Текст книги "Рассказчица"

Автор книги: Джоди Линн Пиколт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 29 страниц)

Среди них оказались пятьдесят матерей, которые прибыли к нам только недавно.

Что-то подсказывало мне: если бы герр Фассбиндер мог взять на свою маленькую фабрику все эти десять тысяч человек, он сделал бы это.

В первую неделю января люди, попавшие в списки, получили повестки – свадебные приглашения, так мы их называли, иронизируя. Да уж, это была вечеринка, на которой никто не хотел оказаться. Каждый день людей тысячами увозили из гетто на поездах. К этому моменту были наконец доставлены нитки, и наши новые работницы взялись вышивать эмблемы с таким энтузиазмом, будто они рождены для этого занятия.

Как-то раз вечером, когда я накрывала свою пишущую машинку пыльным чехлом, герр Фассбиндер спросил, все ли в порядке у меня дома? Впервые он поинтересовался моей жизнью за пределами этих стен. Я испуганно ответила:

– Все хорошо.

– Никто не попал в списки? – прямо спросил герр Фассбиндер.

Тут я поняла, что он знает обо мне гораздо больше, чем я о нем. Ведь в списки попали также родственники цыган, безработных и преступников, вроде Рубина.

Сделка, которую моя сестра заключила с председателем, была основательной. Бася не знала, где ее муж и жив ли он, но ее не рекомендовали к депортации из-за его проступка.

Герр Фассбиндер щелкнул выключателем. Мне был виден только его профиль в лунном свете, лившемся сквозь маленькое окошко в наш кабинет.

– Вы знаете, куда их увозят? – выпалила я, в темноте вдруг набравшись храбрости.

– Работать на польских фермах, – ответил он.

Мы молча посмотрели в глаза друг другу. Так нам сказали про Рубина много месяцев назад. По выражению моего лица герр Фассбиндер наверняка понял, что я ему не верю.

– Эта война… – Он тяжело вздохнул. – От нее нет спасения.

– Вы сказали бы то же человеку с документами? – прошептала я. – С христианскими?

Не знаю, что заставило меня открыть ему, немцу, мой самый большой секрет, о котором я не говорила даже родителям. Но что-то в этом человеке, в тех усилиях, которые он предпринял для защиты детей, даже не своих собственных, вызвало у меня мысль, что ему можно доверять.

– Если у кого-то есть христианские документы, – сказал он после долгой паузы, – я бы посоветовал этому человеку ехать в Россию и оставаться там, пока не кончится война.

В тот вечер, выйдя с работы, я расплакалась. Не потому, что знала: герр Фассбиндер прав, но я никогда не пойду на такой шаг, ведь это означает, что я брошу своих родных. Причина была в другом: когда мы закрывали свой рабочий кабинет на фабрике, в темноте, и никто не мог нас увидеть, герр Фассбиндер придержал для меня дверь, как будто я обычная молодая женщина, а не презренная еврейка.

Хотя все мы поверили, что составленные в январе списки будут единственным ужасающим моментом в истории войны и речи председателя напоминали нам и немцам, какой незаменимой рабочей силой мы являемся, прошло всего две недели, и немцы потребовали новых депортаций. Теперь слухи распространялись по фабрикам с быстротой пожара, почти парализуя производство, потому что никто не получал никаких известий от тех, кто покинул гетто. Верилось с трудом, что человек, которого куда-то увезли, не попытается послать весточку родным.

– Я слышала, – сказала Дарья однажды утром, когда мы ждали у одной из кухонь свою порцию еды, – что их убивают.

Моя мать слишком уставала в те дни, чтобы часами простаивать в огромных очередях. Иногда казалось, мы тратим больше времени на получение продуктов, чем на их съедание. Отец еще был в пекарне, а Бася забирала малыша из яслей, их официально распустили, но они подпольно продолжали существовать на многих фабриках, включая текстильную, где работала Бася. Поэтому получать наши продукты и приносить их домой должна была я. По крайней мере, со мной была Дарья, и время ожидания тянулось не так медленно.

– Как они могут убивать по тысяче человек в день? – насмешливо спросила я. – И зачем им это, если мы работаем на них бесплатно?

