Текст книги "Рассказчица"

Автор книги: Джоди Линн Пиколт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 29 страниц)

– Тогда зачем пытаться? – спрашиваю я. – Зачем он семьдесят лет совершал добрые дела и приносил пользу обществу?

– Ответ простой, – говорит Лео. – Из чувства вины.

– Но если человек чувствует себя виноватым, значит совесть у него есть, – замечаю я, – а вы только сейчас сказали, что это не случай Джозефа.

От завязавшегося спора у Лео разгораются глаза.

– Вы разите меня аргументами, но только потому, что я давно уже должен лежать в постели.

Он продолжает что-то говорить, но я не слушаю. Я вообще ничего не слышу, потому что дверь открывается и в кафе вдруг входит Адам, приобнимая за талию свою жену.

Шэннон склонила голову к плечу мужа и смеется над какой-то его шуткой.

Однажды утром, лежа в моей постели на смятых простынях, мы с Адамом соревновались, кто глупее пошутит.

Что это: зеленое и с колесами? – Трава, а колеса тут ни при чем.

Что это: красное и пахнет синей краской? Красная краска.

Утка заходит в бар, а бармен спрашивает: «Что будете?» Как ответила утка? Никак, потому что она утка.

Вы видели новый дом Стиви Уандера? [68]68
   Вы видели новый дом Стиви Уандера? – Предполагаемый ответ на этот вопрос: «Он тоже не видел». Стиви Уандер страдает слепотой.


[Закрыть] Ну, он классный.

Так вот… тюлень заходит в ночной клуб.

Как заставить клоуна плакать? Убить его семью.

Как вы назовете человека без рук и ног, который стоит на пороге вашего дома? По имени.

Мы хохотали до слез, и я не могла остановиться. Думаю, мои слезы не имели никакого отношения к шуткам.

Сказал ли Адам своей жене что-то в том же роде? Может, повторил мою шутку?

Шэннон я вижу всего третий раз, и впервые нас не разделяют ни расстояние, ни оконное стекло. Она из тех женщин, которым миловидность дается без всяких усилий, вроде моделей Ральфа Лорена, – они не пользуются косметикой, в их светлых от природы волосах есть пряди всех нужных оттенков, они могут носить рубашки навыпуск, и это будет выглядеть модно, а не неряшливо. Не думая о том, что делаю, я придвигаю свой стул ближе к Лео.

– Сейдж? – говорит Адам.

Не знаю, как ему удается произнести мое имя и не покраснеть. Интересно, сердце у него стучит так же, как у меня? А жена его что-нибудь замечает?

– О, – отзываюсь я, изображая удивление. – Привет.

– Шэннон, это Сейдж Зингер. Ее семья… Они однажды были нашими клиентами. Сейдж, это моя жена.

Меня мутит от того, как он меня представил. Но чего я ожидала? Адам переводит взгляд на Лео. Он ждет, что я его представлю. Я беру своего спутника под руку. К его чести, он не глядит на меня как на помешанную.

– Это Лео Штайн.

Лео протягивает руку Адаму, потом его жене:

– Рад познакомиться.

– Мы только что смотрели новый фильм с Томом Крузом, – говорит Адам. – Вы его видели?

– Еще нет, – отвечает Лео.

Мне приходится подавить улыбку. Лео, наверное, думает, что «новый» фильм с Томом Крузом – это «Опасное дело»[69]69
   «Опасное дело», или «Рискованный бизнес», – американская молодежная кинокомедия, снятая в 1983 году.


[Закрыть].

– Это был компромисс, – вступает в разговор Шэннон. – Пистолеты и чужеземцы для него, а Том Круз – для меня. Но вообще-то, я готова смотреть и на свежеокрашенную стену, если это означает, что мы вызовем няню и уйдем из дому. – Она улыбается, глядя мне в глаза, будто пытается доказать нам обеим, что мой шрам ее ничуть не беспокоит.

– У меня нет детей, – говорю я.

