Текст книги "Рассказчица"

Автор книги: Джоди Линн Пиколт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 29 страниц)

– Ну… – произнес он.

Я не смела встретиться с ним взглядом. В лагере я раздевалась перед незнакомыми людьми, надзиратель сдирал с меня одежду, чтобы наказать, и тем не менее никогда еще я не чувствовала себя такой голой.

– Это все довольно интересно, ведь на самом деле здесь описан поцелуй. Графичным его делает то, как ты говоришь о других… «подвигах» Александра. – Он склонил набок голову. – Замечательно представление о насилии столь же интимном, как любовь.

Его слова удивили меня. Не могу сказать, что я написала это намеренно, но здесь есть противоречие? В обоих случаях действуют два человека: один отдает, другой совершает жертвоприношение. Тут я вспомнила об уроках в гимназии, на которых мы регулярно анализировали тексты великих авторов. «Но что на самом деле имел здесь в виду Томас Манн?» Может, он ничего не имел в виду, а просто хотел написать книгу, которую никто не сможет назвать плохой.

– Я так понимаю, у тебя был любовник.

Голос гауптшарфюрера напугал меня. Мне никак не удавалось выдавить из себя ответ. Наконец я молча покачала головой.

– Что делает этот отрывок еще более впечатляющим, – заметил он. – Разве что не вполне корректным.

Я вскинула глаза и встретилась с ним взглядом. Он резко отвернулся и встал, как обычно после обеда, оставляя мне еду, чтобы я управилась с ней, пока он совершает обход в «Канаде».

– Не… по механике, – сухо добавил гауптшарфюрер, застегивая шинель. – Последний отрывок. Когда Александр говорит, что становится легче во второй раз. – Он отвернулся и надел на голову фуражку. – Не становится никогда.

Моя пишущая машинка исчезла.

Я стояла перед маленьким закутком, где гауптшарфюрер отвел мне рабочее место, и удивлялась: что я сделала не так?

Дарья советовала мне не привыкать к хорошему, а я только пожимала плечами, игнорируя ее предостережения. Когда другие женщины глумились надо мной или отпускали саркастические замечания по поводу странной дружбы между мной и гауптшарфюрером, я отмахивалась от них. Какое мне дело, что думают люди, когда сама я знаю правду? Я жила как в бреду и убедила себя: пока тянется моя история, жизнь тоже не прервется. И тем не менее даже у Шахерезады по прошествии 1001 ночи кончились сказки. К тому моменту царь, который спасал ее от казни каждое утро, чтобы вечером услышать продолжение истории, стал умнее и добрее благодаря содержавшимся в сказках нравоучениям.

Он сделал Шахерезаду царицей.

Я хотела только одного: чтобы союзники пришли до того, как у меня закончатся сюжетные ходы.

– Ты больше здесь не работаешь, – бесстрастно произнес гауптшарфюрер. – Немедленно отправляйся в госпиталь.

Я побледнела. Госпиталь был преддверием газовой камеры. Это знали все. Потому заключенные и не стремились попасть туда даже в случае серьезной болезни.

– Но я чувствую себя нормально, – сказала я.

Гауптшарфюрер бросил на меня быстрый взгляд:

– Это не обсуждается.

Я мысленно пробежалась по событиям вчерашнего дня: чем я занималась? Заполняла бланки, принимала сообщения. Я не могла припомнить никаких изъянов или промахов в своей работе. Как обычно, мы с полчаса поговорили о моей книге, и это подтолкнуло гауптшарфюрера к рассказу о недолгом времени, которое он провел в университете, когда получил премию за свою поэзию.

– Герр гауптшарфюрер, – взмолилась я, – прошу вас, дайте мне шанс. Если я что-то сделала неправильно, я все исправлю…

Он посмотрел мимо меня за открытую дверь и жестом подозвал младшего офицера, который должен был сопровождать меня.