Дарья склонилась ко мне и прошептала:

– Газовые камеры.

Я выкатила глаза:

– Кажется, это я писала фантастику.

Однако, хотя я и посчитала слова Дарьи дикими выдумками, в них звучал отголосок правды. Например, теперь чиновники искали тех, кто добровольно согласится сесть в транспорт, увозящий людей из гетто, и взамен предлагали им еду. Одновременно с этим наш пищевой рацион был урезан, словно бы для того, чтобы убедить колеблющихся решиться. В конце концов, если принять слова Румковского за правду и расценить как возможность выбраться из этой адской дыры, заодно набив себе желудок, кто отказался бы от такого предложения?

Но при этом было введено новое правило, согласно которому укрывательство людей, попавших в списки на депортацию, считалось преступлением. Или возьмем, к примеру, случай с рабби Вайсом, которому поручили отобрать триста человек из своей общины для отправки из гетто на ближайшем транспорте. Он отказался назвать хотя бы одно имя. Когда солдаты пришли арестовать его, то нашли раввина и его жену мертвыми. Они лежали на постели, крепко взявшись за руки. Мама сказала: «Это благословение, что они ушли вместе». Я не могла поверить: неужели она считает меня такой наивной и думает, что я поведусь на эти сказки?

К концу марта 1942 года в гетто не осталось ни одного человека, который не столкнулся бы с депортацией кого-то из родных или знакомых. В моем списке числились: кузина Ривка, тетка Дарьи, отец и мать Рубина, доктор, лечивший меня когда-то. Настало время Песаха, а с ним и пора бедствий, но никаким количеством ягнячьей крови было не спасти дом от трагедии. Казалось, искупление давала только человеческая кровь.

Родители пытались защитить меня, выдавая урезанную информацию об Aussiedlungin[47]47
   Переселение (нем.).


[Закрыть]. «Будь человеком, Минка, – говорила мне мать, – не важно, в какой мы оказались ситуации. Проявляй доброту к другим людям, прежде чем заботиться о себе. Пусть любой, кто окажется рядом с тобой, почувствует, что он тебе небезразличен». Отец велел мне спать в ботинках.

Несколько часов простояв в очереди, я наконец получила наши жалкие пайки, на которых мы должны продержаться следующие две недели. Ноги у меня заледенели, а ресницы слипались. Дарья дула на свои варежки, чтобы согреть руки.

– По крайней мере, сейчас не лето, – сказала она. – Есть шанс, что молоко еще не прокисло.

Я дошла с ней до поворота к ее дому и спросила:

– Что будем делать завтра?

– О, я не знаю, – ответила Дарья. – Может, пройдемся по магазинам?

– Только если остановимся где-нибудь перекусить.

Дарья усмехнулась:

– Ох, Минка, честное слово, ты когда-нибудь перестаешь думать о еде?

Я рассмеялась и свернула за угол. Одна я пошла быстрее, отводя взгляд от солдат и даже знакомых местных жителей. Трудно было смотреть на людей в те дни. Они казались такими опустошенными, иногда я боялась, что могу провалиться в эти пустые глазницы и мне будет оттуда не выбраться.

Дойдя до дома, я поднялась на крыльцо без деревянных ступенек – семья Дарьи еще в декабре разобрала ее на дрова – и тут же заметила, что внутри никого нет. По крайней мере, свет не горел и никаких звуков не было слышно, полная безжизненность.

– Есть кто-нибудь? – крикнула я, войдя и положив холщовый мешок с продуктами на кухонный стол.

Отец сидел на стуле, подперев голову руками. Из длинного пореза на его лбу текла кровь, просачиваясь между пальцами.

– Папа?! – вскрикнула я, подбежала к нему и отняла его руки от головы, чтобы увидеть рану. – Что случилось?

Он посмотрел на меня рассеянным взглядом:

– Они забрали ее… – Голос его оборвался. – Они забрали твою мать.

