Текст книги "Рассказчица"

Автор книги: Джоди Линн Пиколт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 29 страниц)

Есть много способов предательства.

Вы можете шептаться за его спиной.

Вы можете обмануть его намеренно.

Вы можете передать его в руки его врага, когда он вам доверяет.

Вы можете нарушить обещание.

Вопрос в том, не предаешь ли ты и себя тоже, поступая так?

Когда Джозеф открывает дверь, мне сразу становится ясно: он знает, зачем я пришла.

– Так что? – спрашивает он, и я киваю.

Старик на мгновение замирает, опустив руки по швам, не зная, что делать дальше.

– В гостиную, – предлагаю я.

Мы садимся напротив друг друга, между нами – шахматная доска; фигурки аккуратно расставлены для новой партии. Ева лежит у ног хозяина, свернувшись калачиком.

– Ты заберешь ее? – спрашивает Джозеф.

– Да.

Он кивает, руки сцеплены на коленях.

– Ты решила… как?

Я киваю и тянусь за рюкзаком, который висел у меня за спиной, пока я ехала сюда в темноте на велосипеде.

– Сперва я должен кое-что сказать. Я солгал тебе.

Мои руки замирают над молнией.

– То, о чем я сообщил тебе сегодня… это не самое плохое из того, что я сделал. – (Я жду продолжения.) – Я говорил со своим братом после этого. По окончании расследования мы не общались, но однажды утром он пришел ко мне и сказал, что нам нужно бежать. Я решил, что у него есть какая-то информация, которой нет у меня, и пошел с ним. Союзники освобождали лагеря, и повезло тем офицерам, которые успели скрыться, остальных расстреливали освободители или убивали заключенные.

Джозеф опускает глаза.

– Мы шли много дней, пересекли границу Германии. В городах мы прятались в сточных канавах. В сельской местности укрывались в сараях со скотом. Питались отбросами, просто чтобы не умереть с голоду. Находились люди, которые сочувствовали нам, и кое-как мы выправили себе фальшивые документы. Я сказал, что нужно как можно быстрее покинуть страну, но брат хотел вернуться домой, посмотреть, что от него осталось.

Нижняя губа Джозефа начинает дрожать.

– Мы набрали незрелых вишен, украли их у фермера, он и не заметил бы, что недосчитался нескольких горстей урожая. Это был наш ужин. За едой мы спорили, какой дорогой идти. И мой брат… подавился. Он начал задыхаться, упал на землю, схватился за горло, посинел. Я смотрел на него. И ничего не сделал.

Он проводит рукой по глазам, утирая слезы.

– Я знал, без него мне будет легче в пути. Знал, что он будет скорее обузой, чем помощником. Может быть, я знал это всю жизнь. Я сделал много постыдных вещей, но то было во время войны. Тогда были другие правила. Я мог найти оправдание своим поступкам, по крайней мере, как-то объяснить их, чтобы не лишиться рассудка. Но это – совсем другое дело. Самое ужасное, что я совершил, Сейдж, – это убийство брата.

– Вы не убивали его, – возражаю я, – просто не стали спасать.

– Разве это не одно и то же?

Как я могу сказать «нет», когда сама в это не верю?

– Я говорил тебе, что заслуживаю смерти. Теперь ты понимаешь почему. Я изверг, чудовище. Я убил родного брата, свою кровь и плоть. И это не самое худшее. – Он ждет, пока я встречусь с ним взглядом. – Еще страшнее вот что, – бесстрастно произносит Джозеф, – я жалел, что не сделал этого раньше.

Слушая его, я понимаю: не важно, что говорит Мэри, чего требует Лео или хочет Джозеф, в конце концов, отпущение грехов не в моей власти. Я вспоминаю, как потеряла управление и, зная, что сейчас во что-нибудь врежусь, ничего не могла сделать, и как потом мама в больнице прощала меня.

Не важно, кто дает вам прощение, если вы сами не можете забыть.