Я мало что помню о своем прибытии в блок 30. Мой номер был внесен в список евреем-заключенным, который работал за столом регистратора. Меня отвели в какую-то комнату – маленькую, грязную, забитую людьми. Пациенты лежали друг на друге в испачканных кровавым поносом и рвотой робах. У некоторых были длинные раны, кое-как зашитые. Крысы пробегали по телам больных, не имевших сил отогнать их. Заключенный, вероятно назначенный на работу здесь, нес стопку бинтов и шел следом за медсестрой, которая делала перевязки. Я попыталась привлечь к себе ее внимание, но она даже не взглянула в мою сторону.

Вероятно, из страха, что ее могут заменить так же, как меня.

Рядом оказалась девушка без одного глаза. Она цеплялась за мою руку и повторяла на идише:

– Пить.

Мне измерили температуру, записали ее.

– Пусть меня осмотрит врач! – крикнула я, перекрывая голосом стоны больных. – Я здорова!

Доктору я бы сказала, что со мной все в порядке, что я могу сейчас же взяться за работу, за любую работу. Страшнее всего было остаться здесь, с этими женщинами, похожими на сломанные игрушки.

Одна из них оттолкнула в сторону скелетоподобное тело одноглазой девушки и села на подстилку рядом со мной.

– Замолчи, – прошипела она. – Ты идиотка?

– Нет, но мне нужно сказать им…

– Если ты будешь поднимать шум и говорить, что не больна, кто-нибудь из докторов услышит. – (Очевидно, женщина была не в себе. Ведь я и хотела, чтобы меня услышали!) – Им нужны здоровые, – продолжила моя непрошеная советчица, и я покачала головой, совершенно ничего не понимая. – Я пришла сюда, потому что у меня было воспаление на ноге. Врач, который меня осматривал, решил, что в остальном я вполне здорова. – Она задрала платье, чтобы я увидела покрытые пузырями красные ожоги на ее животе. – Он сделал это рентгеновскими лучами.

Содрогаясь от ужаса, я начала понимать. Мне нужно притворяться больной, но при этом не привлекать к себе внимания докторов. И не переборщить, чтобы меня не взяли на заметку надзиратели.

Это была труднейшая задача, все равно что пройти по канату над пропастью.

– Сегодня приезжает какая-то важная шишка из Ораниенбурга, – продолжила женщина. – Ходят такие слухи. Если не хочешь навредить себе, сиди тихо. Им нужно произвести хорошее впечатление на начальство, если ты понимаешь, о чем я.

Я понимала. Это означало, что потребуются козлы отпущения.

Интересно, дойдет ли до Дарьи весть, что меня отправили сюда? Попытается ли она подкупить кого-нибудь с помощью сокровищ из «Канады» и вызволить меня? Возможно ли это вообще? – размышляла я.

Через некоторое время я легла на подстилку. Одноглазую девушку лихорадило; ее тело сотрясали волны жара.

– Пить, – продолжала шептать она.

Я отвернулась и ушла в себя. Вытащила из-под платья кожаный блокнот и принялась читать свою историю с самого начала. Я использовала ее как обезболивающее, старалась ничего не видеть, кроме слов на странице и создаваемого ими мира.

В палате поднялась какая-то суматоха, прибежали медсестры, стали прибираться и перекладывать больных, чтобы они не лежали друг на друге. Я спрятала блокнот под платье, думая, что идет врач.

Вместо этого в палату строем вошел небольшой отряд солдат. Они встали с двух сторон от пожилого мужчины, которого я никогда раньше не видела, – офицера со множеством наград. Судя по количеству подчиненных, которые его окружали, и по тому, как лагерные офицеры чуть ли не целовали его ботинки, это была какая-то очень важная птица.

Мужчина в белом халате – печально известный доктор? – возглавлял это шествие.

– Мы продолжаем успешно продвигаться в разработке методов массовой стерилизации с помощью радиации, – мысленно перевела я с немецкого его слова и вспомнила женщину с ожогами на животе, которая советовала мне держать рот на замке.

В палату вошли другие люди, и среди них я увидела шутцхафтлагерфюрера. Он стоял, заложив руки за спину.

Важный офицер поднял руку и подозвал его.

– Герр оберфюрер? У вас есть вопрос?

Тот указал на еврея, который нес бинты сестре:

– Вот этот.

Шутцхафтлагерфюрер кивнул одному из охранников, которые сопровождали процессию. Заключенного вывели из палаты.