Оказалось, что вовсе не обязательно попадать в список, чтобы восполнить собой квоту на депортацию. Или, может быть, мама получила «свадебное приглашение» и решила не говорить нам, чтобы мы не беспокоились. Мы не знали всего, только то, что отец вернулся из синагоги и застал в гостиной эсэсовцев, которые орали на мать и моего дядю. К счастью, Бася взяла Мейера подышать свежим воздухом, и ее не было дома. Мать бросилась к отцу, но его ударили прикладом винтовки и он потерял сознание, а когда очнулся, ее уже не было.

Он рассказал мне все это, пока я промывала и перевязывала его рану. Потом усадил меня на стул и опустился рядом со мной на колени. Я чувствовала, что он расшнуровывает мой ботинок. Левый. Отец снял его и стукнул каблуком по полу, каблук отскочил, папа раскрыл его и вынул из потайного отделения стопку золотых монет.

– У тебя останутся те, что в другом каблуке, – сказал он, словно убеждал себя самого, что поступает правильно.

Затем папа собрал мой ботинок, взял меня за руку и вывел на улицу. Много часов мы бродили по улицам, пытаясь выведать у прохожих, не знают ли они, куда подевались те, кто попал в облаву. Люди в страхе шарахались от нас, как будто несчастье заразно. Солнце опускалось все ниже и ниже, пока наконец не завалилось яичным желтком за крыши.

– Папа, скоро комендантский час.

Но он, казалось, не слышал меня. Мне стало страшно; я подумала, что отец ищет смерти. Если он не сумеет найти мать, то не захочет больше жить. Прошло совсем немного времени, и мы наткнулись на эсэсовский патруль. Один из солдат указал на моего отца и заорал:

– Убирайтесь с улицы!

Отец, не останавливаясь, шел к нему, протягивая вперед руку с монетами. Эсэсовец наставил на него винтовку.

Я заслонила собой отца и воскликнула с мольбой:

– Прошу вас, не стреляйте! Он плохо соображает.

Второй солдат выступил вперед и, положив руку на оружие своего товарища, опустил ствол вниз. Я снова начала дышать.

– Was ist los?[48]48
   В чем дело? (нем.)


[Закрыть] – спросил он.

Отец посмотрел на меня с таким скорбным выражением, что глядеть в его глаза было больно.

– Спроси их, куда они отвели ее?

Я так и сделала. Объяснила, что мою мать и дядю забрали из дома солдаты и мы пытаемся найти своих родных. Потом отец заговорил на универсальном языке – вложил золотые монеты в руку солдата, одетую в перчатку.

В свете уличного фонаря ответ немца смотрелся выразительно. Слова его заняли все пространство между нами.

– Verschwenden Sie nicht Ihr Geld, – сказал он, бросил монеты на землю и мотнул головой в сторону дома, снова напоминая нам, что мы нарушаем комендантский час.

– Мое золото такое же, как у всех! – зло крикнул вслед уходившим солдатам отец. – Мы найдем других, Минка, – пообещал он. – Должен найтись в гетто служивый, который не откажется от денег за информацию.

Я присела и стала собирать монеты, блестевшие на мостовой.

– Да, папа, – сказала я, понимая, что сама в это не верю, слова солдата были мне вполне понятны.

Не трать зря свои деньги.

На следующий день после исчезновения матери я пошла на работу. Пропали и несколько девушек с нашей фабрики; остальные шили и плакали. Я села за пишущую машинку, попыталась погрузиться в заполнение бланков заявок, но ничего не получалось. Сбившись в пятый раз подряд, я стукнула по клавиатуре кулаком, так что все молоточки одновременно взлетели вверх, и на бумаге пропечаталась строчка какой-то белиберды, как будто весь мир сошел с ума.

Герр Фассбиндер вышел из своего кабинета и увидел, что я плачу.

– Ты расстраиваешь других девушек, – сказал он, и тогда я заметила, что некоторые из них смотрят на меня сквозь стекло, отделявшее мой стол от цеха. – Иди сюда.

Я прошла в его кабинет и села за стол, где обычно писала под диктовку.

Герр Фассбиндер не стал притворяться, что не знает о вчерашних Aussiedlung. И он не убеждал меня не лить слез, а вместо этого протянул свой носовой платок.

– Сегодня будешь работать здесь, – сказал герр Фассбиндер и оставил меня, закрыв за собой дверь.

