Текст книги "Рассказчица"

Автор книги: Джоди Линн Пиколт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 29 страниц)

Сейдж

Хотя Джозеф столько наговорил о смерти, что в полумраке его губы кажутся мне синеватыми, будто испачканы черничным соком; хотя я не могу выбросить из головы образы поющей в яме с трупами маленькой девочки и парня, который указывает на себя и называет свой возраст, думаю я о других людях – о тех, о которых Джозеф мне еще не рассказал. О тех, кто не оставил и следа в его памяти, что бесконечно ужаснее.

Он служил в Освенциме, там же была моя бабушка. Знала ли она его? Пересекались ли их пути? Угрожал ли он ей, бил ли ее? Лежала ли она без сна по ночам на своих вонючих нарах, мысленно придавая монстру из своей книги его черты?

Я не рассказывала бабушке о Джозефе. Она больше шестидесяти лет держала свои воспоминания под замком. Но, покидая дом Джозефа, я невольно задаюсь вопросом: не была ли моя бабушка одной из тех, кого он не помнит? А сам он не является ли одним из тех, кого так старается забыть она. Какая жестокая несправедливость! Мне становится тошно.

На улице полная тьма и льет дождь. Я ухожу от Джозефа, дрожа под тяжестью ответственности, которую он возложил на меня своими признаниями. Мне хочется побежать к кому-то, кто крепко обнимет меня и скажет, что все будет хорошо, возьмет за руку и не отпустит ее, пока я не усну. Моя мама сделала бы это, но ее больше нет. Бабушка тоже, но она станет выспрашивать, что меня так сильно расстроило.

Поэтому я еду к дому Адама, хотя и сказала ему, что не хочу его видеть; сейчас уже поздний вечер – та часть пирога его жизни, которая принадлежит кому-то другому, не мне. Я паркуюсь у тротуара, подхожу к дому и заглядываю в круглое окно гостиной. Там сидит мальчик и смотрит по телевизору «Свою игру». А позади дивана за кухонным столом сидит девочка, она читает. Масляный свет лампы накидкой падает на ее плечи. Из крана над кухонной раковиной течет вода, жена Адама моет посуду. Вот и он сам, заходит на кухню с чистым полотенцем и берет из мокрых рук жены салатницу. Вытирает ее, ставит на стол, а потом сзади обнимает Шэннон.

Небо разверзается у меня над головой, и это, конечно, метафора, а не область низкого давления. Я несусь к машине, ночь рассекают фиолетовые вспышки молний. Быстро отъезжаю от дома, подальше от этой счастливой семьи, и, превышая скорость, мчусь к шоссе. Лужи на асфальте широкие и черные. Я вспоминаю образ из ночного кошмара Джозефа – земля, насквозь пропитанная кровью, уже не способная впитать ее, – и так занята этим, что сперва не замечаю олениху, которая вылетела из лесу и скакнула на дорогу перед моей машиной. Я резко выворачиваю руль, жму на тормоза, врезаюсь в ограждение и стукаюсь головой о боковое стекло. Машина с шипением останавливается.

На мгновение я отключаюсь.

Открываю глаза – лицо влажное. Может, я плачу? Но нет. Касаюсь рукой щеки, там кровь.

На одно ужасное мгновение перед глазами оживает прошлое.

Я смотрю на пустое пассажирское сиденье, потом перевожу взгляд на разбитое лобовое стекло и вспоминаю, где я и что случилось.

Олениха лежит на дороге, накрытая белой вуалью света фар. Я с трудом вылезаю из машины. Под ливень. Опускаюсь на колени и прикасаюсь к морде животного, глажу шею и начинаю всхлипывать.

Я так расстроена, что не сразу замечаю: тут есть еще одна машина, освещающая фарами ночь, на плечо мне ложится чья-то мягкая рука.

– Мисс, с вами все в порядке? – спрашивает меня полицейский.

Как будто это такой простой вопрос. Как будто на него можно ответить одним словом.

