Текст книги "Рассказчица"

Автор книги: Джоди Линн Пиколт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 29 страниц)

Лео

Звонит мой мобильник. Я только что разложил подборку присланных Джиневрой фотографий на широкой гостиничной постели.

– Лео, – говорит моя мать, – ты мне вчера приснился.

– Правда? – спрашиваю я, прищуриваясь на фото Райнера Хартманна.

Джиневра взяла фотографию из эсэсовского личного дела, которое сейчас раскрыто на первой странице и приставлено к подушке – решительно неудобной, от которой у меня затекла шея. Я смотрю на эту страницу – личные данные и снимок в форме, и пытаюсь сравнить эту фотографию с той, что собираюсь показать Минке.

ХАРТМАНН РАЙНЕР

Вестфаленштрассе, 1818

33142 Бюрен-Вевельсбург

Дата рождения: 18.04.1920

Группа крови: АВ

На фотографии глаза видны нечетко, снимок какой-то зернистый. Но его обработанный вариант среди фотографий других предполагаемых преступников не так плох, как мне показалось сначала; просто оригинал был не очень.

– Я играла с твоим сыном на пляже. Он все говорил мне: «Бабушка, тебе нужно закопать ноги, иначе ничего не вырастет». Я решила, что он хочет поиграть. Хорошо. Я позволила ему засыпать мои ступни песком до лодыжек и полить их из ведерка водой. А потом угадай, что случилось?

– Что?

– Когда я стряхнула песок, у меня из подошв торчали тоненькие корешки.

Удастся ли Минке опознать его по такой плохой фотографии?

– Фантастика, – говорю я, думая о своем.

– Лео, ты меня не слушаешь.

– Слушаю. Ты видела сон обо мне, но меня там не было.

– В нем был твой сын.

– У меня нет сына…

– Обязательно нужно напоминать мне об этом? – Мать вздыхает. – Что, по-твоему, это означает?

– Что я не женат?

– Нет, сон. Корешки, растущие из подошв моих ступней.

– Не знаю, ма. Что ты листопадная?

– Всё у тебя шутки! – сердится она.

Я чувствую, что, если не уделю ей несколько минут, придется отбиваться по телефону и от сестры, которая будет распекать меня за то, что я расстроил маму. Я отодвигаю в сторону фотографии.

– Может, это оттого, что мой способ зарабатывать на жизнь так трудно понять и мне нужно научиться как-то забывать об этом в конце рабочего дня, – говорю я и понимаю, что это правда.

– Ты знаешь, я горжусь тобой, Лео. Тем, что ты делаешь.

– Спасибо.

– И ты знаешь, что я беспокоюсь о тебе.

– Поверь, ты даешь это понять достаточно ясно.

– И поэтому я думаю, тебе важно уделить немного времени самому себе.

Мне не нравится направление этого разговора.

– Я работаю.

– Ты в Нью-Гэмпшире.

Я хмурюсь:

– Клянусь Богом, я возьму тебя на работу! Лучше тебя никто в моем отделе не может идти по следу…

– Ты звонил сестре и просил порекомендовать отель, а она сказала мне, что ты уехал по делам.

– Ничего святого.

– В любом случае ты, может быть, захочешь сделать массаж, когда вернешься в отель в конце дня…

– Кто она? – устало спрашиваю я.

– Рейчел Цвейг. Дочь Лили Цвейг. Она изучает массажную терапию в Нашуа…

– Знаешь, тут с сотовой связью совсем плохо, – говорю я, отодвигая телефон от уха на расстояние вытянутой руки. – Ты пропадаешь.

– Я не только могу выследить тебя, Лео, но и определить, когда ты вешаешь мне на уши тонну лапши.

– Люблю тебя, мама, – смеюсь я.

– Я полюбила тебя первой, – говорит она.

Собирая фотографии в папку, я размышляю, как отнеслась бы мама к Сейдж Зингер? Ей понравится, что Сейдж сможет хорошо меня кормить, так как я всегда кажусь матери слишком худым. Она будет смотреть на шрам Сейдж и думать, что этой девушке многое пришлось пережить. Ей придется по душе, что Сейдж до сих пор скорбит по матери и привязана к бабушке, так как для моей мамы семья – это атом в кристаллической решетке любой формы жизни. С другой стороны, мать всегда хотела, чтобы я женился на еврейке, а Сейдж – самопровозглашенная атеистка – не подходит в этом смысле. Но опять же, ее бабушка пережила Холокост, а это добавляет Сейдж несколько очков…

Я обрываю свои мысли, удивляясь, с чего вдруг стал думать о женитьбе на женщине, с которой познакомился накануне и которая для меня – просто средство добыть свидетельские показания, к тому же, судя по событиям вчерашнего вечера, она влюблена в другого.

