Текст книги "Рассказчица"

Автор книги: Джоди Линн Пиколт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 29 страниц)

Сейдж

Если бы вы сказали мне месяц назад, что я возьму на себя выполнение секретной миссии в качестве выездного агента ФБР, я бы рассмеялась вам в лицо.

Но и заяви вы мне, что я влюблюсь в кого-то, кроме Адама, я тоже назвала бы вас сумасшедшим. Лео каждый раз без напоминания просит соевое молоко, когда мы заказываем кофе. Он включает душ, выходя из ванной, чтобы вода успела прогреться к моменту, когда я приду мыться. Он открывает для меня дверцу машины и не трогается с места, пока я не пристегну ремень. Иногда на его лице появляется такое выражение, будто он не может поверить своему счастью. Не знаю точно, что он видит, глядя на меня, но мне хочется быть этой девушкой.

А мои шрамы? Они никуда не делись, но, глядя в зеркало, я прежде всего замечаю свою улыбку.

Я нервничаю по поводу записи разговора с Джозефом. После трех дней ожидания он наконец состоится. Сперва сестрам нужно было закончить поминальные обряды. Потом Лео получал разрешение на использование средств электронного слежения в Управлении Минюста по уголовным делам. И к тому же самого Джозефа должны были выписать из больницы.

Я отвезу его домой и тогда, надеюсь, смогу добиться от него признания в убийстве Дарьи.

Лео занимался подготовкой всего необходимого из моего дома, куда мы вернулись как команда после той ночи в отеле. Не сговариваясь, решили, что он выпишется из отеля «Кортъярд Марриотт» и будет жить у меня. Я готовилась давать отпор комментариям и вопросам сестер, однако особенно усердствовать мне не пришлось. Лео очаровал Пеппер и Саффрон, для этого хватило десяти минут разговора о том, как один известный писатель, автор триллеров, ходил за ним по пятам, исписал кучу страниц, делая разные заметки, а потом, отбросив в сторону реальность, создал бестселлер, в котором грубо искажены факты, зато он взлетел на самый верх в списке популярнейших по версии «Нью-Йорк таймс» книг.

– Я так и знала! – сказала ему Саффрон. – Этот роман обсуждали в моем читательском клубе. Мы все решили, что русский шпион никак не мог проникнуть в Министерство юстиции с фальшивыми документами.

– Вообще, это не самая большая натяжка. Но вот главный герой, у которого целый шкаф костюмов от Армани? На зарплату госслужащего? Никогда! – заявил Лео.

Разумеется, я не могла внятно объяснить присутствие в доме Лео – и Евы, если уж на то пошло, – не рассказав сестрам о Джозефе. Удивительно, но в результате я сразу стала знаменитостью.

– Не могу поверить, что ты охотишься на нацистов, – сказала вечером за ужином Саффрон. Утром они с Пеппер отправились в аэропорт, чтобы разъехаться по домам. – Моя младшая сестренка.

– Я, вообще-то, не охочусь на них, – поправила ее я. – Просто один сам свалился мне в руки.

По совету Лео я два раза звонила Джозефу, интересовалась его здоровьем. Свое временное отсутствие я объяснила, сказав правду. Моя близкая родственница внезапно умерла. Я была занята улаживанием семейных дел. Добавила, что Ева по нему скучает, спросила, что говорят врачи о его состоянии, и обсудила с ним детали выписки из больницы.

– И все равно, – поддержала сестру Пеппер, – мама и папа были бы рады. Учитывая, сколько шуму ты наделала, отказавшись ходить в еврейскую школу.

– Это не имеет отношения к религии, – попыталась объяснить я. – Речь идет о справедливости.

– Одно не обязательно исключает другое, – дружелюбно заметил Лео и таким образом увел разговор в сторону от критики в мой адрес, а потом переключил его на анализ прошедших выборов.

Как неожиданно и приятно, что кто-то прикрывает твою спину. В отличие от Адама, которого всегда ограждала от нападок я, Лео без труда удается защищать меня. Он предугадывает, что меня расстроит, и, как супергерой, переводит стрелку на железнодорожных путях, прежде чем поезд слетит в пропасть.

Утром я вручаю Пеппер и Саффрон коробку свежеиспеченных шоколадных круассанов в дорогу. Сестры обнимают на прощание Лео, я провожаю их до взятой напрокат машины, которая стоит на подъездной дорожке. Пеппер крепко прижимает меня к себе.