Когда копы звонят Мэри, она настаивает, чтобы меня отвезли в больницу и показали врачу. Тот прилепляет мне на лоб пластырь в виде бабочки и говорит, что нужно наблюдать, не появятся ли у меня признаки сотрясения мозга. Мэри заявляет, что эту ночь я проведу у нее, и не принимает никаких возражений. У меня начинает так сильно болеть голова, что я не в состоянии спорить, в результате чего оказываюсь на кухне у своего босса и пью чай.

На руках Мэри – остатки не отмывшейся фиолетовой краски. Когда ей позвонили из полиции, она работала над фреской. Живопись окружает меня со всех сторон в закутке, где стоит кухонный стол: незаконченная сцена апокалипсиса. Иисус – полагаю, это он, так как у него длинные волосы и борода, но лицо подозрительно напоминает Брэдли Купера, – протягивает руку к людям, которые толпой валят к Мефистофелю в образе женщины, похожей на Мишель Бахман. Бедные падшие души изображены в разной степени обнаженности, некоторые только слегка обозначены, но я различаю черты Снуки, Дональда Трампа, Джо Патерно. Я прикасаюсь пальцем к месту на фреске прямо у себя за спиной и говорю:

– Элмо?[29]29
   Элмо – кукла из телешоу «Улица Сезам», пушистый красный монстр с большими глазами и оранжевым носом.


[Закрыть] Правда?

– Как долго он был малышом? – спрашивает Мэри, пожимая плечами, и передает мне сахар. – Никогда не взрослеет. Ясно, что заключил сделку с дьяволом. – Она держит меня за руку через стол. – Для меня это много значит, понимаешь. Что ты позвонила мне. – (Я предпочитаю не упоминать о том, что звонили полицейские.) – Я думала, ты рассердилась на меня за предложение взять отпуск. Но правда, это для твоего же блага, Сейдж. – Она робко улыбается. – Сестра Иммакулата всегда говорила мне так, когда я ходила в детский сад при приходской школе. У меня рот не закрывался, я все время болтала. Так что однажды она посадила меня в мусорный бак. Я была маленькая и поместилась. Стоило мне подать голос и пожаловаться, как она пинала бак ногой.

– Я должна благодарить, что ты не выбросила меня на свалку?

– Нет, ты должна благодарить за то, что есть человек, который заботится о тебе и помогает пережить трудное время. Этого хотела бы твоя мать.

Моя мать. Именно из-за нее, прежде всего, я и пришла в группу скорби. Если бы она не умерла, я, может, никогда не познакомилась бы с Джозефом Вебером.

– Так что случилось? – спрашивает Мэри.

Ну это сложный вопрос.

– Ты знаешь. Я сбила оленя, и моя машина врезалась в ограждение.

– Куда ты ехала? Погода была ужасная.

– Домой, – говорю я, и это не ложь.

Мне хотелось бы рассказать Мэри про Джозефа, но один раз она уже не поверила мне. И подтвердила правильность его слов: мы верим во что хотим, в то, что нам необходимо. А в результате предпочитаем не замечать того, что как будто и не существует вовсе. Мэри не может смириться с мыслью, что Джозеф Вебер – чудовище, так как это подразумевает признание того, что он одурачил ее.

– Ты была с ним? – нервно спрашивает Мэри.

Сначала я думаю, что она говорит о Джозефе, но потом понимаю: речь об Адаме.

– Вообще-то, я сказала Адаму, что не хочу встречаться с ним какое-то время.

У Мэри отвисает челюсть.

– Аминь!

– Но потом я поехала к его дому. – Мэри утыкается лицом в ладони, а я корчу гримасу. – Я не собиралась заходить к нему. Клянусь!

– Ну, привет. А зачем тогда ты туда потащилась? – спрашивает Мэри. – У меня достаточно травяного чая и мороженого, чтобы загладить последствия любого разрыва, и я гораздо доступнее эмоционально, чем Адам.

– Ты права, – киваю я. – Надо было позвонить тебе. Но вместо этого… я увидела его с женой и детьми. Меня это… потрясло, наверное. И я отвлеклась на свои мысли, вот и сбила олениху.

Всю эту историю я плету, не упоминая Джозефа. Оказывается, у меня больше общего с бабушкой, чем я думала.