Адам.

Парень ростом около шести футов четырех дюймов, с такой спиной, что сгодится как банкетный стол в День благодарения. Моя мать сказала бы про него: «Гойша». Песочного цвета волосы и дурацкая улыбка. Видя, как вчера вечером Сейдж отреагировала на его появление – ее будто током ударило, – я испытал все посттравматические эффекты своего прыщавого подросткового прошлого, вспомнилось все: от девчонки из группы поддержки бейсбольной команды, которая сказала, что я не в ее вкусе, после того как в школьном литературном журнале был опубликован мой сонет, посвященный ей, до подружки, которая на выпускном пошла танцевать с футболистом, пока я бегал за пуншем для нее, и в конце концов отправилась вместе с ним домой.

Я ничего не имею против Адама, и каким образом Сейдж собирается изгадить себе жизнь, меня не касается. Кроме того, мне известно, что для превращения взаимного влечения в большую ошибку нужны двое. Но… У Адама есть жена. Когда Сейдж увидела эту женщину, на лице у нее появилось такое выражение, что мне захотелось обнять ее и сказать: «Без этого парня тебе будет лучше, дорогая».

Может, со мной.

Ну ладно, хватит. Она мне немного понравилась. Или ее выпечка. Или хрипловатый, невероятно сексуальный голос, хотя сама она этого не понимает.

Чувства застают меня врасплох. Я потратил жизнь на розыски тех, кто хотел скрыться, но заметно меньше мне везло с тем, чтобы найти себе кого-нибудь, с кем захотелось бы провести вместе какое-то время.

Запихивая папку в портфель, я стряхиваю с себя эти мысли. Может, мама права и мне и впрямь нужен массаж или любая другая форма расслабления, которая позволит отделить работу от частной жизни?

Однако все мои лучшие намерения вылетают в окно, как только я приезжаю к Сейдж и застаю ее в ожидании меня. Она в шортах из обрезанных джинсов. Ноги у нее длинные, загорелые, мускулистые. Глаз не оторвать.

– Что? – говорит она, глядя на свои икры. – Я порезалась, когда брила ноги?

– Нет. Ты прекрасна. Ну… то есть выглядишь отлично. Я… – Я качаю головой. – Ты поговорила с бабушкой?

– Да. – Сейдж ведет меня в дом. – Она немного боится, но ждет нас.

Вчера вечером, перед нашим уходом, Минка согласилась посмотреть несколько фотографий.

– Я постараюсь ее успокоить.

Дом Сейдж напоминает любимый свитер, который все время ищешь в ящике, потому что он такой уютный. На диване множество подушек, свет мягкий, розоватый. Здесь всегда что-то печется. В таком месте можно задержаться ненадолго и очнуться спустя много лет, потому что ты никуда не уходил. Полная противоположность моей квартире в Вашингтоне, где полно черной кожи, хрома и прямых углов.

– Мне нравится твой дом, – вдруг выдаю я.

Сейдж смотрит на меня как-то странно:

– Ты здесь был вчера.

– Да. Просто… тут так уютно.

Она оглядывается:

– Маме это хорошо удавалось. Притягивать людей. – Сейдж открывает рот, хочет продолжить, но останавливается.

– Собиралась сказать, что сама ты не такая? – пытаюсь угадать я.

Она пожимает плечами:

– Мне хорошо удается отталкивать людей.

– Не всех, – говорю я, и мы оба понимаем, что речь идет о вчерашнем вечере.

Сейдж мнется, будто хочет что-то сказать мне, но потом разворачивается и идет на кухню.

– Так какой цвет ты выбрал?

– Цвет?

– Лака для ногтей.

Она берет кружку с чаем и протягивает мне. Я делаю глоток и понимаю, что чай с молоком, но без сахара, как я вчера заказывал в кафе. Запомнила. И это меня окрыляет.

– Собирался походить с вишнево-красным, но это так по-фэбээровски, – отвечаю я. – Немного слишком броско для нас, ребят из Министерства юстиции.

– Мудро.

– А ты? – спрашиваю я. – Почерпнула какую-нибудь мудрость из журнала «People»?

– Я сделала то, что ты сказал, – отвечает Сейдж, и ее настроение вдруг падает камнем в воду. – Повидалась с Джозефом.