– Не упускай его, Сейдж. Я хочу знать, чем все кончится. Позвонишь мне?

Впервые сестра просит меня о чем-то по-человечески, а не критикует.

– Обязательно, – обещаю я.

На кухне я застаю Лео. Он только что закончил говорить по телефону.

– Мы можем по дороге в больницу взять фургон. Потом, пока ты забираешь Джозефа… Сейдж, что случилось?

– Ну, во-первых, я не привыкла ладить с сестрами.

– Ты изобразила их Сциллой и Харибдой! – смеясь, восклицает Лео. – А они обыкновенные мамаши.

– Тебе легко говорить. Они тобой очарованы.

– Похоже, я оказываю такое воздействие на всех женщин семейства Зингер.

– Хорошо, – отвечаю я, – тогда, может, попробуешь использовать эту магию и загипнотизировать меня, чтобы я не испортила все сегодня.

Он обходит стол и гладит меня по плечам:

– Ты ничего не испортишь. Хочешь, повторим все по шагам еще раз?

Я киваю.

Мы уже раз пять репетировали предстоящий разговор, попутно проверяя исправность оборудования. Лео изображал Джозефа. Иногда он был общительным, иногда враждебным. Иногда просто замолкал и уходил в себя. Я говорю воображаемому Джозефу, что теряю уверенность в своих силах; что, если я действительно собираюсь покончить с ним, мне нужно думать о его поступках, а не о глобальном геноциде; нужно увидеть лицо или услышать имя одной из его жертв. В любом из разыгрываемых сценариев я выуживаю из него признание.

Но все же Лео не Джозеф.

Я делаю вдох:

– Спрошу его, как он себя чувствует…

– Хорошо, или задай еще какой-нибудь обычный вопрос. Главное, не дай ему почувствовать, что ты нервничаешь.

– Отлично.

Лео садится на табуретку рядом со мной:

– Тебе нужно, чтобы он раскрылся сам, без твоего нажима.

– А что сказать ему о бабушке?

Лео отвечает не сразу:

– В обычной ситуации я бы вообще не стал упоминать Минку. Но ты обмолвилась ему о смерти кого-то из родных. Так что действуй по ситуации. Но если заговоришь о ней, не вдавайся в подробности, что она из переживших Холокост. Я не могу гарантировать, как он отнесется к этому.

Я утыкаюсь лицом в ладони:

– А ты не можешь просто допросить его?

– Могу, но он наверняка почует неладное, если вместо тебя в больнице появлюсь я.

Наш план состоит в том, что Лео будет находиться в фургоне, припаркованном на другой стороне улицы, напротив дома Джозефа. При таких условиях приемник – коробка размером с небольшой чемоданчик – будет хорошо улавливать сигнал с прикрепленного ко мне передатчика. Пока Лео, спрятавшись в фургоне, будет вести наблюдение, я буду в доме у Джозефа.

Мы договорились об условных словах.

– И если я скажу: «Сегодня я должна встретиться с Мэри…»

– Тогда я вломлюсь в дом с пистолетом, но не смогу сделать прицельный выстрел, не оттолкнув тебя. Так что я лучше использую приемы джиу-джитсу, за которые получил синий пояс в седьмом классе. Я отшвырну Джозефа от тебя, как драное пальто, и припечатаю к стене, сжав ему горло. Я скажу: «Не заставляй меня делать то, о чем мы оба пожалеем». Звучит как в кино, да так и есть, но я раз десять использовал эту фразу при задержаниях, и она срабатывала. Я отпускаю Джозефа. Он валится на пол у моих ног и признается не только во всех военных преступлениях, совершенных в Освенциме, но и берет на себя ответственность за колоссальные ошибки компании «Кока» с ее новой колой и все неувязки второго сезона сериала «Секс в большом городе». Он ставит подпись на пунктирной линии… А дальше – звонок в местное отделение полиции, его берут под арест, а мы с тобой уезжаем и растворяемся в закате.