– Это… – выразительно произнес оберфюрер, – адекватно.

Остальные офицеры слегка успокоились.

– Адекватное не впечатляет, – добавил оберфюрер и быстро вышел из палаты, остальные последовали за ним.

За обедом я взяла бульон, который мне дали. В нем вместо овощей или мяса плавала пуговица. Я закрыла глаза и представила, что́ ест гауптшарфюрер. Жареная свинина, это я знала, потому что в начале недели приносила ему меню из офицерской столовой. Свинину я ела всего раз в жизни – в доме у Шиманьски.

Я подумала, живут ли они до сих пор в Лодзи. Вспоминают ли о своих друзьях-евреях, интересуются ли, что с ними случилось.

Жареная свинина с зеленым горошком и вишневый демиглас – вот что обещало меню. Я не знала, что такое демиглас, но явственно ощутила на языке вкус вишни. Вспомнила, как мы ехали на повозке в деревню, где находилась фабрика отца Дарьи, с Йозеком и другими ребятами. Мы разложили еду для пикника на клетчатой скатерти, и Йозек затеял игру – он подбрасывал вишни и ловил их ртом. Я показала ему, как умею языком завязывать их плодоножки в узел.

Я думала об этом, о жареной свинине и пикниках, которые мы устраивали летом. Домохозяйка Дарьи давала нам с собой столько продуктов, что мы скармливали недоеденное уткам. Только представьте, у нас была лишняя еда! Я думала об этом и пыталась вспомнить вкус грецких орехов и чем он отличается от вкуса арахиса; размышляла, можно ли утратить вкусовые ощущения и происходит ли это так же, как пропадают функции отдельных частей тела, если их не использовать. Я целиком ушла в эти мысли и оттого сперва не услышала, что происходит у входа в палату.

Гауптшарфюрер орал на одну из медсестер:

– Думаете, у меня есть время разбираться с вашей некомпетентностью? Мне что, обращаться к шутцхафтлагерфюреру для решения такой мелкой проблемы?

– Нет, герр гауптшарфюрер. Я уверена, мы можем найти…

– Оставьте это. – Он заметил меня, подошел к подстилке, где я лежала, и грубо схватил меня за запястье. – Ты немедленно вернешься на работу. Ты больше не больна, – заявил он и потащил меня вон из палаты, по ступеням больничного крыльца и дальше через двор к административному зданию. Мне приходилось бежать, чтобы поспеть за ним.

Когда я вошла в кабинет, мой стул и пишущая машинка стояли на своих местах. Гауптшарфюрер сел за стол. Лицо у него раскраснелось, он обливался потом, хотя на улице был мороз. Мы не говорили о случившемся до конца дня, а потом я робко спросила:

– Герр гауптшарфюрер, мне приходить сюда завтра утром?

– А куда еще тебе идти? – отозвался он, не отрывая глаз от описи, с которой работал.

Тем вечером Дарья сообщила мне новости. Тварь мертва. Мужчина, которого я видела в бараке 30, – оберфюрер СС, заместитель самого Глюкса[63]63
   Рихард Глюкс – руководитель системы нацистских концентрационных лагерей, группенфюрер СС и генерал-лейтенант войск СС.


[Закрыть] в инспекции по концентрационным лагерям, и он прошелся по баракам с проверкой. По словам одной женщины из нашего барака, которая была участницей подпольной группы сопротивления, этот заместитель прославился тем, что устранял евреев, которые нашли себе теплые местечки в лагерях, и отправлял их в газовые камеры. У нас была новая Blockälteste, которая попыталась утвердиться в глазах Aufseherin тем, что заставила нас больше часа прыгать, расставляя ноги и вскидывая вверх руки, и била тех, кто падал от утомления. Однако прошло не меньше недели, прежде чем я, исполняя какое-то поручение гауптшарфюрера, заметила, что в расход пустили не только нашу старшую по бараку. Почти все евреи, находившиеся на привилегированных местах, – от тех, кто, как я, работал секретарями, до тех, кто подавал еду в офицерской столовой, играл на виолончели в театре и помогал медсестрам в госпитале, – исчезли.