Я понимаю, что буду всю жизнь оглядываться через плечо, как пророчил Лео перед отъездом. Но этого человека, который содействовал убийству миллионов людей, лишил жизни лучшую подругу моей бабушки, терроризировал всех вокруг; этого человека, смотревшего, как его брат задыхается и умирает у него на глазах, простить нельзя.

Забавно, что девушка вроде меня, которая всю жизнь активно боролась с религией, вдруг взялась судить по библейским заповедям: око за око, смерть за смерть. Я расстегиваю рюкзак и достаю из него очень красивую булочку. У нее такая же изысканная коронка наверху и сахарная посыпка, как у той, что я испекла для бабушки. Но у этой нет начинки из шоколада и корицы.

Джозеф берет булочку у меня из рук:

– Спасибо. – Глаза его полны слез и надежды.

– Съешьте ее, – прошу я.

Старик разламывает булочку, и я вижу внутри крупинки мелко нарезанного и смешанного с тестом аконита.

Джозеф отрывает четверть булочки и кладет ее на язык. Жует и проглатывает, жует и проглатывает. И так, пока не съедает все.

Сперва я замечаю, что дыхание его затрудняется. Он ловит ртом воздух. Склоняется вперед, сбивая с шахматной доски несколько фигур. Я подхватываю его и укладываю на пол. Ева лает, дергает хозяина зубами за штанину. Я отгоняю ее. Руки старика деревенеют, он корчится передо мной.

Прояви я сострадание – это возвысило бы меня над ним. Месть показала бы, что я ничем не лучше. В конце концов я выбрала обе возможности, пусть нейтрализуют друг друга.

– Джозеф, – громко говорю я, наклоняясь над ним, чтобы он точно меня услышал. – Я никогда ни за что не прощу вас.

Последним отчаянным движением старик успевает схватиться за мою рубашку. Он сжимает в кулаке ткань, тянет к себе. Меня обдает дыханием смерти.

– Чем… все… закончится? – хрипит он.

И через мгновение замирает. Глаза его закатываются. Я отступаю, беру рюкзак и отвечаю:

– Вот этим.

Вернувшись домой, я принимаю снотворное, и, когда Лео забирается под одеяло рядом со мной, я давно уже сплю. На следующее утро чувствую себя полупьяной, может, так и лучше.

Джиневра, историк, совсем не такая, какой я ее себе представляла. Она молодая, только что окончила колледж, и на одной руке у нее татуировка – преамбула к Конституции, слово в слово.

– Самое время, – говорит она, после того как ее официально представили мне. – А то мне уже надоело разыгрывать из себя Купидона.

Мы едем к Джозефу на арендованной машине. Джиневра сидит сзади. Я, наверное, похожа на зомби, потому что Лео берет мою руку и пожимает ее:

– Ты не обязана идти с нами.

Вчера я говорила ему, что хотела бы пойти: мне, мол, кажется, что Джозеф будет сговорчивее, если увидит меня.

– Может, я не обязана, но мне это нужно.

Совершенно напрасно я беспокоилась, что Лео заметит странности в моем поведении. Он в такой эйфории, что едва ли вообще услышал мой ответ. Мы подъезжаем к дому Джозефа. Лео оборачивается к Джиневре:

– Начнем.

Смысл ее присутствия здесь, как объяснил Лео, в том, чтобы, если Джозеф начнет искажать детали с целью преуменьшить свою вину, она как историк заметила бы несовпадения и указала на них следователю, который, в свою очередь, подловит на лжи обвиняемого.

Мы вылезаем из машины и идем к дому. Лео стучит.

Утром, пока мы одевались, он расписывал мне в красках эту сцену: «Когда Джозеф откроет дверь, я спрошу, он ли мистер Вебер, а когда старик кивнет и ответит «да», я скажу, но ведь это не ваше настоящее имя, верно?»

Однако на стук никто не отзывается.