Я с улыбкой качаю головой. У Лео действительно есть пистолет; правда, он заверил меня, что после смены в лагере Вакатани, где он был в пятом классе, любое оружие для него лишь способ покрасоваться; что он не попадет в мишень размером с Австралию. Понять, правду ли говорил Лео, трудно, но я полагаю, он привирал. Не могу поверить, что Министерство юстиции доверило бы ему ношение оружия, не научив, как им пользоваться.

Лео смотрит на часы:

– Нам пора идти. Готова снаряжаться?

Трудно спрятать на себе жучка, когда на улице лето. Обычно я ношу джинсовые шорты и майку, но они слишком плотно облегают тело, микрофон не спрячешь. Приходится надевать свободное летнее платье.

Лео дает мне передатчик – он размером с мини-айпод, с маленьким крючком, который можно прицепить к поясу или ремню, но ни того ни другого у меня нет.

– Куда мне его положить?

Лео оттягивает ворот платья и кладет передатчик в одну из чашечек моего лифчика.

– Так удобно?

– Удобно? – говорю я. – Ничуть.

– Ты говоришь, как подросток. – Он продевает провод с маленьким микрофоном под моей рукой и обводит его вокруг талии. Я опускаю верх платья, чтобы ему было удобнее.

– Что ты делаешь? – удивляется Лео, пятясь от меня.

– Облегчаю тебе работу.

Он сглатывает:

– Может, ты сама это сделаешь.

– Чего ты вдруг так оробел? Разве это не то же самое, что запереть дверь конюшни, когда всех лошадей вывели?

– Я не оробел, – скрипит зубами Лео. – Я изо всех сил стараюсь сделать так, чтобы мы приехали в больницу вовремя, и твои выходки мне не помогают. Можешь просто прикрепить его? И надень свое чертово платье!

Наконец микрофон и передатчик пристроены. Мы проверяем синхронизацию каналов с приемником, который будет у Лео в машине. Я сажусь за руль; Лео занимает пассажирское сиденье, приемник кладет на колени. Сперва мы подъезжаем к дому Джозефа, где высаживаем Еву и проверяем работу передатчика на расстоянии.

– Порядок, – говорит Лео, когда я возвращаюсь в машину, наполнив для Евы миску водой, разбросав ее игрушки по гостиной и пообещав ей, что Джозеф скоро приедет.

Следуя указаниям навигатора, я направляюсь на парковку, где Лео должен встретиться с кем-то из Министерства юстиции. Сам он притих, прокручивает в голове, что и как предстоит сделать. На парковке всего одна машина – небольшой фургон. Как же доберется до дома пригнавший его сюда человек? Фургон голубой, на борту надпись: «Ковры Дона». С места водителя вылезает мужчина и взмахивает своим бейджем.

– Лео Штайн?

– Ага, – кивает он в открытое окно. – Секундочку.

Нажав кнопку, Лео поднимает стекло, чтобы наш разговор не был слышен, и говорит:

– Не забудь про шумовые помехи. Их не должно быть.

– Я помню.

– Значит, если он захочет послушать Си-эн-эн или передачу по национальному радио, приглуши приемник. Отключи мобильный. Не включай кофемолку. Не используй ничего, что может повлиять на передатчик. – (Я киваю.) – Помни, что «почему» – это не наводящий вопрос.

– Лео, мне не упомнить все это. Я не профессионал…

Он на мгновение задумывается.

– Тебе нужно всего лишь немного вдохновения. Знаешь, что сделал бы сегодня Дж. Эдгар Гувер, будь он жив? – (Я мотаю головой.) – Визжал бы и царапал крышку своего гроба.

Ответ настолько неожиданный, настолько нелепый, что я прыскаю со смеху, не успев даже рот прикрыть.

– Поверить не могу, я с ума схожу от страха, а ты шутки шутишь.

– Разве это не самый подходящий момент? – спрашивает Лео, наклоняется и чмокает меня в щеку. – Инстинкт подсказал тебе засмеяться. Следуй своим инстинктам, Сейдж.

Пока врач дает нам инструкции, как вести себя после выписки, я размышляю, думает ли Джозеф о том же, о чем и я: что мертвецу – а он надеялся умереть – ни к чему беспокоиться о количестве потребляемой соли, отдыхе и обо всем прочем, что написано в распечатанном для нас листе с рекомендациями. Девушка-волонтер, везущая Джозефа в кресле на колесах к выходу, узнает его.

– Вы ведь мистер Вебер, да? – спрашивает она. – Мой старший брат учился у вас немецкому.