– Хорошая попытка, но ты врешь. – (Я моргаю глазами, дыхание застревает в горле.) – Я тебя знаю. Ты ехала, чтобы увидеться с ним и сказать, что совершила ошибку. Если бы ты не подглядела счастливую семейную сцену, то, наверное, залезла бы на ограду и бросала бы камушки в окно, пока он не вышел бы поговорить с тобой.

– По-твоему, я такая неудачница? – хмуро глядя на Мэри, говорю я.

Она пожимает плечами:

– Слушай, я только хочу сказать, что тебе не повредит злиться на него чуть дольше, чем длится один вздох.

– Так учит малый Старый Завет для монахинь?

– Бывших монахинь. И позволь сказать тебе, это безмятежное дерьмо из «Звуков музыки». Отстой. В монастыре сестры такие же мелочные, как люди за его стенами. Кого-то ты любишь, кого-то на дух не выносишь. Я тоже, бывало, плевала в фонтанчик со святой водой, перед тем как к нему подходила другая монахиня. Я полностью заслуживала наказания, когда мне приходилось по двадцать раз перебирать по кругу четки с чтением молитв.

Я тру пальцами левый висок, в котором пульсирует боль.

– Можешь дать мне телефон?

Мэри встает, роется в моей сумочке и находит его.

– Кому ты будешь звонить?

– Пеппер.

– Лгунья! В последний раз, когда ты разговаривала со своей сестрой, она повесила трубку, потому что ты заявила, мол, готовить четырехлетнюю малышку к поступлению в эксклюзивный детский сад так же бессмысленно, как нанимать тренера по плаванию для гуппи. Ты не стала бы звонить Пеппер, даже если бы застряла в машине, которая вот-вот загорится…

– Я просто проверю сообщения, ты не против?

Мэри сует мне телефон:

– Давай. Пиши ему. К завтрашнему утру ты все равно будешь молить его о прощении. Это твой modus operandi[30]30
   Образ действий (лат.).


[Закрыть].

Я пролистываю контакты до номера Лео и говорю Мэри:

– Не в этот раз.

Очевидно, даже охотники за нацистами иногда отдыхают. Хотя я оставила три сообщения на голосовой почте Лео – тем вечером и на следующее утро, – он не ответил и не перезвонил мне. Я погружаюсь в прерывистый сон в гостевой спальне Мэри, где у меня над головой висит резное изображение Иисуса, несущего крест. Мне снится, что я тащу крест на Сизифов холм, смотрю вниз с его вершины и вижу тела тысяч голых мужчин, женщин и детей.

Мэри отвозит меня домой по пути в пекарню, вопреки моим попыткам убедить ее, что мне лучше поехать с ней. Оказавшись дома, я не могу найти себе места. Едва ли я сегодня вынесу очередную встречу с Джозефом; в любом случае мне не хочется с ним разговаривать, пока я не свяжусь с Лео.

Чтобы отвлечься от мыслей о Джозефе, я решаю испечь что-нибудь, требующее моего безраздельного внимания: бриошь. Это аномальная сдоба, в которой пятьдесят процентов масла, но при этом, вместо того чтобы превратиться в кирпич, она тает у вас во рту, сладкая, воздушная. Приготовить ее в такой жаркий и влажный день, как сегодня, – задача особенно сложная, потому что ингредиенты должны быть холодными. Я охлаждаю даже миску и мешалки.

Начинаю с отбивания масла скалкой, пока замешивается тесто. Потом добавляю его маленькими порциями в миксер. Это мне больше всего нравится в бриоши. Тесто не понимает, что ему делать с таким количеством масла, и начинает разбегаться к стенкам чаши. Но проходит время, и оно снова собирается в центре, становясь гладким, как атлас.

Выключаю миксер и отрываю от теста кусок размером со сливу. Зажав его пальцами, медленно растягиваю, чтобы посмотреть, не рвется ли оно, становясь по мере растягивания тонким и полупрозрачным, как лист бумаги. Потом перекладываю тесто в контейнер и плотно закрываю его сверху пищевой пленкой, ставлю на стол и начинаю прибираться на кухне.

Раздается звонок в дверь.

Я испуганно вздрагиваю. Обычно днем я сплю, вечером меня дома нет, а по ночам никто не звонит в звонок. Даже Адам. У него есть ключ.