Пять дней я была ни жива ни мертва на работе и как призрак бродила по дому, молча прибирала за отцом, который ничего не ел и не разговаривал. Бася кормила его бульоном с ложки, как Мейера. Я не представляла, как он справляется с работой в пекарне, наверное, его товарищи брали на себя то, чего он не мог сделать сам. И решить, что хуже – потерять мать в одно мгновение или терять отца постепенно, я тоже не могла.

Однажды вечером, возвращаясь домой с фабрики, я почувствовала за спиной чью-то тень, дышащую мне в затылок, как дракон, но, оборачиваясь, видела только оборванных соседей, которые спешили по домам, чтобы поскорее запереть за собой дверь и не пустить горе на порог. И все же меня не покидало ощущение, что за мной кто-то идет. Страх во мне рос, удваивался, учетверялся, заполнял весь мозг, разбухал, как дрожжевое тесто, если дать ему время. Сердце у меня бешено колотилось, когда я влетела в дом. После исчезновения матери, кузины и дяди дом вызывал какое-то скверное ощущение, будто мы в нем захватчики, а не гости.

– Бася! – крикнула я с порога. – Папа! – Но напрасно я голосила, в доме никого не было.

Размотав шарф и расстегнув пальто, я не сняла ни того ни другого, потому что было холодно. Потом я на всякий случай сунула за обшлаг рукава ножик. И вдруг услышала, как в соседней комнате что-то разбилось.

Звук доносился из единственной спальни, принадлежавшей моим кузинам, когда мы сюда приехали. Я прокралась по коридору, стараясь двигаться тихо, насколько это позволяли тяжелые ботинки, и заглянула в дверной проем. Одно из стекол в окне было разбито. Я огляделась, пытаясь определить, не бросил ли кто камень, но на полу валялись лишь осколки стекла. Встав на колени, я начала осторожно собирать их в подол юбки.

Нет, я не вообразила ее, эту тень, которую примечала краем глаза на улице.

Вскочив на ноги, так что стекла высыпались обратно на пол, я рванула на себя распахнутую дверь спальни и увидела спрятавшегося за ней высокого худого парнишку, который, видимо, и разбил окно, чтобы забраться к нам в дом. Выхватив из-за обшлага ножик, я нацелила его на вора, не давая тому шевельнуться.

– У нас ничего нет для тебя! – крикнула я. – Ни еды. Ни денег. Уходи!

Парнишка испуганно уставился на меня. Одежда на нем была рваная и грязная, но в отличие от всех вокруг, исхудавших от голода, под рубашкой у него просматривались рельефные мышцы. Он шагнул вперед.

– Не двигайся, или я убью тебя! – заорала я и в тот миг сама верила, что способна на это.

– Я знаю, что случилось с твоей матерью, – сказал он.

Я, придумавшая роман об упыре – ожившем мертвеце, который влюбился в обычную девушку, не могла поверить в историю, рассказанную этим пареньком. Его звали Герш, и он был с моей матерью в товарном поезде, который уехал из гетто. Их отвезли за сорок четыре мили от Лодзи, в Коло. Потом всех пересадили в другой состав, который отправился по узкоколейке в Поверце. Добрались они туда уже к вечеру и провели ночь в нескольких километрах от деревни, на заброшенной мельнице.

Там Герш и встретился с моей матерью. Она сказала, что у нее есть дочь примерно такого же возраста, как он, и она беспокоится о ней. Она надеялась, что появится какой-нибудь способ передать весть о себе в гетто, и спросила Герша, остались ли и у него там родные.

– Она была похожа на мою мать, – сказал Герш. – Мои родители оба попали во вторую облаву. Я думал, может быть, нас отвезут в то же место на работы и я снова увижу их.

Теперь мы сидели за столом с Басей и отцом, который жадно ловил каждое слово Герша. Ведь, в конце концов, если он здесь, разве это не означает, что моя мать тоже может скоро объявиться?

– Продолжай, – торопил парнишку отец.

Герш почесал болячку на руке. Губы у него дрожали.