– Wie heißt er?

Девушка смущенно улыбается:

– Я учила французский.

– Как его зовут?

– Джексон, – отвечает девушка. – Джексон О’Рурк.

– О да, – говорит Джозеф. – Он был прекрасным учеником.

Когда мы оказываемся в вестибюле у входа, я беру кресло Джозефа на себя, выкатываю его на улицу и ставлю в тень под портиком.

– Вы и правда помните ее брата?

– Совсем не помню, – признается Джозеф. – Но ей этого знать не нужно.

Пока иду на парковку за машиной и подъезжаю к Джозефу, чтобы ему не пришлось идти далеко, я продолжаю размышлять о его разговоре с девушкой. Многие ученики помнят Джозефа, многие горожане считают его истинным гражданином, и все благодаря легкости, с какой он общается с людьми, скрывая свое истинное лицо.

Да, это был великолепный план.

Когда вы, глядя в глаза другому человеку, жмете ему руку, называете свое имя, разве у него есть причины не верить вам?

– Это новая машина, – говорит Джозеф, пока я помогаю ему усесться на пассажирское место.

– Арендованная. Моя в ремонте. Я ее угрохала.

– Авария? Ты не пострадала? – спрашивает старик.

– Я нет. А вот оленихе досталось.

– Машина, смерть родственницы… столько всего случилось за неделю, о чем я не знаю. – Он складывает руки на коленях. – Я сочувствую твоей утрате.

– Спасибо, – сухо отвечаю я.

Мне хочется сказать:

Умерла моя бабушка.

И ты ее знал.

Но вероятно, не помнишь.

Сукин ты сын.

Вместо этого я слежу за дорогой, крепко обхватив руками руль.

– Думаю, нам нужно поговорить, – произносит Джозеф.

Я кошусь на него:

– Хорошо.

– О том, как и когда ты сделаешь это.

По спине у меня течет струйка пота, хотя кондиционер включен на полную мощность. Я не могу обсуждать это сейчас. Лео с приемником недостаточно близко и не сможет записать разговор.

А потому я делаю ровно то, чего мне велено не делать, – поворачиваюсь к Джозефу со словами:

– Вы сказали, что знали мою мать.

– Да. Не нужно было делать из этого тайну.

– Я бы сказала, эта маленькая ложь – наименьшая из ваших проблем, Джозеф. – Я притормаживаю на желтый свет. – Вы знали, что моя бабушка пережила Холокост?

– Да, – отвечает он.

– Вы разыскивали ее?

Джозеф смотрит в окно:

– Я не знал никого из них по именам.

Загорается зеленый, но я не трогаюсь с места, думая, что Джозеф уклонился от ответа на мой вопрос, пока сзади не раздается сердитый гудок другой машины.

Мы подъезжаем к дому Джозефа. Фургон с «коврами» стоит ровно там, где и должен стоять, – на другой стороне улицы. Я не вижу Лео, он где-то в кузове со своим приемником, сидит и ждет.

Помогаю Джозефу подняться по ступенькам крыльца, подставив ему руку. Лео, не сомневаюсь, наблюдает за нами. Хотя он и описал в красках, как будет по-геройски спасать меня, я знаю, что он действительно готов прийти на помощь, если понадобится, и не считает безосновательным предположение, что едва передвигающий ноги старик способен причинить вред. Лео рассказывал, как однажды восьмидесятипятилетний старикан вышел из своего дома и устроил стрельбу, к счастью, у него была катаракта и руки тряслись, так что он ни в кого не попал. «У нас в отделе говорят, – сказал Лео, – когда убиты шесть миллионов человек, одним больше, одним меньше – роли не играет».

Как только ключ поворачивается в замке, Ева бросается встречать хозяина. Я подхватываю маленькую юркую собачонку и передаю Джозефу, чтобы она облизала ему лицо. Улыбка старика широка, как море.

– О, mein Schatz[71]71
   О, мое сокровище (нем.).


[Закрыть], я скучал по тебе, – говорит Джозеф.

Глядя на это любовное воссоединение, я понимаю, что для Джозефа лучших отношений быть не может. Собака любит его безусловно, не имеет понятия о том, каким чудовищем он был когда-то, и может слушать его слезные признания, не имея шансов предать оказанное ей доверие.