– И?..

– Я не могу. Не могу говорить с ним и притворяться, будто не знаю того, что теперь знаю. – Она качает головой. – Думаю, он обиделся.

В этот момент звонит мой мобильный, на экране вспыхивает имя босса.

– Я должен ответить, – говорю я извиняющимся тоном и выхожу в гостиную, чтобы принять звонок.

У начальника незначительный вопрос по поводу обвинительного меморандума, который я составлял по другому делу. Я объясняю ему, какие внес изменения и почему, а когда возвращаюсь на кухню, Сейдж пьет кофе, внимательно разглядывая первую страницу эсэсовского досье Райнера Хартманна.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я. – Это секретная информация.

Она поднимает испуганный взгляд, ну точно олененок, попавший в свет фар.

– Хотела проверить, смогу ли сама узнать его.

Я выхватываю у Сейдж папку. Нельзя показывать ей эти документы, она гражданское лицо. Однако я показываю – первую страницу из эсэсовского досье, где значатся имя, адрес, дата рождения, группа крови и есть фотография.

– Вот, – говорю я, быстро поворачивая к ней снимок Хартманна – волосы разделены на пробор, глаза блеклые, их и не различишь толком.

– Он совсем не похож на теперешнего Джозефа, – бормочет Сейдж. – Не знаю, выбрала бы я его из подборки фотографий или нет.

– Ну, – отзываюсь я, – будем надеяться, твоя бабушка с этим не согласится.

Как-то раз один историк из моего отдела, его звали Симран, показал мне на своем айфоне фотографию Анджелины Джоли, сделанную на какой-то вечеринке. Повсюду воздушные шарики и именинный торт на столе, а на переднем плане – надувшая губки Анджелина.

– Вау, – сказал я. – Где ты это снял?

– Она – моя кузина.

– Твоя кузина – Анджелина Джоли? – удивился я.

– Нет, – ответил Симран. – Но похожа на нее, правда?

Процедура опознания – это часто полный крах. Самое слабое звено в доказательной базе по уголовным делам. Вот почему тесты ДНК нередко отводят обвинения от опознанных жертвами насильников. Лица людей действительно похожи, и мы склонны ошибаться в суждениях. Что очень на руку кузине Симрана, но не так выгодно, если работаешь на Министерство юстиции и пытаешься провести опознание.

Трость Минки висит на краю кухонного стола, на нем – стеклянная кружка с чаем и пустая тарелка. Я сижу рядом; Дейзи, помощница по дому, стоит в дверях кухни, сложив руки на груди.

– Вуаля, – провозглашает Сейдж и кладет на тарелку из китайского фарфора великолепно испеченную сдобную булку.

Она похожа на завязанный веревкой пухлый мешочек. На поверхности поблескивают крупинки сахара. Мне не нужно ждать, пока Минка разломит булку, чтобы догадаться: внутри шоколад с корицей; такую же булку когда-то пек для Минки отец.

– Я подумала, вдруг ты соскучилась по ним, – говорит Сейдж.

Минка ахает. Вертит в руках булочку:

– Ты приготовила это? Но как…

– Я догадалась, – опережает ее вопрос Сейдж.

Когда она успела? Утром, после встречи с Джозефом? Я внимательно смотрю на Сейдж, слежу за ее лицом, когда Минка разламывает булочку и откусывает первый кусок.

– Точно такие готовил отец. – Старушка вздыхает. – Как я их помню…

– Я очень рассчитываю на вашу память, – вступаю в разговор я, почувствовав, что сейчас самое время. – Знаю, это непросто, и очень ценю ваше самопожертвование. Вы готовы?

Ловлю взгляд Минки. Она кивает.

Я кладу перед ней лист с фотографиями восьмерых нацистов – военных преступников. Джиневра превзошла себя и в скорости, и в качестве работы. Фотография Райнера Хартманна – та самая, из эсэсовского досье, на которую смотрела Сейдж, – в левом нижнем углу. Четыре снимка над ней и три рядом, справа. На них мужчины, внешне похожие, в одинаковой нацистской форме. Я как будто прошу Минку сравнить между собой яблоки. Если бы один только Райнер на фотографии был в форме, это могли бы расценить как подтасовку.

Сидящая рядом с бабушкой Сейдж тоже смотрит на снимки. Восемь мужчин имеют одинаковые разделенные на пробор, гладко причесанные светлые волосы, как и Райнер Хартманн; все смотрят в одну сторону; точеные подбородки гладко выбриты. Они похожи на молодых кинозвезд 1940-х годов – идолы театральных утренников, которые превратились в героев мрачного документального фильма.