– Утром солдаты разделили нас на маленькие группы. Ваша мать попала в ту, которую посадили в фургон, а я – в другую, где были десять молодых мужчин, высоких и сильных. Нас отвезли к большому каменному зданию и завели в подвал. Все стены там были исписаны именами, и одна фраза на идише: «Кто сюда войдет, живым не выйдет». Еще там было окно, заколоченное досками. – Герш громко сглотнул. – Но сквозь него было слышно. Подъехал еще один грузовик, и какой-то немец сказал привезенным людям, что их отправят на запад, на работы. Только сперва им нужно принять душ и переодеться в чистую одежду, которую продезинфицировали. Люди в грузовике начали хлопать в ладоши, а потом, немного погодя, мы услышали, как мимо окна нашего подвала шаркают босые ноги.

– Значит, с ней все в порядке, – выдохнул отец.

Герш опустил глаза:

– На следующее утро меня забрали на работу в лес с остальными, кто провел ночь в подвале. Уходя, я заметил у дома большой фургон. Задняя дверь была открыта, и к кузову приставлен трап, чтобы забираться внутрь. На полу лежала деревянная решетка, как в общественных банях, – продолжил Герш. – Но мы не полезли в фургон, а вместо этого поехали в грузовике с брезентовыми бортами. С нами отправились человек тридцать эсэсовцев. Там была вырыта огромная яма. Мне дали лопату и приказали делать ее еще больше. В восемь утра подъехал фургон. Он был похож на тот, что я видел в усадьбе. Несколько немцев открыли двери и быстро отбежали от него, а изнутри повалил серый дым. Прошло минут пять, и солдаты приказали троим из нас залезть внутрь. Я был одним из них. – Герш втянул в себя воздух, как через соломинку. – Люди внутри, они умерли от газа. Некоторые держались друг за друга. Они все были в одном нижнем белье. И кожа у них была теплая. Некоторые еще шевелились, таких пристреливал один из эсэсовцев. Тела вытаскивали наружу и обыскивали, нет ли при них золота, драгоценностей или денег. Потом сбрасывали в яму, а полотенца и мыло, которые им дали для душа, собирали, чтобы отвезти обратно для следующей партии.

Я смотрела на Герша, разинув рот. Это какая-то бессмыслица. Зачем пускаться на такие сложности, чтобы убивать людей – людей, которые производили вещи, необходимые для ведения войны? А потом я стала мысленно рассуждать: Герш здесь, а моя мать – нет; Герш видел тела, которые выгружали из фургонов.

– Ты врешь! – выпалила я.

– Лучше бы так и было, – прошептал он. – Ваша мать, она была в третьем фургоне в тот день.

Отец опустил голову на стол и заплакал.

– Шестерых парней, которых забрали в лес, убили, потому что они работали недостаточно быстро. Меня – нет, но жить мне не хотелось. Я собирался повеситься в подвале той же ночью. Потом я вспомнил, что, хотя у меня не осталось родных, у вашей матери они еще есть. И подумал, может быть, мне удастся вас отыскать. На следующий день во время поездки в лес я попросил сигарету. Эсэсовец дал мне одну, и вдруг все в грузовике стали просить у него закурить. Солдат отвлекся, а я вынул из кармана ручку, проделал дырку в брезенте, разорвал его и выпрыгнул из грузовика. Солдаты начали стрелять, но не попали в меня. Я бежал через лес, пока не нашел какой-то сарай, где спрятался под сеном. Просидел там два дня, а потом улизнул и вернулся сюда.

Я слушала Герша, хотя мне хотелось сказать ему, что он дурак, зачем снова лезть в гетто, когда все мы хотели выбраться отсюда. Но если выезд из гетто означал смерть в фургоне, полном газа, может, Герш не так уж и глуп. Я не могла до конца поверить его словам, но отец сразу закрыл тканью единственное в доме зеркало, сел на пол и разорвал на себе рубашку. Мы с Басей последовали его примеру и стали оплакивать мать так, как велит нам наша религия.

В ту ночь, услышав плач отца, я села на край матраса, на котором раньше спали они с матерью. У нас, теснившихся в этой квартирке, теперь места было больше, чем нам нужно.

– Минка… – произнес отец так тихо, что, может быть, я это придумала. – На моих похоронах, проверь… проверь… – Он умолк, не в силах сказать то, что хотел.