Гауптшарфюрер не наказывал меня, уволив со службы и отправив в госпиталь. Он спасал мне жизнь.

Через два дня, когда весь лагерь завалило снегом, нас собрали во дворе между бараками смотреть на повешение. Несколько месяцев назад заключенные, работавшие как Sonderkommandos – они выносили трупы из газовых камер и избавлялись от них, – устроили бунт. Мы этих людей не видели, так как их держали отдельно от остальных узников. Насколько я слышала, они напали на охранников и взорвали один из крематориев. Сколько-то заключенных сбежали, хотя большинство были пойманы и расстреляны. Но из-за самого бунта поднялся большой шум. Троих офицеров убили, одного из них живым засунули в печь, а значит, узники погибли не напрасно.

Это была плохая неделя для всех заключенных, так как эсэсовцы срывали на нас свою злость. Но потом все затихло, и мы решили, что это дело прошлое, и не вспоминали о бунте, пока нас не согнали на холодный двор в тот день. Пар от дыхания застывал на морозе и инеем оседал на наших ресницах. К виселицам подвели нескольких женщин.

Порох для взрывчатки доставали четыре девушки, которые работали на оружейной фабрике. Они заворачивали его в бумагу или тряпки и прятали где-нибудь под одеждой. Порох передавали девушке, работавшей в подразделении лагеря, где шили одежду, а она тайком переправляла его заключенным, участвовавшим в движении сопротивления, а те в свою очередь к условленному времени отдавали его зачинщикам мятежа из зондеркоманд. Девушка из подразделения по пошиву одежды жила в нашем бараке. Она была маленькая, невзрачная, как мышь, и вовсе не походила на мятежницу. «Именно этим она хороша», – заметила Дарья. Однажды эту девушку забрали прямо с утренней поверки. Мы знали, что ее посадили в камеру, жестоко пытали, а потом вернули в барак, к этому моменту она была совершенно сломлена. Не могла говорить, не могла даже смотреть на нас. Она снимала длинные полоски слоящейся кожи с пальцев и до крови обгрызала ногти. Каждую ночь она кричала во сне.

В тот день ее оставили в бараке, но крики этой несчастной все равно были слышны. Одной из двух девушек, которых вешали, была ее сестра.

Их подвели к виселицам в обычных рабочих платьях, но без курток. Они смотрели на нас ясными глазами и высоко держали головы. Одна из них была похожа на девушку, оставшуюся в бараке.

Шутцхафтлагерфюрер стоял рядом с виселицами. По его команде другой офицер связал узницам руки за спиной. Первую заставили взобраться на помост, стоявший под виселицей, накинули ей на шею петлю. Толкнули вперед. Вторая последовала за ней. Они дергались, как пойманные на крючок рыбы.

Весь тот день за работой мне казалось, что я слышу крики младшей из сестер, казнь которой была отложена. На таком расстоянии это было невозможно, но ее крики впечатались в мозг и звучали в нем, как радиосигнал с тонущего корабля. Это заставило меня вспомнить свою сестру. Впервые я подумала, что, может быть, Бася была права, она избегла ужасов жизни в таком месте, как это. Если знаешь, что умрешь, не лучше ли самому избрать время и место, вместо того чтобы ждать, пока судьба обрушится на тебя, как молот на наковальню? Что, если Бася совершила этот поступок не из отчаяния, а использовала последний шанс, когда могла сама распоряжаться своей жизнью? На прошлой неделе гауптшарфюрер спас меня, но это не означает, что он и дальше будет проявлять такую же душевную щедрость. Полагаться я могла только на саму себя.

Наверное, так же думала младшая из сестер, оставшаяся в моем бараке, когда начала переправлять порох мятежникам. Она ничем не отличалась от Баси. Они обе просто искали выход.

Я была так рассеянна, что гауптшарфюрер спросил, не болит ли у меня голова. Голова болела, но я знала, что станет только хуже, когда я по окончании работы вернусь в барак.

Как оказалось, я беспокоилась напрасно. Младшую сестру и четвертую девушку повесили сразу после захода солнца, перед поверкой. Я старалась не смотреть на виселицы, проходя мимо, но слышала, как скрипит дерево, когда поворачиваются на веревках тела этих жутких балерин, и как хлопает ткань их юбок под порывами ветра.