– Совсем необязательно, что кто-то из этих людей был в лагере, Минка, но я хочу, чтобы вы посмотрели на лица, вдруг что-то бросится вам в глаза…

Старушка дрожащими руками берет лист:

– Мы не знали их по именам.

– Это не важно.

Она проводит указательным пальцем по восьми лицам, как будто приставляет пистолет ко лбу каждого из мужчин. Мне показалось, или ее палец задержался над фото Райнера Хартманна?

– Это слишком сложно, – говорит Минка, качая головой, и отталкивает от себя лист с фотографиями. – Я больше не хочу ничего помнить.

– Я понимаю, но…

– Вы не понимаете, – перебивает она. – Вы не просто хотите, чтобы я указала на фотографию. Вы просите, чтобы я провертела дырку в запруде, потому что хотите пить, пусть я сама в результате этого просто захлебнусь.

– Прошу вас, – молю я, но Минка закрывает лицо руками.

Сейдж, похоже, страдает еще сильнее, чем бабушка. Но ведь это и есть любовь, верно? Когда тебе тяжелее видеть страдания другого человека, чем страдать самому?

– Достаточно, – заявляет Сейдж. – Простите, Лео, но для нее это слишком тяжелое испытание.

– Пусть она сама примет решение, – предлагаю я.

Минка отвернулась от меня, затерявшись в воспоминаниях. Дейзи подлетает к ней, как ангел мщения, и обнимает за плечи свою хрупкую подопечную:

– Вы хотите отдохнуть, миссис Минка? Мне кажется, вам нужно немного полежать.

Она бросает на меня сердитые взгляды и помогает Минке подняться на ноги, подает ей трость и ведет по коридору.

Сейдж как будто разрывается на части, видя, как бабушка уходит.

– Не надо было вас сюда приводить, – шепчет она.

– Я уже видел такое, Сейдж. Это шок для человека – видеть своего мучителя. Другие выжившие в лагерях реагировали так же, но они собирались с духом и участвовали в процедуре опознания. Знаю, она больше пятидесяти лет держала эти чувства под замком, и мне понятно ее состояние. Резко отрывать пластырь от раны – это очень больно.

– Это не пластырь, – возражает Сейдж, – а операция без наркоза. И мне плевать на других выживших, которых вы наблюдали в таких же ситуациях. Я забочусь о своей бабушке.

Резко поднявшись, Сейдж уходит в коридор, оставляя меня с фотографиями.

Я смотрю на лицо Райнера Хартманна. Ничего в нем нет особенного, никаких признаков, что этот человек на самом деле – чудовище. И у меня возникает вопрос: что за токсичный коктейль из наследственности и образования позволил мальчику, которого растили совестливым, принять участие в геноциде?

Разломленная пополам булочка, которую испекла Сейдж, лежит на тарелке, как разбитое сердце. Я вздыхаю и тянусь к портфелю, чтобы убрать в него лист с фотографиями, но в последнее мгновение останавливаюсь. Беру тарелку с булочкой и иду в спальню Минки. За дверью слышны тихие голоса. Сделав глубокий вдох, стучусь.

Минка сидит в мягком кресле, положив ноги на оттоманку.

– Перестань суетиться, Сейдж, – раздраженно говорит она, когда Дейзи открывает мне дверь. – Со мной все в порядке!

Отлично, старушка еще даст бою. Мне нравится, что она то крепкая, как гвоздь, то мягкая, как замша. Именно это помогло ей пережить худшую эру в истории, я уверен, и до сих пор держит ее на ногах.

И перешло по наследству к внучке, даже если сама Сейдж об этом не догадывается.

Обе они смотрят на меня, когда я вхожу с булочкой и фотографиями в руках.

– Вы, наверное, шутите, иначе и быть не может, – бормочет Сейдж.

– Минка, – говорю я, протягивая ей тарелку, – я подумал, вдруг вы захотите доесть это? Сейдж так старалась, чтобы вас порадовать. И мне хотелось бы того же. Вы пережили жестокую несправедливость. Но несправедливо и то, что вы живете в одной стране со своими бывшими мучителями. Помогите мне, Минка. Пожалуйста.

Сейдж встает и говорит натянутым тоном:

– Лео, уходите отсюда, сейчас же.

– Погодите, погодите. – Минка жестом подзывает меня к себе и протягивает руки за тарелкой и листом с фотографиями.

