке редкой извилистой цепью. Полиция держала пистолеты наизготовку, что нечасто увидишь на Луне. Другие были вооружены артиллерийскими орудиями и бластерами.
– Кто это, чёрт побери? – воскликнул Либби. Мы оба вскочили, как и большинство тех, кто попался мне на глаза.
– Думаю, солдаты, – ответила я.
– Но это безумие! На Луне нет армии.
– Похоже, её создали исподтишка.
Та ещё шайка были эти солдаты, скажу я вам. Среди кинг-ситиевских полицейских было примерно поровну мужчин и женщин, "солдаты" же все были мужчинами и как на подбор крупными. Одеты они были во всё чёрное: ботинки, комбинезоны, портупеи, громоздкие вычурные защитные шлемы с затемнёнными щитками. С поясов у них свисали предметы, которые, насколько я поняла, могли быть и ручными гранатами, и патронными обоймами, и высокотехнологичными точилками для карандашей. Позднее выяснилось, что по большей части солдаты были массовкой. Костюмы взяли напрокат у киностудии, поскольку несуществующей лунной армии нечего было предложить желающим выглядеть брутальнее некуда.
Солдаты двигались в нашу сторону. Всех, кто попадался навстречу, они валили на пол, полицейские обыскивали их на предмет оружия и заковывали в наручники. А солдаты продолжали движение. Преисполненные чувства собственной значимости, они размахивали оружием направо и налево, а из мегафонов неслись всё новые и новые команды.
– Что нам делать, Хилди? – дрожащим голосом спросил Либби.
– Думаю, лучше делать то, что они говорят, – тихо ответила я и успокаивающе похлопала его по плечу. – Не бойся, я знаю хорошего адвоката.
– Они нас арестуют?
– Похоже на то.
Солдат и полицейская приблизились к нам, солдат посмотрел на свой планшет, потом взглянул мне в лицо:
– Вы Мария Кабрини, известная также как Хилдегард Джонсон?
– Я Хилди Джонсон.
– В наручники её, – приказал солдат и отвернулся. Полицейская шагнула ко мне, и тут между нами встрял Либби.
– Не смейте её трогать! – крикнул он. Солдат живо обернулся, поднял приклад автомата и вмазал Либби по лицу. Слышно было, как хрустнула челюсть. Либби свалился без сознания. Пока я пялилась на него, из-под стола вылез Уинстон и обнюхал ему лицо.
Полицейская что-то зло крикнула солдату, но я была так поражена, что не разобрала слов.
– Делай, что сказано, – огрызнулся солдат. Я начала было наклоняться к Либби, но полицейская схватила меня за руку и заставила выпрямиться. Она защёлкнула наручники на моём левом запястье, всё ещё провожая глазами удалявшуюся спину солдата.
– Не может же он так уйти, – пробормотала она скорее себе под нос, чем обращаясь ко мне, и потянулась за моей второй рукой. Тут до меня наконец дошло, что это хуже, чем обычный арест, что явно что-то не в порядке и, видимо, мне следует сопротивляться, потому что если какой-то горилле дозволено вот так запросто вырубить мальчишку, здесь творится нечто выше моего понимания.
Так что я отдёрнула руку и попыталась бежать, но полицейская была начеку. Она вывернула мне левую руку так, что я согнулась пополам и уткнулась лицом в стол, а она ещё надавила сверху, вжимая меня в остатки сладкого пиршества Либби. Я продолжала сопротивляться, не давала схватить вторую руку, и она подняла меня за волосы – но внезапно вскрикнула и отпустила.
Мне рассказали, что Уинстон ракетой оторвался от земли, разинул свои ужасные челюсти и вцепился полицейской в запястье, заставив её выпустить меня и сбив с ног. Я тоже упала, приземлилась на пятую точку и, застыв от ужаса, смотрела, как Уинстон старается оторвать руку от тела.
Надеюсь больше никогда не увидеть ничего подобного. Весил Уинстон раз в семь меньше полицейской, но таскал её по полу, как тряпичную куклу. Челюсти он разжал всего лишь раз и буквально на мгновение, чтобы перехватить поудобнее. Даже сквозь крики несчастной был слышен хруст костей.