– Входи, – приглашает Джозеф. – Я сделаю нам чай.

Я иду вслед за ним на кухню, где он видит на столе свежие фрукты, открывает холодильник и находит там молоко, сок, яйца и хлеб.

– Ты не должна была это делать, – говорит Джозеф.

– Знаю. Но мне захотелось.

– Нет, – настаивает он, – ты не должна была.

То есть если собираюсь в скором времени убить его?

«Это ничего не меняет», – думаю я про себя.

– Джозеф, нам нужно поговорить. – Я выдвигаю стул и жестом предлагаю старику сесть.

– Ты не передумаешь, надеюсь?

Я сажусь напротив него:

– Как я могу не передумать?

Слышу дроновый рокот газонокосилки за окном. Форточка на кухне открыта.

Черт!

Изображаю неимоверный чих. Встаю, подхожу к окну и начинаю закрывать форточку.

– Надеюсь, вы не против. Пыльца убивает меня.

Джозеф хмурится, но он слишком вежлив, чтобы возражать.

– Я боюсь того, что случится потом, – признаюсь я.

– Никто ничего не заподозрит, если умрет девяностопятилетний старик. – Джозеф усмехается. – К тому же у меня не осталось родных, которые могли бы задавать вопросы.

– Я говорю не о юридическом аспекте, а о моральном. – Замечаю, что суечусь, и приказываю себе успокоиться, думая о шорохе ткани, который наверняка слышит Лео. – Довольно глупо спрашивать об этом, но вы единственный, кто способен меня понять, потому что вы были там. – Я смотрю на Джозефа. – Когда убиваешь кого-то… как можно это пережить?

– Я просил тебя помочь мне умереть, – уточняет он. – В этом разница.

– А есть она?

Джозеф тяжело вздыхает.

– Может, и нет, – признает он. – Ты будешь думать об этом каждый день. Но я надеюсь, расценишь свой поступок как акт милосердия.

– Вы так же думали? – спрашиваю я.

Это самая естественная реакция, но потом я задерживаю дыхание в ожидании ответа.

– Иногда, – говорит Джозеф. – Они были такие жалкие, некоторые из них. Они хотели освободиться, как я сейчас.

– Может, вы просто говорили себе так, чтобы спать по ночам. – Я подаюсь вперед, уперев локти о кухонный стол. – Если вы действительно хотите, чтобы я простила вас, то должны рассказать мне все.

Старик качает головой, глаза его увлажняются.

– Я уже рассказал. Ты знаешь, каким я был. И какой я есть.

– А ваше самое ужасное преступление, Джозеф?

Задавая вопрос, я вдруг понимаю, что мы играем в азартную игру. Убийство Дарьи попало в досье, но разве это означает, что ничего более страшного в отношении заключенных Райнер Хартманн не совершал? Нет, просто его поймали именно на этом.

– Там были две девушки, – говорит Джозеф. – Одна из них работала у… у моего брата, в его кабинете, где он держал сейф с деньгами, изъятыми у заключенных. – Он потирает виски. – Мы все так поступали, понимаешь. Брали вещи. Украшения или деньги, даже бриллианты. Некоторые офицеры разбогатели, работая в лагерях. Я слушал новости; я знал, что Рейху скоро конец. И я придумал план. Наберу денег, сколько смогу, и обменяю их на золото, пока они не обесценились. – Джозеф пожимает плечами и смотрит на меня. – Узнать шифр от сейфа было нетрудно. Все-таки я был шутцхафтлагерфюрер СС. Выше меня только комендант, и когда я просил о чем-то, вопрос состоял не в том, получу ли я желаемое, а в том, с какой скоростью это произойдет. Так вот однажды, зная, что брата не будет в кабинете, я залез в сейф, чтобы взять что смогу. Девушка, секретарша, увидела меня. Она, пока брата не было, привела с собой подругу, которая работала в другом месте, чтобы та погрелась, наверное. Я не мог допустить, чтобы эта девушка сказала брату, что она видела. И я застрелил ее.

Я замечаю, что перестала дышать.

– Вы застрелили девушку, которая была секретаршей?

– Хотел застрелить. Но я получил ранение, да, на фронте, в правую руку. И плохо справлялся с оружием. Девушки шевелились, они от страха хватались друг за друга. Так что пуля попала в другую.