Тарелка с булочкой балансирует у нее на коленях, она ведет пальцем по снимкам, как будто под ними шрифтом Брайля написаны имена. Ее палец медленно опускается на фотографию Райнера Хартманна. Она два раза стукает по его лицу.

– Это он.

– Кто?

Она смотрит на меня:

– Я вам говорила. Мы не знали эсэсовских офицеров по именам.

– Но вы узнаете лицо?

– Еще бы! – отвечает Минка. – Мне никогда не забыть человека, который убил мою лучшую подругу.

На обед мы едим у Минки сэндвичи с тунцом. Я рассказываю, как дедушка учил меня играть в бридж и как плохо мне это удавалось.

– Сказать, что мы однажды проигрались в пух и прах, – значит ничего не сказать, – говорю я хозяйке. – И вот, когда мы ушли, я спросил деда, как мне следовало сыграть. Он ответил: «Так, будто это не ты».

Минка смеется:

– Как-нибудь вы придете сюда, и мы с вами сыграем на пару. Я вас всему научу.

– Договорились, – заверяю я ее и вытираю салфеткой губы. – И спасибо вам за… ну за все. Но нам с Сейдж, наверное, пора уйти.

Минка обнимает внучку на прощание и прижимает к себе немного крепче, чем обычно, так же поступали и другие бывшие узники, которых я видел. Как будто им невыносимо расставание с тем хорошим, что есть в жизни.

Я держу холодные и хрупкие, как опавшие листья, руки Минки:

– То, что вы сделали сегодня… Я даже не могу как следует отблагодарить вас за это. Но…

– Но это еще не все, – говорит Минка. – Вы хотите, чтобы я пришла в суд и сделала это снова.

– Если вы готовы, то да, – признаюсь я. – Свидетельства выживших узников всегда имели огромное значение. И ваши показания – это не просто идентификация личности. Вы своими глазами видели, как он совершил убийство.

– Мне предстоит увидеться с ним?

Я не сразу решаюсь ответить.

– Если вы не хотите, мы можем записать ваши показания на видео.

Минка смотрит на меня:

– Кто там будет?

– Я, историк из моего отдела, оператор, адвокат обвиняемого и Сейдж, если вы захотите.

Старушка кивает:

– Это я могу. Но если мне нужно будет увидеться с ним… Не думаю… – Голос ее стихает.

Я уважительно киваю. И порывисто целую Минку в щеку на прощание:

– Вы чудо, Минка!

В машине Сейдж набрасывается на меня:

– Ну? И что дальше? Ты получил, что хотел, да?

– Даже больше, чем нужно. Твоя бабушка – просто золотая жила. Одно дело – опознать преступника, и она в конце концов указала на шутцхафтлагерфюрера, но, кроме того, рассказала нам о его эсэсовском прошлом такое, чего никто, кроме моего отдела, никогда не узнал бы.

Сейдж качает головой:

– Я не понимаю.

– Это кажется нелепым, но в концлагерях существовали представления о допустимых и недопустимых способах убийства заключенных. Офицеры, не выполнявшие установленных правил, получали дисциплинарные взыскания. Одно дело – пристрелить заключенного, у которого нет сил подняться на ноги, но убить безо всякой причины – это значило лишить Рейх работника, а нацисты нуждались в рабочей силе. Конечно, никого на самом деле не волновала участь заключенных, так что нарушавшего порядки офицера в лучшем случае могли шлепнуть по руке, однако в личных делах эсэсовцев то и дело встречаются упоминания о разбирательствах нарушений дисциплины. – Я смотрю на Сейдж. – В досье на Райнера Хартманна есть параграф, где говорится, что он представал перед особой комиссией за неправомочное убийство заключенной.

– Дарьи? – спрашивает Сейдж.

Я киваю:

– Имея показания твоей бабушки, нам легко доказать, что человек, которого она опознала, и тот, который признался тебе, что его настоящее имя Райнер Хартманн, – одно и то же лицо.

– Почему ты не сказал мне, что в досье есть эти сведения?

– Потому что у тебя нет допуска к секретной информации, – говорю я. – И еще я не мог рисковать, ты могла повлиять на показания своей бабушки.

Сейдж оседает в кресле:

– Значит, он говорил мне правду. Джозеф. Райнер. Как бы его ни звали.

– Похоже на то.

Я вижу шквал эмоций на лице Сейдж – она пытается примирить в своем сознании Джозефа Вебера с его прошлым. Теперь, когда подтверждение получено, сделать это не стало проще. А Сейдж к тому же приходится бороться с чувством, что она предает человека, которого считала другом.