Джиневра и Лео переглядываются. Лео оборачивается ко мне:

– Он еще водит машину?

– Нет, – говорю я, – больше не водит.

– И где он, по-твоему, может быть?

– Джозеф ничего мне не говорил, – отвечаю я, и это правда.

– Думаешь, птенец вылетел из гнезда? – спрашивает Джиневра. – Такое уже случалось…

Лео качает головой:

– Вряд ли он догадался, что на ней микрофон.

– Тут есть запасной ключ, – встреваю я. – В лягушке, вон там.

На негнущихся ногах я иду в угол крыльца, где в горшке с каким-то растением сидит лягушка. Это напоминает мне об аконите. Ключ холодом обжигает мою ладонь. Я открываю дверь и впускаю внутрь Лео.

– Мистер Вебер? – окликает он хозяина и через прихожую идет в гостиную.

Я закрываю глаза.

– Мистер… О черт! Джиневра, звони девять один один. – Он роняет свой кейс.

Джозеф лежит рядом с кофейным столиком в той же позе, в какой я оставила его; вокруг валяются шахматные фигурки. Кожа старика посинела, глаза открыты. Я опускаюсь на колени и беру его руку, громко зову:

– Джозеф! – как будто он может меня услышать. – Джозеф, очнитесь!

Лео прикладывает палец к шее старика, щупает пульс. Смотрит на меня поверх тела:

– Мне жаль, Сейдж.

– Еще один окочурился, босс? – спрашивает Джиневра, заглядывая через плечо Лео.

– Так случается. Время не обгонишь.

Я не отпускаю руку Джозефа. На запястье у него болтается так и не снятый больничный браслет.

«ДЖОЗЕФ ВЕБЕР, р. 20.04.1918, В+»

Вдруг у меня перехватывает дыхание. Я роняю руку старика и задом пячусь в прихожую, где Лео бросил свой кейс, увидев лежащее на полу в гостиной тело. Схватив его, я выскальзываю в коридор как раз в момент прибытия полиции и «скорой». Полицейские начинают говорить с Лео и Джиневрой, а я прохожу в спальню Джозефа.

Сажусь на кровать, открываю защелки на кейсе Лео и вынимаю эсэсовское досье, которое он не дал мне читать несколько дней назад.

На первой странице – фотография Райнера Хартманна.

Адрес в Вевельсбурге.

Дата рождения – в один день с Гитлером, как сказал однажды Джозеф.

И группа крови. Другая…

У Райнера Хартманна была «АВ». Это в СС знали точно и отразили не только в досье, но и в татуировке, которую, по словам Джозефа, он срезал после войны швейцарским армейским ножом. Тем не менее на прошлой неделе, когда его без сознания привезли в больницу, сделанный анализ определил, что его группа крови «В+».

А значит, Джозеф Вебер вовсе не Райнер Хартманн.

Я вспоминаю бабушкин рассказ о шутцхафтлагерфюрере – как у него дрожал пистолет в правой руке. Потом представляю себе Джозефа, сидящего напротив меня в «Хлебе нашем насущном». Он держал вилку в левой! Я настолько глупа, что не заметила этих несоответствий? Или не хотела их замечать?

В коридоре слышны голоса. Я с опаской открываю тумбочку, стоящую с той стороны кровати, где спал Джозеф. Вижу упаковку бумажных салфеток, баночку с аспирином, карандаш и дневник, который старик всегда приносил с собой в «Хлеб наш насущный» и забыл там в тот вечер, когда мы познакомились.

Я заранее знаю, что обнаружу внутри.

Маленькие фотографии с зубчатыми краями аккуратно приклеены за уголки к страницам лицевыми сторонами вниз. Каждую карточку плотно заполняют строчки, написанные тонким аккуратным почерком, который мне знаком, – с острыми пиками и гладкими долинами. Я не умею читать по-немецки, но мне и не нужно, и так ясно, что я нашла.