Наверное, это почтальон или курьер из UPS, однако стоящий на пороге мужчина не одет в форму. На нем мятый пиджак и галстук, хотя на улице градусов тридцать. У незнакомца черные волосы и щетина, а глаза цвета полированного орехового дерева.

– Я Лео Штайн.

Он не такой, каким я его себе представляла, во многих смыслах. Я сразу стряхиваю на лицо челку, чтобы прикрыть шрам, но поздно, это мне ясно. Лео пристально смотрит на меня, как будто способен проникнуть взглядом под завесу волос.

– Как вы узнали, где я живу?

– Вы шутите? Я же из Министерства юстиции. Мне известно, что вы сегодня ели на завтрак.

– Правда?

– Нет. – Он улыбается, и это для меня неожиданность. Мне казалось, люди вроде него не особенно улыбчивы. По-моему, истории, которые ему регулярно приходится выслушивать, отбивают всякую охоту к веселью. – Могу я войти?

Не знаю, существуют ли на этот счет какие-нибудь правила. Имею ли я вообще право не впустить его? А вдруг я сделала что-то ужасное? Вдруг за мной и Джозефом следили скрытые камеры и теперь у меня будут проблемы?

– Да ладно вам, расслабьтесь и не забывайте дышать. Я пришел помочь вам, а не арестовывать. – (Я поворачиваюсь к нему в профиль, чтобы он не видел уродливую сторону моего лица.) – Гм… Что-нибудь не так?

– Нет. А что?

– Просто вы двигаетесь, как я в прошлом месяце, когда уснул за столом. Потом неделю не мог выпрямить шею. – (Я делаю глубокий вдох и встречаюсь с ним взглядом, пусть посмотрит на меня хорошенько.) – Ох! – тихо произносит он. – Такого я не ожидал.

Не знаю, почему у меня возникает чувство, будто мне дали пощечину. Большинство людей вообще ничего не говорят, видя мой шрам. Если бы Лео поступил так же, я, по крайней мере, могла бы утешаться тем, что он якобы не обратил внимания.

– Это глупо, но я представлял, что у вас карие глаза. Не голубые. – (У меня отваливается челюсть.) – Хотя голубые мне тоже нравятся, – добавляет Лео. – Вам идет.

– Больше вам нечего сказать? – отзываюсь я. – Правда?

Он пожимает плечами:

– Если вы думали, что я убегу с криками, увидев у вас на лице несколько серебристых линий, как у киборга, простите, что разочаровал.

– Киборга?

– Слушайте, я мало вас знаю, но вы, похоже, немного зациклены на своей внешности. Ваш физический облик для меня гораздо менее интересен, чем тот факт, что вы навели меня на Джозефа Вебера.

При упоминании этого имени я встряхиваю головой, чтобы прочистить мозги.

– Я говорила с ним вчера. Он совершил столько ужасных вещей.

Лео запускает руку в потертый портфель и вынимает из него папку.

– Знаю, – говорит он. – Вот почему и решил, что нам с вами пора познакомиться.

– Но вы сказали, мне придется пообщаться с одним из ваших историков.

Шея у Лео краснеет.

– Я оказался поблизости.

– Вы приехали в Нью-Гэмпшир по какому-то другому делу?

– В Филли, – уточняет Лео. – Это недалеко.

До Филадельфии отсюда восемь часов езды на машине. Я отступаю назад, придерживая дверь, и говорю:

– Ну что ж, тогда вы, наверное, проголодались.

Лео Штайн ест бриоши одну за другой. Первая партия испеклась отлично, булочки получились невероятно воздушными. Я подала их теплыми с чаем и джемом.

– Мм… – с наслаждением мычит Лео и от удовольствия даже прикрывает глаза. – В жизни ничего подобного не пробовал.

– В Вашингтоне нет пекарен?

– Откуда мне знать. Мой рацион состоит из паршивого кофе и сэндвичей, которые я покупаю в автоматах.