– Ты поступила правильно, придя ко мне. То, что он попросил тебя сделать, – это не правосудие. И точка.

Сейдж не поднимает глаз:

– Вы его сразу арестуете?

– Нет. Сперва я съезжу домой.

Взгляд Сейдж взлетает вверх.

– Сейчас?

Я киваю:

– Мне многое нужно сделать, прежде чем мы двинемся дальше.

Ехать совсем не хочется. Я бы лучше пригласил Сейдж на обед. Мне нравится смотреть, как она наспех печет что-нибудь. Мне нравится смотреть на нее, точка.

– Значит, ты поедешь в аэропорт? – спрашивает Сейдж.

Она как будто тоже немного разочарована известием, что я уезжаю?

Нет, я просто вижу то, что хочу увидеть. У нее есть парень. Женатый, конечно, но главное – Сейдж сейчас никого себе не ищет.

– Да, – отвечаю я. – Позвоню своей секретарше. Вероятно, найдется какой-нибудь вечерний рейс в Вашингтон. – А про себя думаю: «Попроси меня остаться».

Сейдж встречается со мной взглядом:

– Ну… если тебе нужно ехать, может, заведешь машину?

Лицо мое вспыхивает от смущения. Эта нагруженная смыслами пауза, оказывается, вовсе не была полна невысказанных слов, ее вызвал не запущенный двигатель.

Вдруг раздается звонок телефона. Сейдж ерзает на сиденье, вынимая его из кармана шортов.

– Да… Это Сейдж Зингер. – Глаза ее расширяются. – Он в порядке? Что случилось? Я… Да, я понимаю. Спасибо. – Закончив разговор, она смотрит на зажатый в руке мобильник так, будто это граната, и говорит: – Джозефа увезли в больницу. Звонили оттуда.

Из нашего укрытия за дровяным сараем на участке Баруха Бейлера мы видели все: Казимир в цепях на поспешно сколоченном помосте; Дамиан с дикой яростью орет на него, брызгая слюной в лицо мальчика. Опьяненный властью, Дамиан обращается к жителям деревни, сбившимся в кучу под сияющим голубизной небом. Капитан стражников поймал не одного преступника, а двух. Теперь-то деревенские жители точно в безопасности? И могут вернуться к нормальной жизни?

Одна ли я понимала, что это невозможно?

Нет. Алекс тоже это знал. Вот почему он пытался загладить вину брата.

– Друзья! – широко раскинув руки, провозгласил Дамиан. – Мы изловили чудовище! – (Толпа, жадно заглотив его слова, взревела.) – Мы похороним упыря так, как его следовало похоронить изначально: лицом вниз, на перекрестке дорог, пронзив сердце дубовым колом.

Алекс рядом со мной задергался. Я успокоила его, мягко придержав за плечо, и шепнула:

– Не надо. Разве ты не видишь, что это все – ловушка для тебя?

– Мой брат не может сам себя сдерживать. Это не значит, что его поступки правильны, но я не могу сидеть здесь…

Дамиан подозвал одного из солдат:

– Сперва мы убедимся, что он действительно мертв и не оживет. А сделать это можно только одним способом.

Солдат вышел вперед со страшной кривой косой. Лезвие сверкнуло, как драгоценный камень. Он занес орудие над головой, а Казимир прищурился на солнце, пытаясь разглядеть, что происходит.

– Три, – начал отсчет Дамиан. – Два. – Он повернулся и посмотрел в сторону нашего укрытия, – значит, с самого начала знал, где мы. – Один.

Лезвие с визгом прорезало воздух, голова Казимира отскочила от тела. Помост залило кровью. Она стекала тонкой струйкой с края и бежала ручейком по земле к толпе зрителей.

– Неееет! – завопил Алекс.

Он оторвался от меня и кинулся к помосту, а стражники бросились ему наперерез. Но Алекс больше не был человеком. Он кусался и царапался, отбросив семерых мужчин с силой целой армии, когда толпа рассеялась, чтобы укрыться.

Когда остался только Дамиан, без своего защитного эскорта, Алекс шагнул вперед и зарычал. Дамиан поднял было меч, но выронил его, развернулся и дал дёру.

Не успел он добежать и до середины площади, как Алекс настиг его, схватил и повалил на спину, пусть ясное голубое небо станет последним, что тот увидит. А потом одним резким, винтящим движением вырвал у него сердце.