Осторожно отрываю фотографию от пожелтевшей страницы и переворачиваю ее. На снимке ребенок. Внизу перьевой ручкой написано: «Ания».

Каждая фотокарточка подписана: Герда, Гершель, Хаим.

Сюжет обрывается раньше, чем в том варианте, который давала мне читать бабушка, написанном, когда она восстанавливала эту историю по памяти, уже живя здесь, где ей ничто не угрожало.

Джозеф не Райнер Хартманн, а Франц. Вот почему он не мог рассказать мне, чем занимался каждый день как шутцхафтлагерфюрер: он им никогда не был. Все описанные им лагерные эпизоды взяты из жизни брата. За исключением вчерашнего – о том, как Райнер умирал у него на глазах.

Страшнее всего мое сожаление, что я не сделал этого раньше.

Комната кружится у меня перед глазами, я наклоняюсь вперед и кладу голову на колени. Я убила невинного человека.

Не невинного. Франц Хартманн тоже был офицером СС. Он, вероятно, убивал заключенных в Освенциме, а даже если не делал этого, то все равно был зубцом в механизме машины смерти, и любой международный военный трибунал признал бы его виновным. Я знала, что он жестоко избил мою бабушку, как избивал и других узников. По его собственному признанию, он намеренно дал умереть своему брату. Но разве все это оправдывает мой поступок? Или – как Джозеф – я пытаюсь оправдать то, чему нет оправданий?

Зачем Франц так старательно изображал из себя своего жестокого брата? Потому что винил себя не меньше, чем его, за произошедшее в Германии? Потому что чувствовал вину за смерть брата? Думал ли он, что я не стану помогать ему уйти из жизни, если узнаю, кто он на самом деле?

А я не стала бы?

– Простите, – шепчу я, то ли повторяя просьбу Франца, то ли ища прощения за убийство не того человека.

Блокнот выпадает у меня из рук и в раскрытом виде приземляется на пол. Поднимая его, я замечаю, что бабушкина история обрывается внезапно, но на последних страницах есть другие записи. Три листа пропущены, а потом заметки возобновляются – на английском и более формальным, строгим почерком.

В первом окончании, которое придумал Франц, Ания помогает Алексу умереть.

Во втором Алекс остается в живых и терпит пытки целую вечность.

В третьем наброске Алекса, почти истекшего кровью, возвращает к жизни кровь Ании, и он снова становится хорошим человеком.

В четвертом, хотя Ания отдает Алексу свою кровь и тем поднимает на ноги, он не может побороть терзающее его изнутри зло и убивает ее.

Там придуман десяток разных концовок; видимо, Франц никак не мог решить, какой финал лучше.

«Чем все закончится?» – спросил он.

Теперь я понимаю, что вчера старик дважды солгал мне: он знал, кто моя бабушка. Может, надеялся, что я приведу его к ней? Это да. Только он не собирался убивать ее, как опасался Лео, нет, ему нужно было узнать развязку ее истории. Чудовище и девушка, которая может его спасти: очевидно, Франц в вымышленной Минкой истории прочел свою. Именно поэтому он спас ее тогда, в лагере, и по той же причине теперь ему нужно было знать, спасется он или останется навеки про́клятым.

Но судьба все же сыграла с ним злую шутку, так как бабушка не закончила свою историю. И не потому, что не знала, чем ее завершить; и не потому, что знала и не могла вынести такого конца, как сказал Лео. Она оставила ее неоконченной намеренно, как постмодернистскую картину. Если произведение завершено, оно статично, это замкнутый круг. А если нет, оно принадлежит воображению людей. И остается вечно живым.

Я беру дневник и кладу его в рюкзак.

В коридоре слышны шаги. Вдруг в дверном проеме появляется Лео.

– Вот ты где, – говорит он. – С тобой все в порядке?

Я пытаюсь кивнуть, но у меня плохо получается.

– Полиция хочет поговорить с тобой.

Язык у меня сразу липнет к нёбу.