– Вы убили ее.

– Да. – Он кивает. – Я бы и вторую убил, но тут появился мой брат. Когда он увидел меня с пистолетом в одной руке и деньгами в другой, что мне оставалось? Я сказал, что поймал девушек за воровством, мол, они крали у него, у Рейха. – Джозеф прикрывает глаза одной рукой; кадык у него ходит ходуном, голос звучит сдавленно. – Мой родной брат не поверил мне. Родной брат донес на меня.

– Донес на вас?

– Сообщил в дисциплинарный комитет лагеря. Не о воровстве, а о необоснованном убийстве заключенной. Это была пустая формальность – собрание, на котором мне напомнили о моих обязанностях. Но ты понимаешь, верно? Из-за моего поступка брат предал меня.

Я не могу понять, какая часть истории в извращенном мозгу Джозефа делает это происшествие худшим из всего, что он совершил, – убийство Дарьи или разрушение отношений с братом? Спрашивать мне боязно. Еще страшнее – услышать ответ.

– А что случилось с вашим братом?

– После этого я с ним больше не разговаривал. Слышал, что он давно умер. – Джозеф беззвучно плачет, его руки, лежащие на столе, дрожат. – Пожалуйста, – молит он. – Прости меня.

– Что от этого изменится? Убитую вами девушку к жизни не вернуть. И вашего разрыва с братом это не исправит.

– Нет. Но это будет означать, что хотя бы один человек поверил: я хотел бы, чтобы ничего этого не было.

– Я подумаю. – Таков мой ответ.

Сев в машину, я врубаю кондиционер. В конце квартала сворачиваю направо, в тупик, и останавливаюсь у тротуара. Лео подъезжает ко мне в фургоне и так резко сворачивает к поребрику, что машина заскакивает на него. Сам он вылезает из кабины, вытаскивает меня наружу и кружит вокруг себя.

– Ты спра-ви-лась, – произносит Лео, отмечая каждый слог поцелуем. – Черт возьми, Сейдж! Я не смог бы сделать лучше.

– Ты меня нанимаешь? – спрашиваю я, расслабляясь впервые за последние два часа.

– Зависит от того, на какую должность ты претендуешь. – Лео хмурится. – Ой! Что-то я разговорился… Иди сюда. – Он открывает заднюю дверцу фургона и отматывает запись назад, чтобы я услышала свой голос и голос Джозефа.

Вы убили ее.

Да, и вторую тоже убил бы.

– Значит, дело сделано. – Мой голос звучит глухо, в нем нет ни капли ликования, как у Лео. – Его депортируют?

– Остался еще один шаг. Я уже позвонил Джиневре, своему историку, вечером она будет здесь. Теперь, когда у нас есть запись признания Джозефа, посмотрим, не захочет ли он сотрудничать со следствием и не поговорит ли с нами добровольно. Мы появляемся без предупреждения – обычно, чтобы проверить, есть ли у подозреваемого алиби, но это явно не тот случай. Таким образом мы по возможности получаем дополнительную информацию, чтобы дело не развалилось. Потом мы с Джиневрой вернемся в Вашингтон.

– В Вашингтон? – эхом отзываюсь я.

– Мне нужно написать прокурорский меморандум, чтобы заместитель помощника генерального прокурора одобрил его, начал судебное разбирательство и выпустил пресс-релиз. А потом, обещаю тебе, Джозеф Вебер умрет, – говорит Лео. – Жалким образом, в тюрьме.

Историк Джиневра прилетает в Бостон, а не в Манчестер, потому что другого рейса не нашлось. Это означает, что Лео придется пять часов рулить, чтобы забрать ее из аэропорта, но он не против. За время поездки он введет ее в курс дела, изложит детали, которые она упустила.

Я стою за спиной у Лео, наблюдая, как он завязывает галстук перед зеркалом в ванной.

– Потом, – говорит он, – я высажу ее у гостиницы. Кровати там, насколько я мог судить, удобные.

– Сам тоже там останешься?

Пауза.

– Ты этого хочешь?

Наше отражение в зеркале напоминает современную версию картины Гранта Вуда «Американская готика».

– Вдруг ты скрываешь меня от своей исторички.