И твоего мужа у меня по-настоящему тоже никогда не было.

Лео кладет руку мне на плечо, пожимает его и говорит:

– Пока…

У меня отвисает челюсть. Я поворачиваюсь к нему, в уголках его губ играет улыбка.

– Как вы сказали, откуда вы знаете Сейдж? – спрашивает он Адама.

– Деловое знакомство, – в унисон отвечаем мы с Адамом.

– Присоединитесь к нам? – спрашивает Лео.

– Нет, – быстро говорю я. – То есть мы же вроде собирались уходить?

Уловив намек, Лео с улыбкой встает:

– Вы же знаете Сейдж. Она не любит ждать. Если вы понимаете, о чем я. – Положив руку мне на талию, Лео прощается и ведет меня к выходу из кафе.

Как только мы сворачиваем за угол, я набрасываюсь на него:

– Что это, черт возьми, было?!

– Судя по твоей реакции, я догадался, что это тот парень, которого, по твоим словам, у тебя нет. И его жена.

– Ты выставил меня сексуально озабоченной… будто мы… ты и я…

– Спим вместе? Но разве ты не хотела, чтобы он так подумал?

Я закрываю лицо руками:

– Не знаю я, чего я хотела.

– Он коп? Я уловил эту вибрацию…

– Он работает в похоронном бюро. Я познакомилась с ним, когда умерла моя мать.

Брови Лео резко подскакивают вверх.

– Ну и ну. Интуиция меня подвела.

Я наблюдаю за обычной сменой эмоций, пробегающих по его лицу, пока он соединяет точки и составляет общую картинку: этот человек прикасается к мертвым телам; этот человек прикасался ко мне.

– Это просто работа, – замечаю я. – Ты ведь, вернувшись домой, не разыгрываешь в спальне победу союзников.

– Ты уверена? Я похож на свихнувшегося Эйзенхауэра? – Лео останавливается. – В любом случае я тебе сочувствую. Наверное, неприятно узнать, что парень, с которым у тебя завязались отношения, женат.

– Я уже знала, – признаюсь я.

Лео качает головой, будто не может подобрать слов для выражения того, что ему нужно сказать. Могу сказать, что он прикусил язык.

– Не мое дело, – наконец говорит он и быстро идет к машине.

Он прав. Это не его дело. Ему не понять, что значит любовь для такой, как я. У меня есть три возможности: 1) быть печальной и одинокой; 2) быть женщиной, которой изменяют; 3) быть той, с которой изменяют.

– Эй! – окликаю я Лео, догоняя его. – Ты не имеешь права судить меня. Ты ничего обо мне не знаешь.

– На самом деле я знаю о тебе очень много, – возражает Лео. – Знаю, что ты смелая – достаточно смелая, чтобы позвонить в мой отдел и открыть банку с червями, которая могла оставаться закрытой всю твою жизнь. Я знаю, что ты любишь свою бабушку. Знаю, что у тебя большое сердце и ты решаешь, можно ли простить человека, совершившего непростительное. Ты во многих отношениях замечательная, Сейдж, так что тебе придется простить мое легкое разочарование, когда я узнал, что ты не настолько идеальная, какой я тебя вообразил.

– А ты? Ты в жизни не совершал дурных поступков? – возражаю я.

– Ну как же, я много чего наворотил. Но я не возвращаюсь назад и не повторяю своих ошибок.

Не знаю почему, но разочарование Лео для меня хуже, чем нежданная встреча с Адамом и Шэннон.

– Мы с ним не вместе, – объясняю я. – Все сложно.

– Ты еще любишь его? – спрашивает Лео.

Я открываю рот, но ничего не говорю.

Мне нравится ощущение, что меня любят.

Мне неприятно знать, что я всегда буду на втором месте.

Мне нравится уверенность, что, по крайней мере иногда, находясь дома, я не одна.

Мне не нравится, что так не всегда.

Хорошо, что мне не нужно ничего ему объяснять.