За ночь волосы у него поседели. Если бы я не видела этого своими глазами, то никогда не поверила бы, что такое возможно.

Вероятно, понять это сложнее всего: как ужас может стать обыденностью. Раньше я пыталась представить, как можно смотреть на упыря, высасывающего кровь из тела только что убитого человека, и не отворачиваться от этого жуткого зрелища. Теперь я знала на собственном опыте: когда у тебя на глазах старую женщину убивают выстрелом в голову, можно вздыхать оттого, что ее кровь брызнула тебе на пальто. Можно услышать звуки перестрелки и глазом не моргнуть. Можно не ждать самого худшего, потому что оно уже произошло.

Мне так казалось.

Первого сентября военные грузовики подъехали к лазаретам в гетто, и эсэсовские солдаты вытащили пациентов на улицу. Дарья сказала, что у детской больницы люди видели, как младенцев выбрасывали в окна. Думаю, именно тогда я убедилась, что Герш, скорее всего, не лгал. Этих мужчин и женщин, которые ковыляли по улице в больничных рубахах, – кое-кто из них от старости или слабости не мог самостоятельно держаться на ногах, – вряд ли отправят на работы куда бы то ни было. На следующий день председатель Румковский выступил с речью. Я вместе с сестрой стояла на площади, мы передавали Мейера друг другу с рук на руки. Он снова кашлял и был беспокойным. Отец, превратившийся в тень себя прежнего, остался дома. Он теперь с трудом заставлял себя добрести до пекарни, а оттуда сразу возвращался домой и больше никуда не ходил. В каком-то смысле мой маленький племянник мог лучше позаботиться о себе, чем отец.

Голос председателя Румковского трещал в громкоговорителях, расставленных по углам площади.

– Тяжелый удар постиг гетто. От нас требуют отдать лучшее, что у нас есть, – детей и стариков. Мне не довелось иметь собственных детей, и потому я посвятил лучшие свои годы детям. Я жил и дышал вместе с детьми. Я и вообразить не мог, что собственными руками буду возлагать на алтарь жертвы. В старости я вынужден простирать руки и молить… Братья и сестры, отдайте их мне! Отцы и матери, отдайте мне ваших детей.

В окружавшей нас толпе раздалось аханье, послышались крики.

Мейер в тот момент сидел у меня на руках, я крепко прижала его к себе, но Бася вырвала у меня сына и уткнулась лицом в его волосы. Рыжие, как у Рубина.

Председатель продолжал вещать о необходимости депортировать двадцать тысяч человек, а больные и старики составляют всего тринадцать тысяч. Рядом со мной кто-то крикнул:

– Мы все пойдем!

Другая женщина выдала свое предложение: родители, у которых один ребенок, не должны его потерять, пусть детей отдают те, у кого есть лишние.

– Нет, – прошептала Бася с глазами, полными слез. – Я его не отдам.

Она так крепко обняла Мейера, что малыш заплакал. Теперь председатель говорил, что это единственный способ умиротворить немцев. Что он понимает, как ужасна его просьба. Что он убедил немцев забирать только детей моложе десяти лет, так как они не поймут, что с ними происходит.

Бася согнулась пополам, и ее вырвало. Она протиснулась сквозь толпу, подальше от трибуны председателя, продолжая прижимать к себе Мейера.

– Я понимаю, что значит оторвать часть от тела, – говорил Румковский, пытаясь оправдать свое черное дело.

Я тоже понимала.

Это означает – истечь кровью.

В конце рабочего дня герр Фассбиндер не позволил нам уйти с фабрики даже для того, чтобы сообщить родителям, что мы задержимся допоздна. Начальникам, требовавшим объяснений, он сказал, что у него срочные заказы и ему нужны мы все для работы ночью. Он забаррикадировал двери и встал рядом с пистолетом, которого я никогда у него не видела. Думаю, если бы какой-нибудь солдат пришел забрать работавших у него малышек, он стал бы палить по своим соотечественникам. Он защищал нас. Комендантский час ввели для того, чтобы все сидели по домам, пока эсэсовцы и полиция обыскивают дом за домом, отбирая детей для депортации.