Лео обнимает меня:

– Я хочу, чтобы она знала о тебе все. От того, какой ты превосходный двойной агент, до того, как раскачиваешься в душе, напевая Джона Мелленкампа, и перевираешь все слова.

– Ничего я не перевираю…

– Там нет слов «Не нужны мне куклы Барби», уж ты мне поверь. Кроме того, Джиневра в любом случае познакомится с тобой, когда мы пойдем куда-нибудь после работы в Вашингтоне.

Я не сразу понимаю, о чем он.

– Но я не живу в Вашингтоне.

– Вообще-то, у нас там тоже есть пекарни, – робко говорит Лео.

– Просто… это как-то неправильно, Лео.

– Ты сомневаешься? – Он замирает. – Я вполне серьезен. На сто сорок процентов. Я это знаю. Но я только что нашел тебя, Сейдж. И не хочу потерять. Разве это плохо – знать, чего ты хочешь, и держаться за это. Когда-нибудь через много лет мы будем вслух читать пресс-релиз о Райнере Хартманне своим детям и говорить, что мама и папа влюбились друг в друга из-за этого военного преступника. – Он смотрит мне в лицо и морщится. – Все еще не решилась?

– Я говорила не о переезде. Хотя это вопрос дискуссионный…

– Скажу тебе вот что. Если ты сможешь найти для меня работу в Министерстве юстиции здесь, я перееду…

– А о Джозефе, – гну свое я. – Это просто как-то… неправильно.

Лео берет меня за руку, выводит из ванной, сажает на край кровати.

– Тебе это труднее, чем мне. Ты знала его другим, прежде чем обнаружилось, что он – Райнер Хартманн. Но ведь ты сама этого хотела, верно?

Я закрываю глаза:

– Уже не помню.

– Тогда позволь помочь тебе. Если Райнера Хартманна депортируют или даже экстрадируют, это станет новостью. Большой новостью. Об этом услышат не только в нашей стране, но и во всем мире. Мне приятно думать, что, может быть, в следующий раз, когда кто-нибудь соберется пойти на преступление против человечности, будь это даже солдат, которому отдали приказ, он вспомнит репортаж в новостях о нацисте, которого поймали, когда ему было уже девяносто пять лет. Может быть, тогда он поймет, что, если выполнит приказ, правительство Соединенных Штатов или кто-то другой будет охотиться за ним до конца его жизни, не важно, как далеко он убежит и где скроется. И может быть, он подумает: «Мне придется вечно оглядываться через плечо, как Райнеру Хартманну». И откажется выполнять преступный приказ.

– Неужели ничего не значит то, что Джозеф жалеет о содеянном?

Лео смотрит на меня и говорит:

– Значение имеет то, что он сделал.

Приехав в святилище, я нахожу Мэри в гроте. Я вся взмокла от пота; воздух такой сырой, что влага из него как будто конденсируется на коже. И меня трясет от нервов так, словно весь гемоглобин в моей крови заменен кофеином.

Мне нужно многое сделать до возвращения Лео.

– Слава богу, ты здесь, – говорю я, едва ступив на верхнюю ступеньку Святой лестницы.

– Это дорогого стоит в устах атеистки, – говорит Мэри. Ее силуэт подчеркивает свет заходящего солнца, от которого у художника закружилась бы голова: пальцы в перчатках отливают сиреневым, розовым и синим цветом, как листочки шалфея, который она пропалывает. – Я пыталась тебе дозвониться – узнать, как дела, с бабушкой и всем прочим, но ты теперь не отвечаешь на сообщения.

– Да, я их получала. Просто была очень занята…

– С этим парнем.

– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я.

– Милая моя, любой, у кого есть хоть пара извилин в голове, побывав на похоронах и поминках, не мог этого не заметить. У меня есть к тебе только один вопрос о нем. – Мэри поднимает глаза. – Он женат?

– Нет.

– Тогда он мне уже нравится. – Она стягивает с рук садовые перчатки и кладет их на край ведра, куда бросает сорняки для компоста. – Так, где же пожар?

– Мне нужно поговорить со священником, – объясняю я, – а ты оказалась рядом.

– Не уверена, должно это мне льстить или лучше найти себе нового парикмахера.

– Я об исповеди…

– Это таинство, – отвечает Мэри. – Даже если бы я могла дать тебе отпущение грехов, ты не католичка. Ты не можешь просто войти в исповедальню, выйти и начать с чистого листа.