Последние два часа я рассказывала Лео о том, что сообщил мне Джозеф. А между делом формовала бриоши, смазывала их яйцом и пекла. Мне легче говорить, когда руки чем-то заняты. С каждым словом, слетающим с губ, я избавлялась от тяжести, как будто мои фразы состоят из камней, и кажется, по мере рассказа я перекладывала свою ношу на плечи Лео. Он делает заметки в рабочем блокноте, внимательно изучает вырезку из газеты, которую я сунула в карман, прежде чем ушла от Джозефа, с напечатанной в местной газете Вевельсбурга заметкой и фотографией, где Райнер Хартманн ест торт.

Потом Лео поднимает на меня глаза, он как будто ничуть не удивлен.

– Вы собираетесь сами поговорить с Джозефом? – спрашиваю я.

– Пока нет. Вы наладили с ним хороший контакт. Он вам доверяет.

– Он рассчитывает, что я прощу его, а не сдам органам.

– Прощение – это из области духа. Наказание – дело закона, – говорит Лео. – Одно не исключает другого.

– Значит, вы простили бы его?

– Я этого не говорил. Это вообще не мое дело и не ваше, если вам интересно мое мнение. Прощать – все равно что изображать из себя Господа Бога.

– То же самое и с наказанием, – замечаю я.

Лео вскидывает брови и улыбается:

– Разница в том, что Бог не испытывает ни к кому ненависти.

– Удивительно, что вы верите в Бога после знакомства с таким количеством злых людей.

– Как я могу не верить после знакомства со столькими выжившими? – спрашивает Лео и вытирает салфеткой губы. – Значит, вы видели его татуировку, – уточняет он.

– Я видела отметину, на месте которой могла быть татуировка.

– Где? – Лео поднимает руку. – Покажите.

Я прикасаюсь к его левому бицепсу чуть выше подмышки и сквозь хлопковую рубашку чувствую тепло кожи.

– Здесь. Она похожа на ожог от сигареты.

– Именно на этом месте эсэсовцам и набивали группу крови, судя по сведениям, собранным к настоящему времени. С ними согласуются его заявления и о службе в Первой пехотной бригаде СС в сорок первом, и о работе в Освенциме-Биркенау после сорок третьего.

Лео открывает папку и кладет ее на стол между нами. Я вижу зернистую фотографию молодого человека в нацистской форме с черепами на лацканах мундира. Вероятно, это Джозеф, но точно определить я не могу и читаю: «ХАРТМАНН РАЙНЕР», – пока Лео вытаскивает снимок из-под скрепки. Еще там острым почерком написан какой-то адрес и буквы «АВ», должно быть, его группа крови. Лео быстро закрывает папку – (секретная информация, думаю я) – и кладет фото рядом с вырезкой из газеты.

– Вопрос: это один и тот же человек?

На вырезке Джозеф – юноша, на фотографии – мужчина. Качество обоих снимков оставляет желать много лучшего.

– Не могу сказать. Но разве это важно? Я имею в виду, если все остальное, что он говорил, сходится?

– Ну, – отвечает Лео, – возможны варианты. В тысяча девятьсот восемьдесят первом году Верховный суд постановил, что все, кто служил охранниками в концлагерях, принимали участие в происходящем там и своими действиями поддерживали это, включая убийства, если мы говорим об Освенциме-Биркенау. В проведенном судом анализе принималось к сведению заявление, сделанное много лет назад одним из подозреваемых на суде в Германии, что если немецкие власти вынесут ему приговор, то должны осудить всех, кто служил в лагере, так как лагерь выполнял определенную цепочку функций, и каждый участник этой цепочки имел свою, иначе весь аппарат уничтожения перестал бы работать. Следовательно, все в Освенциме – от охранников до снабженцев – виновны в том, что там творилось, так как знали о происходящем за колючей проволокой и исполняли свои обязанности. Представьте ситуацию: вы с вашим парнем решили убить меня в моем кабинете и договорились, что, пока он внутри гоняется за мной с ножом, вы стоите снаружи и держите дверь закрытой, чтобы я не мог убежать. Вас обоих осудят за убийство при отягчающих обстоятельствах. Это просто распределение обязанностей при совместном преступлении.