Плохо, что он ничего не объясняет мне.

Мне хорошо, когда я с ним.

Но мне не нравятся ощущения, которые я испытываю, когда его нет.

Я молчу, и Лео отворачивается.

– Тогда на самом деле ничего сложного тут нет, – говорит он.

В эту ночь я сплю так, как не спала уже много месяцев. Я не слышу звонка будильника и просыпаюсь, только когда звонит телефон, ожидая, что услышу голос Лео. После нашей размолвки вчера вечером он был вежлив, но легкость в общении пропала. Высадив меня у дома, он заговорил о деле и о том, что произойдет, когда он получит посылку с фотографиями.

Может, так и лучше – относиться к нему как к коллеге по работе, а не как к другу. Просто я не понимаю, разве можно скучать по тому, чего у меня по большому счету и не было?

Вероятно, во сне я придумывала какие-то извинения. Хотя не вполне понятно, за что мне перед ним извиняться?

– Я хотела поговорить о вчерашнем вечере, – выпаливаю я в трубку.

– Я тоже, – отвечает с другого конца Адам.

– А-а, это ты.

– Ты, кажется, не в восторге. Я все утро, как сумасшедший, пытаюсь выискать пять минут, чтобы позвонить тебе. Кто был этот парень?

– Ты меня разыгрываешь, да? Ты же не можешь всерьез возражать против того, чтобы я ходила с кем-то в кафе…

– Слушай, я знаю, ты злишься. И знаю, ты просила, чтобы мы какое-то время не встречались. Но я скучаю по тебе, Сейдж. Я хочу быть с тобой. Все не так просто, как ты думаешь.

Я тут же вспоминаю свой разговор с Лео и отвечаю:

– Вообще-то, все просто.

– Если ты пошла на свидание с Лоу…

– Лео.

– Да все равно… чтобы привлечь мое внимание, это сработало. Когда мы сможем увидеться?

– Как я могла пытаться привлечь твое внимание, когда вовсе не знала, что у тебя будет романтический вечер с женой?

Не могу поверить, что Адам подумал, будто это имеет отношение к нему. Но у него вечно так – полная зацикленность на себе. В телефоне раздается звуковой сигнал: кто-то звонит по второй линии. Я узнаю номер мобильника Лео и говорю Адаму:

– Мне нужно идти.

– Но…

Я сбрасываю его звонок и понимаю, что до сих пор всегда сама звонила ему, и никак иначе. Неужели недоступность вдруг так повысила мою привлекательность?

А если так, что это говорит о его отношении ко мне?

– Доброе утро, – произносит Лео.

Голос у него хриплый, как будто ему нужно выпить чашку кофе.

– Как спалось? – спрашиваю я.

– Так, как может спаться, когда отель полон девчонок, приехавших на футбольный турнир. У меня под глазами впечатляющие темные круги. Но есть и хорошая новость: я выучил все слова песен из нового альбома Джастина Бибера.

– Могу представить, как это поможет тебе в работе.

– Если я спою это и не выужу тем признание из бывших военных преступников, не знаю, что еще мне поможет.

Он говорит… ну, так, как до нашей вчерашней встречи с Адамом. Тот факт, что меня это безмерно радует, ничем не объяснить, да я и не хочу об этом думать.

– Так вот, по словам администратора этого роскошного отеля «Кортъярд Марриотт», который, как мне кажется, эксплуатирует несовершеннолетних, грузовики «ФедЭкс» появляются здесь вскоре после одиннадцати.

– А что мне делать до этого времени?

– Я не знаю, – отвечает Лео. – Прими душ, покрась ногти, почитай журнал «People», возьми напрокат какой-нибудь фильм. Я собираюсь заняться именно этим.

– Мои налоговые отчисления, идущие на твою зарплату, тратятся с пользой.