Однажды ночью стало так холодно, что, когда мы проснулись, волосы у нас были покрыты инеем. Утром, когда нам раздавали пайки, старшая по бараку взяла у одной из женщин оловянную кружку с кофе и подбросила ее вверх. Выплеснувшаяся жидкость мигом замерзла, превратившись в огромное белое облако. Патрульные собаки, стоявшие рядом с охранниками на поверке, скулили, приподнимали с обледенелой земли то одну лапу, то другую и поджимали хвосты. А у нас до полной потери чувствительности немели руки и ноги. По дороге на работы мы кутались в шарфы, стараясь уберечь от обморожения носы и щеки.

На той неделе температура опустилась так низко, что в нашем бараке умерли двадцать две женщины. Четырнадцать других, которых отправили работать на улице, упали от изнеможения и замерзли насмерть. Дарья принесла мне из «Канады» для утепления рейтузы и свитер. Цены на одеяла на лагерном черном рынке выросли вчетверо.

Никогда еще я не радовалась так своей работе на гауптшарфюрера, но Дарье, продолжавшей трудиться в стылых бараках «Канады», грозила смерть от переохлаждения. Поэтому я, как делала уже несколько раз, когда гауптшарфюрер ушел за обедом, быстро напечатала на украденном у него личном бланке записку с требованием, чтобы заключенная А18557 явилась к нему в кабинет. Надев куртку, шапку, варежки и шарф, я быстро пошла в «Канаду», чтобы доставить записку и привести подругу в тепло, пусть и всего на несколько минут.

Мы взялись под руки и прижались друг к дружке. Дарья сунула мне в рукавицу кусочек шоколада, который умыкнула во время работы. Мы не разговаривали; это отнимало слишком много сил. Даже войдя в здание, мы продолжали делать вид, что Дарью вызвал к себе гауптшарфюрер.

Мы прошли мимо эсэсовских офицеров и охранников, отводя от них глаза. Меня они уже хорошо знали, ничего подозрительного. По привычке, подойдя к двери, я повернула ручку и сперва заглянула внутрь на случай, если просчиталась со временем и гауптшарфюрер вернулся.

В комнате кто-то был.

Позади стола гауптшарфюрера был сейф. Там хранились деньги, которые находили в «Канаде» и каждый день под замком отправляли из лагеря. Всякий раз, совершая обход «Канады», гауптшарфюрер опустошал стоявший в центре барака ящик, куда складывали ценности. Более мелкие вещи, вроде векселей, монет и бриллиантов, приносили в его кабинет. Насколько я знала, шифр от сейфа был известен только самому гауптшарфюреру.

Но в тот момент перед его открытой дверцей стоял шутцхафтлагерфюрер. Я поняла, что совершила ошибку.

Он засовывал пачку денег во внутренний карман своего мундира.

Глаза его широко раскрылись, и он уставился на меня, будто я призрак.

Упырь.

Существо, которое должно быть мертвым.

Я поняла: он решил, что меня отправили в расход на прошлой неделе, когда оберфюрер из Ораниенбурга приехал и ликвидировал всех евреев, занимавших привилегированные места в лагере.

В панике я попятилась из комнаты. Нужно было поскорее убираться отсюда и вытащить Дарью. Но даже если бы нам удалось прорваться сквозь ограждение из колючей проволоки и сбежать в Россию, это едва ли бы спасло нас. Раз мне известно, что шутцхафтлагерфюрер – вор, я могла выдать его, пока работаю здесь. А значит, ему придется избавиться от меня.

– Беги! – крикнула я Дарье, а рука шутцхафтлагерфюрера сомкнулась на моем запястье. Дарья замешкалась, и этого мгновения хватило начальнику лагеря, чтобы другой рукой вцепиться ей в волосы и втащить в кабинет.

Он закрыл за нами дверь.

– Что, по-твоему, ты видела? – грозно спросил он; я замотала головой и опустила глаза в пол. – Говори!

– Я… Я ничего не видела, герр шутцхафтлагерфюрер.

Дарья тихонько взяла меня за руку.