– У меня нет парня, – вдруг срывается у меня с языка. Оказывается, произнести эти слова вслух гораздо легче, чем я думала. Я вовсе не чувствую себя так, будто у меня из груди вырвали сердце, нет, я словно состою из гелия. – То есть он был, но… – Я пожимаю плечами. – Все равно он не стал бы убивать вас в вашем кабинете в ближайшее время.

Лео краснеет:

– Полагаю, это означает, что сегодня я могу спать спокойно.

Я откашливаюсь:

– Значит, нам нужно только доказать, что Джозеф работал в Освенциме. Если он сам признался, разве этого не достаточно?

– Зависит от того, насколько достоверно его признание.

– Неужели суд может решить, что он лжет?

– А почему вообще люди лгут? – задает вопрос Лео. – Он стар. У него проблемы с психикой. Он мазохист. Кто знает? Насколько нам известно, он вообще там не был. Он мог прочитать какую-нибудь книгу и выдать вам эту историю за свою личную.

– Хотя у вас есть папка с документами, на которой стоит его имя?

– Он уже назвался одним вымышленным. Это может быть второе.

– Так как же мы узнаем, действительно ли Джозеф – это Райнер?

– Есть два способа, – отвечает Лео. – Либо он продолжит беседовать с вами и в конце концов выдаст информацию, которая совпадет с той, что хранится в этой папке и получена из самой СС, а не из просмотра круглосуточного канала «История». Либо нам нужен свидетель, который знал его в лагере и вспомнит. – Лео кладет рядом вырезку из газеты и фото с регистрационной карточки Нацистской партии. – И подтвердит, что на этих двух снимках один и тот же человек.

Я смотрю на бриошь, уже не испускающую пар, душистую и теплую. На столе – капля джема. Бабушка говорила, что отец любил загадывать ей загадку: «Что вам нужно разломить, чтобы собрать семью вместе?»

Хлеб, разумеется.

Вспоминаю это и, хотя я не религиозна, молюсь, чтобы она простила меня.

– Думаю, я знаю, кто может нам помочь.

– Говори что хочешь, – возразил Дамиан, – я просто пытаюсь защитить тебя.

Я открыла дверь, ожидая Алекса, и вместо него увидела капитана стражи. Я сказала ему, что занята, и это была правда. На этой неделе дела пошли лучше. Мы не успевали печь багеты, чтобы удовлетворить спрос. Хлеб и булочки получались у меня вкуснее, чем у отца. Алекс шутил со мной и говорил, что у него есть секретный ингредиент, но он не скажет мне какой. Тогда это будет просто ингредиент, ничего больше.

Теперь я слушала Дамиана, который стращал меня на моей кухне.

– Упырь? – не поверила я. – Это все сказки.

– Сказки не на пустом месте появляются. Как тогда это объяснить? Домашний скот – это одно дело, Ания. Но теперь… эта тварь начала охотиться на людей.

Я, конечно, слышала о них – мертвецах, восставших из гробов, которым нет покоя, они вечно голодны и насыщаются кровью живых. Упырь будет питаться и своей собственной плотью, если придется.

Старуха Сал, торговавшая корзинами на городской площади, была суеверна. Она сторонилась черных кошек, бросала соль через плечо, выворачивала одежду наизнанку в полнолуние. Это она распространяла слухи про упыря, который терроризирует округу, шепотом говорила мне о нем каждый раз, как мы раскладывали свои товары на прилавках. «Их можно узнать в толпе, – говорила она. – Они живут среди нас, румяные, с красными губами. А после смерти завершают свое перевоплощение. Если это случилось, тогда уж поздно. Убить упыря можно, только отрезав ему голову или вырвав сердце. А защита от него одна – проглотить его кровь».

Я пропускала болтовню Сал мимо ушей, и Дамиана тоже не стану слушать. Я скрестила руки на груди:

– И что ты предлагаешь?

– Говорят, упыря можно поймать, если отвлечь его, – объяснил он. – Увидит он узел, обязательно примется развязывать. Попадется ему кучка зерен, он начнет пересчитывать их. – Дамиан протянул руку у меня над головой, взял мешок с ячменем и высыпал его содержимое на стол.

– А зачем упырю приходить в мою пекарню?