– Ладно, тогда вместо этого почитаю «Us Weekly». – (Я смеюсь.) – Я серьезно. Позвони бабушке и узнай, готова ли она еще раз встретиться с нами. А потом… ну… если ты действительно хочешь что-нибудь сделать, можешь навестить Джозефа Вебера.

У меня перехватывает дыхание.

– Одна?

– Разве ты обычно ходишь к нему с кем-то?

– Нет, но…

– Чтобы наше дело продвинулось, нужно время, Сейдж. А значит, пока Джозеф должен верить, что ты продолжаешь обдумывать его просьбу. Если бы меня сегодня здесь не было, ты пошла бы к нему?

– Возможно, – соглашаюсь я. – Но то было раньше… – Голос мой стихает.

– До того, как ты узнала о его нацистском прошлом? Или до того, как поняла, что это означает на самом деле? – Голос Лео теперь звучит серьезно, ни тени шутки. – Как бы там ни было, но именно поэтому ты должна делать вид, что все по-прежнему. Ты знаешь, что́ стоит на кону.

– И что я ему скажу? – спрашиваю я.

– Ничего, – советует Лео. – Пусть говорит он. А ты слушай, не сболтнет ли он чего-нибудь, что подтверждает рассказ твоей бабушки или о чем мы сможем ее спросить.

Только закончив разговор и уже стоя под душем, я понимаю: а ехать-то мне не на чем. Моя машина все еще в мастерской, ждет починки после аварии. Идти пешком до дома Джозефа слишком далеко. Я вытираюсь полотенцем, сушу волосы, надеваю шорты и топик, хотя могу поспорить на сотню баксов, что Лео, когда появится, опять будет в костюме. Но если, по его словам, внешний вид – часть этой игры, тогда мне нужно одеваться для визита к Джозефу так же, как раньше.

Откапываю в гараже велосипед, на котором в последний раз ездила, когда училась в колледже. Шины у него сдуты, но я нахожу ручной насос и кое-как накачиваю их. Потом быстро замешиваю на кухне тесто и пеку маффины и штрейзели. От румяных кексиков еще идет пар, когда я заворачиваю их в фольгу, аккуратно кладу в рюкзак и качу на велике к дому Джозефа. Кручу педали и взбираюсь на холмы Новой Англии, сердце у меня стучит. Я думаю о вчерашнем рассказе бабушки. Вспоминаю историю о детстве Джозефа. Это два скоростных поезда, которые мчатся навстречу друг другу и непременно столкнутся. Я не в силах остановить их, но и отвернуться не могу.

Доезжаю до дома Джозефа запыхавшись, обливаясь потом. Увидев меня, он озабоченно хмурится:

– С тобой все в порядке?

Тяжелый вопрос.

– Я приехала на велосипеде. Моя машина в ремонте.

– Ну, – произносит он, – рад тебя видеть.

Хотелось бы мне сказать то же самое. Но теперь, когда я вижу морщины Джозефа, они разглаживаются, и у меня перед глазами встает суровое лицо шутцхафтлагерфюрера, который воровал, лгал, убивал. Забавно, но он добился своего: я поверила в его историю. Так сильно поверила, что едва сдерживаю подкатывающую к горлу тошноту.

Ева выскакивает из дверей и приплясывает у моих ног.

– У меня есть для тебя кое-что, – говорю я. Запустив руку в рюкзак, достаю свежеиспеченные маффины.

– Думаю, дружба с тобой сильно вредит моей талии, – говорит Джозеф.

Он приглашает меня в дом. Я занимаю свое обычное место напротив него у шахматной доски. Он ставит чайник и возвращается с двумя чашками кофе.

– Сказать по правде, я не был уверен, что ты еще придешь. Я тебе такого порассказывал в прошлый раз… Это нелегко переварить.

«Вы даже не представляете насколько», – думаю я.

– Многие люди, услышав слово «Освенцим», сразу представляют тебя чудовищем.

Его слова наводят меня на мысль о бабушкином упыре.

– Думаю, вы и хотели, чтобы я так решила.