Начальник лагеря уловил это легкое движение, шорох наших платьев. Не знаю, о чем он подумал в тот момент. Что мы передаем записку? Что у нас есть какой-то секретный код? Или просто решил: если отпустит нас, я расскажу подруге о его поступке, и тогда два человека будут знать эту постыдную тайну.

Он выхватил из кобуры пистолет и выстрелил Дарье в лицо.

Она упала, продолжая держать мою руку. Со стены у нас за спиной, будто от взрыва, полетели куски штукатурки, в воздух взвилось пыльное облако. Я закричала. Кровь моей лучшей подруги брызнула мне в лицо, на платье; я ничего не слышала, оглушенная выстрелом. Упала на четвереньки, обняла тело Дарьи в ожидании предназначенной мне пули.

– Райнер? Ради бога, что ты здесь делаешь?

Голос гауптшарфюрера доносился будто из туннеля, будто меня обернули в несколько слоев ваты. Я посмотрела на него, не переставая кричать. Шутцхафтлагерфюрер схватил меня за шиворот и поднял на ноги.

– Я поймал этих двух, они воровали у тебя, Франц. Хорошо, что я зашел сюда как раз вовремя.

Он протянул ему деньги, которые не успел засунуть в карман.

Гауптшарфюрер поставил на стол поднос с едой и посмотрел на меня:

– Ты это сделала?

Мой ответ не имел значения. Это было ясно. Даже если бы гауптшарфюрер поверил мне, его брат стал бы следить за мной, выжидая момент для расправы, чтобы я не могла рассказать об увиденном.

О боже, Дарья!

Я всхлипнула и покачала головой:

– Нет, герр гауптшарфюрер.

Начальник лагеря засмеялся:

– А ты думал, она ответит иначе? И зачем ты вообще ее спрашиваешь?

На щеке у гауптшарфюрера дернулся мускул.

– Ты знаешь, есть определенный порядок, – сказал он. – Провинившихся заключенных следует сажать под арест, а не расстреливать на месте.

– Что ты собираешься делать? Донесешь на меня? – Брат не ответил ему, и тогда лицо шутцхафтлагерфюрера налилось краской, будто он был пьян. – Здесь я устанавливаю порядки! Кто посмеет спорить со мной? Эта заключенная была поймана, когда крала собственность Рейха. – (Это было то же самое нарушение, которое впервые привело меня в этот офис.) – Я застал ее в момент преступления. То же следует сделать с ее сообщницей, даже если она твоя маленькая шлюшка. – Шутцхафтлагерфюрер пожал плечами. – Если ты не накажешь ее, Франц, это сделаю я. – В подтверждение своих слов он снова взвел курок пистолета.

Я почувствовала, как что-то теплое льется по моей ноге, и поняла, к своему ужасу, что описалась. Небольшая лужица растеклась по полу между деревянными башмаками.

Гауптшарфюрер шагнул ко мне.

– Я не делала того, что он говорит, – прошептала я.

За пазухой у меня лежал блокнот с десятью написанными прошлой ночью страницами. Александр сидит в тюремной камере. Ания прорывается в застенок, чтобы увидеть его утром накануне казни. «Прошу тебя, – молил он ее, – сделай для меня одну вещь».

«Все, что хочешь», – пообещала Ания.

«Убей меня», – сказал он.

Если бы это был обычный день, гауптшарфюрер сел бы за стол, а я читала бы ему вслух. Только это не был обычный день.

За четыре месяца, что я проработала у гауптшарфюрера, он пальцем меня не тронул. А теперь тронул. Он прикоснулся рукой к моей щеке так нежно, что у меня на глаза навернулись слезы. Он погладил мою кожу, как сделал бы любовник, и посмотрел мне в глаза.

А потом ударил так сильно, что свернул мне челюсть.

Когда я уже не могла подняться, когда я харкала кровью в рукав, чтобы не захлебнуться, когда шутцхафтлагерфюрер был удовлетворен, гауптшарфюрер остановился. Он, шатаясь, отошел от меня, как будто выходил из транса, оглядел свой разгромленный кабинет и приказал:

– Убери здесь.