Вот теперь солдат вернулся. На ходу он вскинул автомат, прицелился, но тут раздался выстрел и из груди вояки брызнула кровь. Прогремел ещё выстрел, потом ещё, солдат тяжело рухнул ничком и больше не шевелился. Все принялись палить одновременно, кругом засвистел свинец, и я заползла под столик, радуясь, что он металлический.
Поначалу огонь сосредоточился на одном окне на верхнем ярусе жилых контейнеров, окружавших площадь. Часть стены исчезла, рассыпавшись на мелкие кусочки пластика, в обломки воткнулась яркая красная линия и что-то вспыхнуло оранжевым пламенем. Из других окон тоже высунулись стволы, я увидела, как упал ещё один солдат – выстрелом ему оторвало ногу, увидела, как он извернулся в падении и, едва приземлившись, открыл ответный огонь по окнам.
На секунду мне показалось, будто я здесь единственная безоружная. На моих глазах хайнлайновец пригнулся, прячась у подножия виселицы, и принялся палить из пистолета. У него включился нуль-скафандр, окутав его серебром. Я увидела, как в него всадили очередь – почти половину рожка автомата. Он застыл. Я не имею в виду перестал двигаться – нет, он застыл, как хромированная статуя, упал, перекатился на спину, а пули всё били в него и отскакивали. Затем нуль-скафандр отключился и хайнлайновец попытался встать, но его настигли ещё три пули. Он сделался красным, как рак.
Я не поняла, почему, и не было времени на раздумья. Люди всё ещё пытались где-то укрыться от огня, и я побежала за ними, мимо опрокинутых столов, разбросанных стульев и трупа кинг-ситиевского полицейского. Я влетела в лавку тётушки Хэзел, огляделась кругом и забилась под стойку, намереваясь просидеть там, пока кто-нибудь не придёт и не объяснит, что за ад здесь творится.
Но репортёрский зуд коренится глубоко и заставляет делать глупости, когда меньше всего этого ожидаешь. Если вы никогда не были журналистами, вам этого не понять. Я вытянула шею и выглянула из-за стойки.
Могу промотать назад запись со своей голографической камеры и в точности пересказать, что произошло, в каком порядке и кто кому что сделал – но проживаем события мы совсем не так. Запоминаются несколько самых ярких впечатлений, врезаются в память беспорядочно, а то, что происходило между этими событиями, не оставляет в ней никакого следа, забывается бесследно. Я видела бегущих людей. Видела, как их разрезало почти пополам лазером, разрывало пулями. До меня долетали крики, выстрелы и взрывы, запах пороха и горелого пластика. Полагаю, любое поле боя выглядит примерно так же и доносятся с него такие же запахи и звуки.
Мне было не видно Либби, я не знала, жив ли он. Там, куда он упал, его больше не было. Зато было видно, как из загрузочных туннелей выскакивают всё новые полицейские и солдаты.
В витрину влетело что-то большое, вдрызг разбило её, упало на мороженицы и опрокинуло одну из них. Я пригнулась, а когда выглянула снова, оказалось, что это та полицейская, что пыталась меня арестовать. На руке у неё всё ещё висел Уинстон, он её почти оторвал.
Адское было зрелище… Обезумевшая от боли женщина яростно размахивала рукой, пытаясь стряхнуть пса. Но не таков был Уинстон. Из его многочисленных порезов сочилась кровь, но он не обращал внимания ни на что, кроме хватки своих челюстей. Он был выдрессирован хватать за нос быка и не отпускать ни при каких условиях. У кинг-ситиевской полицейской не было шансов.
Наконец она схватилась за кобуру, забытую от боли и паники. Выхватила пистолет и прицелилась в пса. Первый выстрел пришёлся мимо, пострадала только мороженица. Вторая пуля угодила Уинстону в левую заднюю лапу, в самое мясо, но и это не заставило его разжать зубы. Наоборот, он вцепился ещё крепче.
Последний выстрел поразил пса в живот. Он обмяк, весь, кроме челюстей. Даже смерть не заставила его отпустить добычу.