Когда мы услышали выстрелы и крики, герр Фассбиндер приказал всем сидеть тихо. Молодые матери, находившиеся на грани истерики, качали на руках своих малышей. Герр Фассбиндер раздал всем детям леденцы и позволил играть с пустыми катушками, из которых они строили домики, как из кубиков.

К утру я впала в отчаяние. Я не могла не думать о Басе и Мейере. Кто защитит их, когда мой отец превратился в пустую оболочку?

– Герр Фассбиндер, – взмолилась я, – пожалуйста, позвольте мне пойти домой. Мне восемнадцать. Меня уже не примут за ребенка.

– Ты – meine Kleine, – ответил он.

Тогда я совершила нечто невероятно смелое. Я прикоснулась к его руке. Хотя герр Фассбиндер всегда был очень добр ко мне, я никогда не позволяла себе считать, будто мы с ним ровня.

– Если я вернусь домой завтра или послезавтра и обнаружу, что у меня забрали кого-то еще, пока меня не было, то просто не смогу жить дальше.

Герр Фассбиндер посмотрел на меня долгим взглядом, а потом отвел к двери. Выйдя вместе со мной на улицу, он махнул рукой молодому немецкому полицейскому и сказал:

– Эта девушка должна благополучно добраться до дома. Это крайне важно, и я буду считать вас ответственным, если с ней что-нибудь случится. Вы поняли?

Полицейский был ненамного старше меня. Он кивнул, напуганный обещанием возмездия со стороны герра Фассбиндера. Парень быстро пошел со мной к моему дому и остановился, когда мы добрались до разобранных ступеней, ведущих к крыльцу.

Я поблагодарила своего провожатого по-немецки и заскочила в дом. Свет не горел, но я знала: эсэсовцев это не остановит, они все равно придут искать Мейера. Отец поднялся на ноги, как только услышал, что я вошла, обнял меня, погладил по волосам:

– Минуся, я уж думал, что ты пропала.

– Где Бася? – спросила я, и он отвел меня в кладовку – ту, где моя кузина Ривка больше двух лет назад сняла доски с пола. Подстилка из газет закрывала небольшой лаз в полу. Я отодвинула ее и увидела блестящие глаза Баси, в панике глядевшей на меня; услышала, как Мейер тихо тренькает по губам большим пальцем.

– Хорошо, – сказала я, – это очень хорошо. Давайте сделаем еще лучше.

Быстро обшарив взглядом нашу квартиру, я остановилась на бочке, принесенной отцом из пекарни. Когда-то полная муки, теперь она служила нам кухонным столом, так как настоящий мы пустили на дрова. Я опрокинула ее набок, прикатила в кладовку и поставила над дырой в полу. Ничего странного в том, что бочка из-под муки находится в чулане, и это еще одно препятствие, которое помешает эсэсовцам догадаться, что внизу – лаз.

Мы знали, что облава приближается, – слышали голоса людей в соседних квартирах: и те, кого забирали из семей, и те, кто оставался, кричали. Однако прошло еще три часа, прежде чем очередь дошла до нас. Дверь с грохотом распахнулась, и вошли солдаты, требуя ответа, где Мейер.

– Я не знаю, – сказал отец. – Моей дочери нет дома с начала комендантского часа.

Один из эсэсовцев обратился ко мне:

– Говори нам правду.

– Мой отец говорит вам правду, – ответила я.

А потом услышала… Кашель и тихий плач.

Я мигом прикрыла рот рукой.

– Вы больны? – спросил солдат.

Я не могла ответить «да», тогда меня отправили бы на транспорт.

– Просто поперхнулась, вода не в то горло попала, – сказала я, в доказательство стуча себя кулаком по груди.

После этого солдаты больше не обращали на меня внимания. Они начали обыск: открывали шкафы и ящики, заглядывали во все места, где можно было спрятать ребенка; тыкали штыками в соломенные тюфяки, на которых мы спали, вдруг мы засунули туда Мейера; проверили даже топку печи. Когда очередь дошла до кладовой, я замерла на месте и стояла, не шелохнувшись, пока солдат водил винтовкой по полкам, спихивая наши жалкие припасы на пол, и стучал по бочке. Напоследок он заглянул в ее пустое нутро.