Он оставил меня под надзором охранника, которому было велено отвести меня в тюрьму, как только я закончу. Я осторожно расставила по местам мебель, морщась от боли при каждом резком движении или наклоне. Я смела штукатурную пыль руками, то и дело бросая взгляд на Дарью, лежавшую на полу, и каждый раз меня едва не выворачивало. Поэтому я сняла куртку и накрыла тело подруги. Оно уже коченело, руки были холодные и не гнулись. Меня начало трясти – от холода? от горя? от шока? Я пошла в кладовку и взяла там тряпки и ведро. Вымыла пол. Дважды я теряла сознание от боли, и оба раза охранник пинал меня сапогом и приводил в чувство.

Когда кабинет был убран, я подняла Дарью на руки и зашаталась под тяжестью ноши. Она ничего не весила, но и я сама тоже. Следуя приказаниям охранника, я отнесла свою лучшую подругу – все еще завернутую в мою куртку – из административного здания к телеге, стоявшей на задворках «Канады». В ней лежали другие тела: людей, умерших ночью; людей, умерших днем за работой. Я напрягла все силы и положила тело Дарьи на телегу. Я не залезла туда вслед за ней только по одной причине: Дарье противно было бы видеть, что я сдалась.

Охранник схватил меня за руку и попытался оттащить от телеги. Я вырвалась, рискуя получить новое наказание. Сняла с Дарьи куртку и надела. В ней не осталось тепла, которое передалось бы мне. Я взяла руку подруги, забрызганную мелкими красными, похожими на сыпь при кори каплями ее же собственной крови, и поцеловала.

Прежде чем девушку, вернувшуюся в наш барак из тюрьмы, повесили, она жарким шепотом рассказывала о Stehzelle – стоячей камере, куда нужно залезать через крошечную дверцу, как собака в конуру. Камера эта очень узкая и высокая, так что в ней вообще нельзя сесть. Узникам приходилось стоять всю ночь, а по ногам у них сновали мыши. Утром заключенных выпускали оттуда и отправляли работать на весь день.

Когда меня затолкали в один из таких карцеров, расположенных в здании, где я ни разу не была за все те месяцы, что провела здесь, я уже ничего не чувствовала. От холода у меня онемели руки, ноги и лицо, и это было хорошо, потому что так у меня не болела челюсть. Я не могла говорить, при каждой попытке сделать это слезы катились из глаз от боли, и это было здорово, так как у меня не осталось слов.

То теряя сознание, то приходя в себя, я представляла рядом с собой мать. Она обнимала меня и шептала на ухо: «Будь человеком, Минуся». Впервые я поняла истинный смысл этих слов. Пока ты ставишь чье-то благополучие выше собственного, тебе есть ради кого жить. А когда этого не остается, в чем тогда смысл?

Я гадала: что со мной сделают? Комендант мог распорядиться, чтобы меня наказали: избили, выпороли, убили. Но шутцхафтлагерфюрер, вероятно, и не подумает соблюдать порядки, а просто вытащит меня отсюда и пристрелит. Отбрехается: мол, при попытке к бегству. Очередная ложь, в которую невозможно поверить, раз я сижу здесь под замком, и все же… кто ему помешает? Кого всерьез обеспокоит убийство еще одной еврейки? Только гауптшарфюрера, вероятно. По крайней мере, я так думала до сего дня.

Я спала стоя, и мне снилась Дарья. Она ворвалась в кабинет, где я работала, и сказала: нужно немедленно уходить, но я не могла остановиться и все печатала. С каждой нажатой клавишей еще одна пуля впивалась ей в грудь, пробивала голову.

Герр Диббук, так я называла его, пока не знала настоящего имени и звания. Тот, чьим телом против его воли завладел демон.

Не могу сказать вам, кто из них двоих был настоящим: офицер, который избил работавшую у него девушку до потери сознания, или тот, кто вопреки установленным порядкам старался видеть в узнице человека. Во время наших обеденных литературных чтений он не раз пытался сказать мне, что в каждом из нас есть хорошее и дурное. Что чудовище – это всего лишь человек, в котором перевесило зло.

И я… я поверила ему. Наивная.