Джозеф морщится:

– Я хотел, чтобы ты возненавидела меня настолько, что захотела бы убить. Но я не понимал, что почувствую при этом сам.

– Вы назвали это «Жопой мира».

Джозеф слегка вздыхает:

– Мой ход, да?

Он подается вперед и съедает одну из моих пешек конем-пегасом. Двигается медленно, осторожно. Этакий безобидный старикашка. Я вспоминаю рассказ бабушки, как у него тряслась рука. Смотрю, как он снимает мою пешку с инкрустированной шахматной доски, но его движения вообще неуверенны, так что я не могу судить, получал ли он когда-то в прошлом ранение, последствия которого должны сказываться до сих пор.

Джозеф ждет, пока я сосредоточусь на доске, и только после этого начинает говорить:

– Несмотря на репутацию, сложившуюся у Освенцима сейчас, я считал это хорошим назначением. Я был в безопасности; меня не пристрелят русские. В лагере был небольшой поселок, куда мы ходили есть и выпивать, даже на концерты. Когда мы там отдыхали, создавалось впечатление, что войны вовсе нет.

– Мы?

– С братом, он работал в четвертом секторе… в администрации. Он был бухгалтером, складывал цифры и отправлял счета коменданту. Я был намного выше его рангом. – Джозеф смахивает крошки с салфетки на тарелку. – Он отчитывался передо мной.

Я прикасаюсь пальцем к дракону-офицеру, и Джозеф издает горлом низкий звук.

– Нет? – спрашиваю я.

Он качает головой. Тогда я переношу руку к кентавру, единственной оставшейся у меня ладье.

– Значит, вы возглавляли администрацию?

– Нет. Я служил в Третьем секторе. Я был шутцхафтлагерфюрером СС, начальником женского лагеря.

– Вы были хозяином фабрики смерти, – сухо произношу я.

– Не хозяином, – замечает Джозеф, – но в руководящем составе. И к тому же я не знал, что происходит в лагере, когда прибыл туда в сорок третьем.

– И вы думаете, я в это поверю?

– Могу сказать тебе лишь то, что знаю. Моя работа не имела отношения к газовым камерам. Я следил за заключенными, которых оставляли в живых.

– Вам приходилось отбирать их?

– Нет. Я присутствовал, когда прибывали поезда, но отбором занимались лагерные врачи. А я в основном наблюдал.

– Надзирал, – едко говорю я.

Менеджер для неуправляемых.

– Именно.

– Кажется, вас ранили на фронте.

– Да… но не так сильно, чтобы я не мог справляться с этим.

– Значит, вы отвечали за женщин-заключенных.

– Это было делом моей подчиненной, Aufseherin СС. Два раза в день она проводила переклички.

Вместо того чтобы сделать ход ладьей, я тянусь к своей белой королеве, изящно вырезанной русалке. Я достаточно хорошо научилась играть в шахматы, чтобы понимать: то, что я собираюсь сделать, неразумно, из всех фигур королева – самая ценная, и ее нужно беречь до последнего.

Я передвигаю русалку на свободное поле, прекрасно понимая, что ставлю ее на пути коня-пегаса Джозефа.

Старик смотрит на меня:

– Ты делаешь это специально.

Я встречаюсь с ним взглядом:

– Предположим, я учусь на своих ошибках.

Джозеф съедает мою королеву, как я и ожидала.

– Чем вы занимались? – спрашиваю я. – В Освенциме?

– Я тебе говорил.

– Не совсем так. Вы говорили, чем не занимались.

Ева ложится у ног Джозефа.

– Ни к чему тебе слышать это от меня. – (Я молча смотрю на него.) – Я наказывал тех, кто не справлялся с работой.

– Потому что они падали с ног от голода.

– Не я создал эту систему.

– Но вы ничего не сделали, чтобы прекратить это, – замечаю я.

– Что ты хочешь от меня услышать? Что мне жаль?