– Речь не обо мне. Меня попросили дать прощение. Но грех самый что ни на есть ужасный.

– Смертный грех.

Я киваю:

– Я спрашиваю не о том, в чем состоит исповедь для того, кто кается. Мне нужно знать, как это делает священник: выслушивает признания, которые едва можно вынести, а потом отпускает грехи.

Мэри садится рядом со мной на тиковую скамью. Солнце уже опустилось так низко, что на холме, где располагается святилище, все блистает золотом. От одного взгляда на эту красоту у меня становится легче на сердце. Если в мире и есть зло, то в противовес ему существуют и такие моменты.

– Знаешь, Сейдж, Иисус не учил нас прощать всех. Он говорил: подставь другую щеку, но только, если ударили тебя. Даже в молитве «Отче наш» говорится: «И прости нам грехи наши, как мы прощаем тех, кто согрешил против нас». Не других. Иисус призывал нас прощать обиды, нанесенные нам лично, а не кому-то другому. Но большинство христиан ошибочно полагают, что быть хорошим христианином – значит прощать все грехи и всех грешников.

– А что, если опосредованно совершенное зло имеет отношение к тебе? Или к кому-то, кто тебе очень близок?

Мэри складывает руки на груди:

– Помню, я рассказывала тебе, как покинула монастырь, но говорила ли я, как вступила в него? Моя мать одна растила троих детей, потому что отец ушел от нас. Я была старшая, мне было тринадцать. И я так злилась, что порой просыпалась среди ночи с привкусом жести во рту. У нас не хватало денег на продукты, не было телевизора, по вечерам мы сидели без света. Мебель из дома вывезли в уплату долгов. Мои братья носили брюки, не закрывавшие лодыжек, потому что нам не на что было купить новую школьную форму. А мой отец в это время отдыхал со своей подружкой во Франции. Так вот, однажды я пошла к нашему священнику и спросила, что мне делать, чтобы не испытывать такой злости? Я ожидала, что он скажет: «Найди работу» или «Опиши свои чувства на бумаге». Вместо этого он посоветовал мне простить отца. Я уставилась на него, уверенная, что он спятил, и сказала: «Я не могу. Если прощу, его поступок будет казаться не таким ужасным». – Я изучаю профиль Мэри, а она продолжает говорить: – Священник сказал: «Он поступил плохо. И не заслуживает твоей любви. Но он заслуживает твоего прощения, потому что в противном случае злоба будет расти, как сорняк, в твоем сердце, пока не заполнит его целиком. Копя в себе эту ненависть, страдаешь только ты». Мне было тринадцать, и я мало что знала о мире, но поняла: если в религии заключено столько мудрости, я хочу быть причастна к ней.

Мэри поворачивается ко мне:

– Я не знаю, что сделал тебе этот человек, и не уверена, что хочу знать. Но, прощая, ты делаешь это не для кого-то другого, а для себя. Скажи себе: «Кто ты такой, чтобы иметь власть надо мной». Скажи: «Ты не сможешь удержать меня в прошлом. Я достойна будущего».

Я вспоминаю бабушку. Она молчала все эти годы, преследуя ту же цель.

Хорошо это или плохо, но Джозеф Вебер стал частью моей жизни, истории моей семьи. И единственный способ удалить его оттуда – это сделать то, о чем он просит, простить ему совершенные злодеяния?

– Мои слова помогли? – спрашивает Мэри.

– Да. Как ни странно.

Она похлопывает меня по плечу:

– Пойдем со мной вниз. Я знаю одно местечко, где тебе приготовят чашку отличного кофе.

– Пожалуй, я посижу здесь немного. Полюбуюсь закатом.

Мэри смотрит в небо:

– Не стану тебе мешать.

Она начинает спускаться по лестнице, а я провожаю ее взглядом, пока не теряю из виду. Наступают сумерки, очертания моих рук становятся размытыми, весь мир как будто растворяется в сумраке.

Я беру в руки перчатки Мэри, висящие на краю ведра, словно увядшие лилии. Перегибаюсь через перила садика Моне и срываю несколько стеблей аконита. На бледной ладони перчатки его сине-черные лепестки выглядят как стигматы – и это навевает печаль, которую ничем не объяснить, как ни старайся.