Полицейская прицелилась псу в голову, но тут сознание оставило её и она рухнула. Возможно, это было даже к лучшему – видя, куда она целилась, я предположила, что она отстрелила бы свою несчастную руку напрочь.
Потом мне стало её жаль. А тогда у меня так всё смешалось в голове, что я была не способна ни на какие чувства, кроме страха. Позднее я оплакала и Уинстона. Он пытался защитить меня, хотя, помнится, мне и тогда показалось, что он переусердствовал. На меня всего лишь пытались надеть наручники, не так ли?
А что же солдаты? По-моему, вроде бы это хайнлайновцы первыми открыли огонь. Все здравые размышления подталкивали меня к мысли, что если бы первого солдата не убили, всё могло бы закончиться относительно мирно: посадили бы всех в тюрьму, толпы адвокатов вступили бы в прения, судья обратился бы с речью к присяжным, были бы поданы встречные иски, и через несколько часов меня освободили бы под залог.
Освободиться – вот чего мне по-прежнему хотелось, и я бы с радостью сделала это, но любому дураку было ясно, что всё зашло слишком далеко. Если бы я выступила вперёд, размахивая белым флагом, меня как пить дать убили бы, а извинения принесли ближайшим родственникам. Так что, Хилди, сказала я себе, твоя первоочередная задача – выбраться отсюда и не быть подстреленной. Пусть адвокаты всё улаживают потом, когда пули свистеть перестанут.
С этой мыслью я поползла к двери. Я намеревалась просунуть в неё голову как можно ближе к полу, выглянуть и посмотреть, что отделяет меня от ближайшего выхода. Выяснилось, что это чёрный ботинок, крепко стоящий в дверном проёме – когда я добралась туда, он оказался прямёхонько у меня перед носом. Я взглянула вверх, вдоль ноги в чёрной штанине, и сверху на меня уставилось грозное лицо солдата. Он целился в меня из какого-то мощного крупнокалиберного оружия – вероятно, из зенитного пулемёта: дуло было такого диаметра, что его можно было бы зарядить бейсбольным мячом.
– Я безоружна, – поспешно предупредила я.
– Таких-то я как раз и люблю, – ответил солдат и большим пальцем приподнял щиток шлема. Кое-что в его глазах мне не понравилось. В смысле, помимо всего прочего, что мне не нравилось в сложившейся обстановке. Мне кажется, глаза его были слегка безумны.
Это был высокий мужчина с широким лицом, не тронутым признаками высокого интеллекта. Но какая-то мысль в его мозгу всё же мелькнула, и он нахмурился:
– Ваше имя?
– Х… Хельга Смит.
– Не-а, – произнёс он, выудил из кармана планшет и листал его большим пальцем до тех пор, пока с экрана не улыбнулась моя милая физиономия. Солдат тоже улыбнулся, увидев её, а вот я – нет, потому что его улыбка была худшей новостью за весь сегодняшний день, и без того полный плохих новостей.
– Вы Хилди Джонсон, – продолжил солдат, – и вы в списке смертников, так что никому не будет дела до того, что здесь произойдёт, понятно? – и он принялся одной рукой расстёгивать ремень, не выпуская из другой оружия, нацеленного мне в лоб.
Я отрешилась от происходящего. Возможно, это было защитной реакцией, способом хоть как-то отгородиться от предстоящего унижения. Или, вероятно, случилось слишком много того, чего не могло, не должно было произойти. "Этого просто не может быть!" – этот безмолвный крик сегодня вырывался у меня уже столько раз, что теперь навалилось какое-то онемение мыслей. Мне следовало придумать, что же всё-таки делать. Следовало бы заговорить с солдатом, что-нибудь спросить у него. Хоть что-нибудь. Но вместо этого я просто сидела на пятках и чувствовала, будто вот-вот засну.
Но чувства мои были обострены. Должны были быть, иначе как же я расслышала бы за грохотом стрельбы снаружи (и как он может творить подобное в разгар войны?..) и за скрежетом мотора издыхающего компрессора голос из могилы? Я услышала рычание.