– Как же я могу простить вас, если вы ни о чем не жалеете?! – Вдруг я замечаю, что перешла на крик. – Я не могу это сделать, Джозеф. Найдите кого-нибудь другого.

Старик ударяет кулаком по столу, отчего шахматные фигурки на доске подпрыгивают.

– Я убивал их. Да. Ты это хочешь услышать? Вот этими руками убивал. Вот. Больше тебе ничего знать не нужно. Я был убийцей и за это заслуживаю смерти.

Я делаю глубокий вдох. Лео разозлится на меня, но кто, как не он, должен понимать, что я чувствую, слушая, как Джозеф рассказывает об офицерских застольях и виолончельных концертах, когда моя бабушка в то же самое время лизала пол, где был пролит суп.

– Вы не заслуживаете смерти, – жестко говорю я. – Во всяком случае, на ваших собственных условиях, раз не позволяли другим людям такой роскоши. Я надеюсь, вы умрете медленной, мучительной смертью. Нет, на самом деле, я надеюсь, что вы будете жить вечно, чтобы ваше прошлое грызло вас и сводило в гроб долго-долго.

Я перевожу ладью на другую сторону доски и занимаю позицию, которую больше не защищает конь Джозефа.

– Шах и мат, – говорю я, поднимаюсь и ухожу.

На улице я сажусь на велосипед и оглядываюсь. Джозеф стоит в дверях:

– Сейдж, прошу тебя, не надо…

– Сколько раз вы слышали эти слова, Джозеф? – спрашиваю я. – И сколько раз услышали их?

Только увидев Рокко за кофемашиной, я понимаю, как соскучилась по работе в «Хлебе нашем насущном».

– Мне лгут глаза? – говорит Рокко. – Смотри, что кот принес. / Пропавшую пекаршу.

Он выходит из-за прилавка, чтобы обнять меня, и, не спрашивая, начинает готовить мне латте с корицей и соевым молоком.

Народу больше, чем обычно, но, впрочем, в это время дня я, как правило, уже не здесь, а еду домой спать. У кассы стоят мамаши в спортивных костюмах, за столиками сидят молодые люди, яростно стучащие по клавишам ноутбуков, и кучка пожилых Красных Шапочек, которые едят один на всех шоколадный круассан. Это зрелище заставляет меня перевести взгляд на стену за прилавком – корзины полны отлично испеченных багетов, маслянистых бриошей, манных булок. Не вызвана ли эта возросшая популярность новым пекарем, который подменил меня?

Рокко, видимо, читает мои мысли, потому что кивает в сторону пластиковой вывески на стене у меня за спиной: «ДОМ ИИСУСОВА ХЛЕБА».

– К нам так и прут, / Но быть святым / Не значит быть голодным, – говорит он. – Молюсь я об одном, / Чтоб ты вернулась, / Иначе Мэри сдаст.

Обхохочешься.

– Я тоже по тебе скучаю, Рокко. Но где же все-таки наш благословенный босс?

– Где-то в святилище / Плачет, что чудо / Не послано Богом.

Переливаю свой латте в одноразовый стаканчик и, срезая путь, через кухню иду в святилище. На кухне безупречная чистота. Емкости с заквасками расставлены на полках аккуратнейшим образом, в соответствии с датами; мешки с разной мукой и зернами подписаны и стоят в алфавитном порядке. Деревянная столешница, на которой я формую хлеб, протерта; огромный миксер застыл в углу, как окаменевший дракон. Чем бы ни занимался тут Кларк, он делал все хорошо.

Это заставляет меня еще сильнее почувствовать себя неудачницей.

Я наивно полагала, будто без меня и моих рецептов «Хлеб наш насущный» – ничто. Теперь мне ясно, что это не так. Вероятно, он изменился, но в конечном счете без меня можно обойтись. Пекарня всегда была мечтой Мэри, а я только болталась рядом – сбоку припёка.