Проснулась я от испуга, почувствовав на своей лодыжке чью-то руку. Ахнула, и мою ногу сжали крепче, принуждая к молчанию. Решетка клетки со скрежетом открылась, и я пролезла в дыру. Снаружи стоял надзиратель, он связал мне руки за спиной. Я прикинула, что, наверное, уже утро – хотя как знать, окон-то там не было, – и пришло время вести меня на работу.

Но куда? Окажусь ли я снова у гауптшарфюрера? Едва ли я смогу вынести пребывание с ним в одной комнате. И вовсе не из-за побоев возникло у меня такое чувство – в конце концов, били же меня и другие эсэсовцы, что не мешало мне спокойно встречаться с ними каждый день; так уж тут заведено. Нет, виной всему не жестокость гауптшарфюрера, а скорее проявленная перед тем доброта, вот отчего постичь случившееся было так трудно.

Я начала молиться, чтобы меня на ближайшие двенадцать часов отправили в одну из штрафных команд, которые на жутком холоде ворочают камни. Я могла смириться с суровостью природы, но не с жестокостью немца, которому имела глупость поверить.

Меня повели не к административному зданию. И не в штрафную команду. Вместо этого я оказалась на платформе, куда прибывали товарные поезда с заключенными и где происходила их сортировка.

Там стояли и другие узники, которых загружали в вагоны. Я ничего не понимала, так как знала, что колеса этой машины никогда не крутятся в обратную сторону. Здесь опорожняли товарные вагоны, и людям, вышедшим из них, обратного хода нет.

Охранник оттащил меня за платформу и развязал мне руки. Провозился он с этим непривычно долго. Потом толкнул меня в очередь из женщин, которые загружались в один из вагонов. Какая удача, что на мне была роба, запачканная высохшей кровью Дарьи, шапка, варежки и шарф; да еще блокнот с моей историей, засунутый под платье. Я схватила за руку одного из заключенных, которые загоняли нас в товарняк, и процедила сквозь сжатые от боли в челюсти зубы:

– Куда?

– Гросс-Розен, – буркнул он.

Другой концлагерь, это я знала, потому что видела его название на документах. Едва ли там хуже, чем здесь.

В вагоне я протиснулась к месту под окошком. Будет холодно, зато я смогу глотнуть хоть немного свежего воздуха. Прижавшись спиной к стенке, я сползла вниз и села. Ноги у меня горели после долгих часов стояния. Я задумалась: почему оказалась здесь?

Возможно, такое наказание наложил на меня комендант за воровство.

Или кто-то пытался спасти меня от худшей участи, посадив в поезд и отправив подальше от шутцхафтлагерфюрера?

После всего случившегося я не имела оснований верить, что гауптшарфюрера хоть немного заботит моя судьба, вряд ли он думал даже о том, пережила ли я последнюю ночь. Вероятно, это была игра моего воображения.

Но ведь именно воображение сохраняло мне жизнь долгие месяцы, проведенные в этой адской дыре.

Прошло много часов, прежде чем мы прибыли в Гросс-Розен и узнали, что там нет женского отделения и нас повезут в другой лагерь под названием Нойзальц. Только тогда я сняла варежки, чтобы осторожно ощупать челюсть, и что-то упало мне на колени.

Записка, скрученная в крошечный свиток.

Тут я поняла, что охранник, который развязывал мне руки, возился вовсе не с узлами. Он засовывал эту штуку мне в рукавицу – полоска, отрезанная от листа бумаги с водяными знаками, такую я вставляла в свою пишущую машинку каждый день в течение нескольких последних месяцев.

На ней было написано:

ЧТО БУДЕТ ДАЛЬШЕ.

Гауптшарфюрера я больше никогда не видела.

В Нойзальце я работала на текстильной фабрике Грушвица. Сперва занималась выделыванием нитей – темно-красных, от которых пальцы мои приобретали такой же цвет, – однако, так как прежде я работала с бумагами, имела доступ к пище и была крепче большинства других женщин, вскоре меня отправили грузить в товарные вагоны ящики с военной амуницией. Мы работали вместе с политическими заключенными – поляками и русскими, – которые разгружали приходившие в лагерь поезда.