А солдат его не услышал или, возможно, внимания не обратил, был слишком занят. Он спустил штаны до самых пяток, встал передо мной на колени – и вот тогда я увидела Уинстона. Он волочил заднюю лапу, из раны в брюхе текла кровь, а в глазах читалась жажда убить.
Мужчина навис надо мной.
Я хотела, чтобы Уинстон откусил ему… ну, вы поняли, что именно. Вышло немного не так, но тоже хорошо. Бульдог вцепился в мягкую плоть на внутренней стороне бедра. Нога мужчины дёрнулась от боли, он взвыл и перелетел через меня. Я успела ухватить ремень его оружия.
У солдата был перевес в массе и силе, но это мало волновало Уинстона. Пёс перегрыз артерию. Солдат пытался одной рукой отобрать у меня автомат, при этом другой избавиться от Уинстона, но то и другое получалось плохо. Кровь хлестала во все стороны. Я завизжала. У меня вырвался не громкий крик в полный голос, как в кино, и не вопль бешенства, а тоненький, полный ужаса визг, который я была не в силах сдержать.
Тут я схватилась одной рукой за ствол оружия, другой за магазин и нащупала спусковой крючок, потому что солдат понял, где настоящая опасность, перестал сражаться с Уинстоном и повернулся ко мне. И тоже ухватился за ствол. На свою беду, слишком близко к дулу: когда я нажала на курок, кисти у солдата не стало. Её не просто оторвало, она будто испарилась, а в воздухе повис кровавый туман.
Но мужчина ни на миг не перестал бороться. Думаю, на то он и солдат. На ноге у него висел Уинстон, штаны болтались на лодыжках, он лишился руки, но по-прежнему надвигался на меня. Я вскинула оружие и со всей силы надавила курок. Что произошло дальше, я толком не видела, потому что в режиме автоматической стрельбы отдача оказалась такая сильная, что опрокинула меня на пол. А когда я открыла глаза, большая часть тела нападавшего была размазана по стенам, только несколько ошмётков валялись на полу и большой кусок ноги всё ещё торчал из пасти Уинстона.
Могу сказать, что на некоторое время я застыла, не зная, что поразило меня сильнее – как чудовищно лишить человека жизни или как сильно меня тошнит от вида разорванного тела. Я размышляла об этом и о многом другом. Но позже. Много позже. А тогда мой разум схлопнулся и стал таким крохотным, что вмещал всего несколько мыслей, причём только одну за раз. Во-первых, я сейчас отсюда выберусь. Во-вторых, в любом или любой, кто встанет между мной и выходом, я пробью дыру размером с Хилди, прямо сквозь их вонючий остов. Я только что совершила убийство – и, богом клянусь, совершу снова, и не раз, если именно это нужно, чтобы оказаться в безопасности.
Я опустилась на одно колено и позвала пса:
– Уинстон! Ко мне, мальчик мой… – не зная, чего ждать. Узнает он меня? Или жажда крови уже слишком обуяла его?
Но пёс, встряхнув последний раз ногу солдата, бросил её и приблизился. Он волочил заднюю лапу, у него были прострелены внутренности, но всё же он шёл.
Признаюсь, я не знаю, почему взяла его. Честно, правда не знаю. Камера в моём глазу записала все действия, но не мысли. Тем более что мои в тот момент были не слишком-то упорядочены. Я помню, что думала о том, как многим я обязана Уинстону, чертовски обязана! У меня мелькнуло в голове и то, что, возможно, с ним мне безопаснее, чем без него; он был адски опасным оружием. Предпочитаю думать, что эти мысли возникли именно в таком порядке. Но не поручусь.
Я обхватила одной рукой пса, в другой сжала оружие и выглянула за угол. Никто не отстрелил мне башку. Казалось, на площади вообще никто не двигался. В воздухе было очень дымно и всё ещё шла сильная стрельба, но теперь, похоже, все палили из укрытий. Я тоже могла так поступить и отстреливаться, пока меня не найдут – или же воспользоваться дымовой завесой, чтобы скрыться, хотя знала, что легко могла наткнуться ещё на кого-нибудь, кому пришла такая мысль, и тот мог бы оказаться лучшим стрелком.