– Я сказал им, что ты ему самый близкий человек, – продолжает Лео, осматриваясь. – Что ты, вообще, здесь делаешь?

И как мне ответить ему? Этому мужчине, который, вероятно, лучшее, что было в моей жизни, и который живет в узких границах хорошего и дурного, правды и лжи?

– Я… я заглянула в его тумбочку, – говорю я, запинаясь. – Думала, найду там записную книжку с адресами… тех, кому нужно сообщить.

– Нашла что-нибудь? – спрашивает Лео.

Вымысел обретает всевозможные формы и размеры. Тайны, ложь, фантазии. Мы все выдумываем. Иногда, чтобы развлечь других. Иногда потому, что нам самим нужно развеяться.

А иногда потому, что нам приходится.

Я смотрю в глаза Лео и качаю головой.

Благодарности

Эта книга началась с другой – с «Подсолнуха» Симона Визенталя. Во время заключения в нацистском концлагере Визенталя привели к постели умирающего эсэсовца, который хотел покаяться и получить прощение от какого-нибудь еврея. Моральное затруднение, в котором оказался Визенталь, стало отправной точкой для глубокого философского и этического анализа изменения отношений между жертвами геноцида и его преступными устроителями. Это и побудило меня задуматься, что случилось бы, если бы с такой же просьбой несколько десятилетий спустя кто-нибудь обратился к внучке еврея, пережившего Холокост.

Писать роман, в основе которого лежат события, связанные с величайшим преступлением против человечности в истории, – занятие обескураживающее, так как для автора, создающего художественное произведение, правильное изложение событий становится задачей, которая равносильна выражению дани памяти и уважения выжившим и погибшим.

Я в долгу перед многими людьми, которые помогли мне описать мир Сейдж в наши дни и Минки – в прошлом.

За то, что научили меня печь хлеб, и за самые изысканные научные консультации в моей карьере спасибо Филипу Мартину, а Элизабет Мартин и книжному магазину «Еще одна страница» в Арлингтоне, штат Виргиния, за науку, как печь с гнусными намерениями.

За истории о католической школе я благодарю Кэти Десмонд. За помощь в транслитерации терминологии, связанной с танцем, – Элисон Сойер. За объяснения, как складываются отношения в психотерапевтической группе, спасибо Сьюзен Карпентер. За консультации по законодательным вопросам и правоприменительной практике я благодарю Алекса Уайтинга, Фрэнка Морана и Лиз Гешайдт.

В процессе написания этой книги я выставляла на аукцион имя одного персонажа, чтобы помочь в сборе денег для Общества защитников геев и лесбиянок. Спасибо Мэри Деанджелис за ее щедрость и за то, что дала свое имя лучшей подруге Сейдж.

Эли Розенбаум, директор по стратегии и политике отдела по правам человека и специальным расследованиям Министерства юстиции, – это настоящий, ныне живущий охотник за нацистами, который нашел время научить меня тому, что делает, позволил создать героя, используя его личный опыт, и до сих пор убивает драконов. Я безмерно рада знакомству с человеком, который неустанно занимается своим делом. И я ценю то, что он выдал мне писательскую лицензию на получение информации из Национального архива (NARA), обычно у историков на это уходят дни, а не минуты.

Я благодарна Питеру Визеру, который прочел мне первую лекцию по истории Третьего рейха, и Штеффи Гладебек, осветившей для меня эти вопросы с точки зрения немцев. Но больше всего я в долгу перед доктором Питером Блэком, главным историком Мемориального музея Холокоста в США, который терпел мои бесконечные вопросы, с великим терпением помогал мне, поправлял меня, помог составить картину воспитания жизнестойкого нациста и читал отрывки из моей книги для проверки точности исторических фактов. Я вовсе не преувеличиваю, говоря, что не написала бы эту книгу без его участия.