Эсэсовец обернулся и бесстрастно уставился на меня.

– Если мы найдем ее прячущейся с ребенком, то убьем, – сказал он и пнул бочку.

Она не опрокинулась. Не покачнулась. Только сдвинулась чуть-чуть вправо и потащила за собой газеты, отчего с краю открылась тонюсенькая черная щель – намек на скрывавшуюся внизу дыру.

Я задержала дыхание, уверенная, что солдат ее заметит, но тот уже кричал остальным, что пора идти в следующую квартиру.

Мы с отцом смотрели, как эсэсовцы уходят.

– Не сейчас, – прошептал папа, когда я сделала шаг к кладовой.

Он с опаской указал на окно, из которого открывался вид на улицу, куда солдаты вытаскивали наших соседей, уводили их, расстреливали. Минут через десять солдаты ушли, из соседних квартир слышались завывания матерей. Отец побежал в кладовку и отодвинул бочку.

– Бася! – крикнула я. – Все закончилось!

Сестра всхлипывала и улыбалась сквозь слезы. Она села, прижимая к себе Мейера, и отец помог ей выбраться из тесного убежища.

– Я боялась, они услышат кашель, – сказала я, крепко обнимая сестру.

– Я тоже этого боялась, – призналась Бася. – Но он был таким хорошим мальчиком. Правда, мой малыш?

Мы обе посмотрели на Мейера, его личико было крепко прижато к шее матери, только так она могла его успокоить. Мейер больше не кашлял. И не кричал.

Но моя сестра, глядя на синие губы и пустые глаза своего сына, закричала.

Детей увезли на телегах через ворота гетто. Некоторые были одеты в самую красивую одежду, какая только у них осталась к этому моменту. Они все плакали навзрыд и звали своих матерей. А матери должны были идти работать на фабрики, как будто ничего необычного не случилось.

Гетто превратилось в город призраков. Мы стали серой массой работников, которые не хотели помнить прошлого и думать, что у них есть будущее. Никто не смеялся, не играл в классики. Не было ни бантиков в волосах, ни хихиканья. Не осталось ни цвета, ни красоты.

Вот почему люди говорили, что ее смерть была такой прекрасной. Как птица, она слетела с моста над Лутомиерской улицей на дорогу, ходить по которой евреям не разрешалось. Говорили, что распущенные волосы Баси трепетали позади нее, как крылья, а юбка раскрылась, как веер хвоста. Говорили, что пули, попавшие в нее на лету, окрасили ее оперение в алый цвет, как у феникса, который должен возродиться вновь.

В темноте раздался тихий рык, похожий на урчание. Чиркнула спичка. Запахло серой. Факел снова засветился. Передо мной на корточках в луже крови сидел человек с дикими глазами и всклокоченными волосами. Изо рта у него капала кровь, она покрывала его руки, в которых он держал кусок мяса. Я отпрянула, тяжело дыша. Это была пещера в скале, где Алекс устроил свое скромное жилище. Я пришла сюда, надеясь найти его, после того как он сбежал с деревенской площади. Но это… это был не Алекс.

Мужчина – можно ли назвать его так? – подался вперед. Кусок мяса, который он пожирал, оказался рукой с кистью и пальцами. А в пальцах был зажат позолоченный набалдашник трости, который мне не забыть никогда, сколько бы я ни пыталась. Барух Бейлер нашелся.

У меня помутилось в глазах, закружилась голова.

– Это был не дикий зверь, – выдавила я из себя. – Это был ты.

Каннибал улыбнулся, блеснули его запачканные алой кровью зубы.

– Дикий зверь… упырь. Зачем спорить о пустяках?

– Ты убил Баруха Бейлера.

– Лицемерка. Ты сама можешь честно сказать, что не желала его смерти?

Я подумала о том, как Бейлер приходил в наш дом, требуя уплаты налогов, когда у нас не было денег, вынуждал отца заключать с ним сделки, от которых мы все глубже увязали в долгах. Потом снова посмотрела на этого зверя, и вдруг меня замутило.