Не знаю, как принимаются такие решения. В смысле, я его приняла, но не помню, чтобы взвешивала все "за" и "против". Я просто выглянула за угол, никого не увидела – и в следующее мгновение уже бежала.
На самом деле бег – весьма лестное определение для того, как я двигалась, зажав под мышкой умирающего пса и волоча за собой тяжёлое оружие. И не забудьте, что живот у меня был размером с Фобос. К счастью, на камеру записалось только то, что я видела, а не то, как выглядела. Но если бы сохранилась моя фотография, я сберегла бы её для потомков.
Я намеревалась добраться до коридора, ведущего обратно на "Хайнлайн", и мне удалось пройти примерно половину пути, когда кто-то за моей спиной произнёс "Стой!" твёрдым и совсем не дружелюбным голосом, а потом события покатились стремительно… и я сделала всё правильно, даже когда всё кругом пошло не так.
Я повернулась, продолжая медленно пятиться назад, и уронила Уинстона (он взвыл, и это был единственный крик боли, вырвавшийся у него за всю героическую битву – прости меня, Уинстон, где бы ты ни был!). Позади меня стоял молодой полицейский из Кинг-сити, выглядел он таким же испуганным, как я, в руках держал огромный лазерный бур и целился им в меня.
– Бросайте оружие, – приказал он, а я ответила: "Извини, братуха, ничего личного", но только про себя, и нажала курок. Ничего не произошло, и только тогда я заметила мигающий красный огонёк на выпуклой металлической штуковине, которая должна была быть магазином, и догадалась, что это мигание означает "накорми меня" или нечто близкое по смыслу на языке оружия – и поняла, почему то, что я задумывала как короткий выстрел, столь разрушительно подействовало на несостоявшегося насильника. Я бросила разряженное оружие, подняла руки – и увидела, как Уинстон, хромая, сделал последний рывок, преодолеть десяток метров, разделявших меня и полицейского, я вытянула руки ладонями вверх и крикнула: "Нет!" – и готова поклясться перед любым судом мира, что разглядела на десятиметровом расстоянии, как палец полицейского прижал спусковой крючок, а наконечник бура заколебался между мной и Уинстоном, словно парень не мог решить, кого пристрелить первым. И – знаю, это никак невозможно – но я думаю, что успела даже увидеть, как на кончике бура появился свет, в ту самую долю секунды, как я схватила свой пульт включения нуль-поля и сжала изо всех сил.
Меня ослепил зелёный свет. На несколько мгновений я совсем перестала видеть. Когда зрение вернулось, мир был полон разноцветных пылающих шаров, плывущих в разные стороны, заслоняющих обзор и лопающихся, как мультяшные мыльные пузыри. Я ужасно потела под нуль-скафандром. Но могло быть и хуже. За пределами нуль-поля горело всё или почти всё.
Едва ли не единственная ошибка, которую можно совершить при обращении с лазером – это выстрел в зеркало. Но полицейский не виноват. Я не была зеркалом, когда он открыл огонь; убить меня было так возможно…
Но на самом деле ему следовало свалить, и чем раньше, тем лучше.
Везде, где луч коснулся меня, он был отражён, но поскольку человеческое тело весьма сложный объект, отражение луча разлетелось по всей площади. Образовавшаяся линия огня ударилась о стены во многих местах, расплавив пластиковые панели и воспламенив то, что было за ними. А полицейского она поразила по меньшей мере трижды. Думаю, даже один выстрел из бластера был бы смертелен без срочного лечения. Полицейский лежал неподвижно, в его теле зияли три чёрных прожога, а по их краям пламя пожирало одежду.
Где-то на своём сложном извилистом пути луч ударил и Уинстона. Пёс тоже был недвижим, шерсть на нём горела.
Я пыталась сообразить, что же делать, как вдруг поднялся сильный ветер. На мгновение он раздул огонь до яростных белых языков, но тут же сбил его. Весь дым моментально рассеялся, и обстановка приобрела такую кристальную чёткость, какая бывает только в вакууме.
Я отвернулась и поспешила в укрытие.