Я благодарна работавшим со мной сотрудникам «Emily Bestler Books / Simon & Schuster»: Кэролин Рейди, Джудит Карр, Кейт Сетруло, Кэролайн Портер, Крису Ллореда, Джинни Ли, Гэри Урда, Лизе Кейм, Рейчел Цугшверт, Майклу Селлеку и многим другим, кто помогал мне. Спасибо классной PR-команде: Дэвиду Брауну, Валери Венникс, Камилле Макдаффи и Кейтлин Картер Зрелак, которым прекрасно удалось пробудить в других людях такой же интерес к моей новой книге, какой испытываю я сама. Я благодарна Эмили Бестлер, ценю твои советы, твою дружбу, твое трепетное отношение к моим писательским трудам и твою способность находить лучшие торговые сайты.

Лаура Гросс, с юбилеем! Спасибо за информацию об Онег Шаббат, за то, что позволила Сейдж стать частью себя, и больше всего за то, что окрыляла меня.

Спасибо моему отцу, который действительно читал нам на Пасху голосом Дональда Дака, когда мы были маленькими. Что до моей матери – она была женщиной неприступной, но когда я попросила ее найти для меня переживших Холокост, то получила имена в течение дня. Она проложила дорогу этой книге, и я ей благодарна.

Но больше всего я обязана самим выжившим. Глубокое исследование, проведенное мной для написания этой книги, включало беседы с замечательными людьми, выжившими в Холокост. Они поделились со мной воспоминаниями о жизни в гетто, в деревнях и городах, в концлагерях. Эти истории подпитывали мое воображение и позволили мне описать Минку. Хотя в моей книге она перенесла все те же ужасы, какие описывали выжившие и охотники за нацистами, Минка – собирательный образ, вымышленный персонаж, а не реальное лицо, с которым я встречалась или рассказы о котором слышала. И для меня большая честь, что люди, пережившие Холокост, открыли мне свои сердца, пустили в свои дома и поделились со мной своими историями. Спасибо Сэнди Цукерман, которая дала мне записи разговоров со своей матерью Сильвией Грин о том, что та испытала во время Холокоста. Спасибо Герде Вайсманн Кляйн за храбрость и писательскую креативность. Спасибо Берни Ширу за честность и щедрость души, проявленную, когда он рассказывал мне свою историю. Спасибо Мане Сэлинджер за смелость, с какой она позволила мне копаться в ее жизни, и за то, что она стала моим бесценным другом.

И наконец, спасибо моим родным: Тиму, Кайлу, который дальновидно стал учить немецкий, пока я писала эту книгу, Джейку и Саманте, которая набросала для меня несколько абзацев про вампиров. Вы четверо – история моей жизни.

От автора

Читателям, желающим узнать больше о Холокосте, я рекомендую обратиться к книгам, которые сама использовала при написании «Рассказчицы».

The Chronicle of the Łódź Ghetto, 1941–1944. Edited by Lucjan Dobroszycki. New Haven: Yale University Press, 1984.

Gilbert, Martin. The Holocaust: A History of the Jews of Europe During the Second World War. New York: Holt, Rinehart & Winston, 1986.

Graebe, Hermann. “Evidence Testimony at Nuremberg War Crimes Trial.” November 10 and 13, 1945. Nuremberg Document PS-2992. www.holocaustresearchproject.org/einsatz/graebetest.html.

Klein, Gerda Weissmann. All but My Life, expanded ed. 1957. New York: Hill & Wang, 1995.

Michel, Ernest W. Promises Kept. Fort Lee, NJ: Barricade Books, 2008.

Michel, Ernest W. Promises to Keep. New York: Barricade Books, 1993.

Salinger, Mania. Looking Back. Northville, MI: Nelson Pub. and Marketing, 2006.

Trunk, Isaiah. Łódź Ghetto: A History. Bloomington: Indiana University Press, 2006.

Wiesenthal, Simon. The Sunflower: On the Possibilities and Limits of Forgiveness, rev. and expanded ed. 1976. New York: Schocken Books, 1998.