– Возможно, – сказал Дамиан, – он уже здесь.

Я не сразу поняла его, а потом разозлилась:

– Раз он чужак, на него можно валить всё. Раз он не ходил в школу с тобой, как твои друганы-солдаты, или из-за того, что он иначе произносит слова? Он не монстр, Дамиан. Он просто другой.

– Тебе это точно известно? – с вызовом спросил Дамиан, отодвигая меня к стенке кирпичной печи. – Его появление совпадает с убийствами.

– Он проводит здесь всю ночь, а днем сидит дома с братом. Когда ему заниматься тем, в чем ты его обвиняешь?

– Ты следишь за ним, пока он работает? Или спишь?

Я открыла рот. По правде говоря, я проводила все больше времени на кухне с Алексом. Рассказывала ему об отце и Барухе Бейлере. Он говорил, что хотел стать архитектором, проектировать дома, такие высокие, что, если забраться на верхние этажи, голова закружится. Случалось, я засыпала, сидя у стола, но, когда просыпалась, всегда обнаруживала, что Алекс отнес меня в постель.

Иногда я даже думала, что мне нравится засиживаться с ним допоздна, потому что он сделает это.

Я принялась сгребать рукой ячмень, но Дамиан схватил меня за запястье:

– Если ты так уверена, почему не оставишь зерна на столе? Тогда мы увидим, что будет.

Я подумала об Алексе, который скитается со своим братом по городам и весям, о его пальцах, зашивающих мое горло, встретилась взглядом с Дамианом и сказала:

– Ладно.

В тот вечер я не стала дожидаться Алекса на кухне. Меня там вообще не было, когда он вошел в дом. А на его тихий стук в дверь спальни ответила, что плохо себя чувствую и легла отдохнуть.

Но я не заснула. Представляла себе, как он отвлекся на ячмень, сидит и раскладывает его на кучки. На руках у него кровь, изо рта течет слюна.

Я зажгла свечу и тихонько прокралась по коридору на кухню.

Сквозь деревянную дверь ощущался исходящий от печи жар. Если я встану на цыпочки, то смогу заглянуть в щель. Конечно, всю кухню я не увижу, но, может быть, в поле зрения попадет Алекс, работающий как обычно, и мои страхи развеются.

Мне был хорошо виден квадратный столик с рассыпанным на нем ячменем.

Но куча зерен была разложена, семечко к семечку, как войско на параде.

Вдруг дверь распахнулась, я ввалилась в кухню и упала на четвереньки. Свеча вылетела из подсвечника и покатилась по каменному полу. Я потянулась за ней, но Алекс успел башмаком затушить пламя.

– Шпионишь за мной?

Я кое-как поднялась и покачала головой. Взгляд мой был прикован к разложенному ровными рядами ячменю.

– Я запаздываю с выпечкой, – сказал Алекс. – Мне пришлось немного прибраться здесь.

Он испачкан кровью, предплечье перевязано бинтом.

– Ты ранен.

– Это ерунда.

Он выглядит как человек, с которым я вчера вечером смеялась, когда он изображал городского пьяницу; как тот, кто взял меня на руки, когда я увидела пробежавшую по полу мышь и отказывалась входить на кухню, пока ее не изловят.

Он был так близко, что я чувствовала мятный запах его дыхания; видела зеленые крапинки в его золотистых глазах. Я сглотнула:

– Ты тот, за кого я тебя принимаю?

Алекс и бровью не повел:

– Это имеет значение?

Он поцеловал меня и как будто вобрал в себя. Меня распирало изнутри, зачем только нас разделяет кожа, почему я не могу стать еще ближе к нему. Я впилась пальцами в его поясницу, запустила их под его рубашку. Он держал мою голову в руках так мягко, так нежно, что я этого почти не ощущала, и прикусил мою губу.

Во рту у меня появилась кровь, и у него тоже. С привкусом металла, боли. Я отстранилась от него, и впервые в жизни ощутила себя на вкус.

Вспоминая об этом, я понимаю, что Алекс был так же потрясен этим моментом, как и я. В противном случае он услышал бы приближение Дамиана, который распахнул дверь и вошел вместе со своими солдатами. Они направили на нас штыки.