Поднимаюсь по Святой лестнице и нахожу Мэри стоящей на коленях посреди зарослей аконита. Она занята прополкой, на руках у нее резиновые перчатки длиной почти до локтей.

– Рада, что ты заглянула. Я думала о тебе. Как твоя голова? – Она смотрит на синяк, оставшийся после аварии, который я прикрыла челкой.

– Нормально, – отвечаю я. – Рокко говорит, Иисусов хлеб все еще кормит твой бизнес.

– Пятистопным ямбом, не иначе…

– И похоже, Кларк прекрасно справляется с выпечкой.

– Да, – без обиняков отвечает Мэри. – Но как я тебе сказала в тот вечер, он – не ты. – Она встает и крепко обнимает меня. – Ты уверена, что с тобой все в порядке?

– Физически – да. Эмоционально? Не знаю, – признаюсь я. – Тут случилась небольшая драма с моей бабушкой.

– О, Сейдж, как мне жаль… Я могу что-нибудь сделать?

Хотя мысль, что бывшая монахиня станет участвовать в истории с пережившей Холокост старушкой и бывшим нацистом, – как убойная строчка в анекдоте, именно это и привело меня сегодня в пекарню.

– На самом деле я затем и пришла.

– Для тебя – что угодно, – обещает Мэри. – Сегодня же начну молиться по четкам за твою бабушку.

– Ладно, ну то есть молись, если хочешь, но я хотела занять на часок твою кухню.

Мэри кладет руки мне на плечи:

– Сейдж, это твоя кухня.

Через несколько минут я уже разогреваю духовку, на талии завязан передник, руки по локти в муке. Я могла бы испечь это и дома, верно, но необходимые ингредиенты здесь, а иначе закваску приготовить – не один день понадобится.

Странно работать с таким маленьким количеством теста. Еще удивительнее – слышать какофонию звуков, доносящихся из кафе: время обеденное и там собираются люди. Я сную по кухне, петляю между шкафом, полками и кладовой. Рублю ножом горький шоколад, перемалываю корицу, добавляю щепотку ванили. В узелке теста проделываю небольшое углубление и оформляю края в виде короны. Оставляю тесто подходить, а сама тем временем, вместо того чтобы прятаться в задней комнате, иду в кафе помогать Рокко. Я работаю за кассой, болтаю с покупателями о жаре и «Ред сокс», о том, как красив Вестербрук летом, и при этом даже не пытаюсь прикрыть лицо волосами. А про себя изумляюсь: как всем этим людям удается жить, будто они не сидят на бочке с порохом; будто они не знают, что стоит отдернуть штору обыденной жизни, и за ней обнаружится какой-нибудь кошмар?

– Во второй раз, – говорит мне Алекс, когда мы с ним лежим рядом, удовлетворив свою любовную страсть, – это была проститутка, она остановилась в переулке подтянуть чулки. Было легче, по крайней мере я так сказал себе, иначе пришлось бы признать, что в прошлый раз я совершил ошибку. Третьим стал мужчина – мой первый, банкир, закрывавший свою контору в конце дня. Потом была светская дама, плакавшая на балконе гостиницы. А после этого я перестал замечать, кто они. Значение имело только то, что они оказались там и в тот момент, когда были нужны мне. – Александр закрыл глаза. – Оказывается, чем чаще повторяешь одно и то же действие – не важно, насколько предосудительное, – тем легче найти ему оправдание у себя в голове.

Я повернулась в кольце из его рук.

– Откуда мне знать, что в один прекрасный день ты не убьешь меня?

Алекс взглянул мне в глаза, помолчал и сказал:

– Ниоткуда.

Больше мы не разговаривали. Мы не знали, что каждое наше слово и симфонию наших тел слышал кто-то, стоявший снаружи. И пока Дамиан, а подслушивал нас именно он, крался в пещеру, чтобы схватить перепуганного Казимира, я восстала над Алексом, как феникс. Я чувствовала, как он двигается внутри меня, и думала не о смерти, а о воскресении.