Текст книги "Рассказчица"

Автор книги: Джоди Линн Пиколт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 29 страниц)

– О, надо столько всего сделать! – восторженно проговорила мать.

Бася засмеялась:

– У тебя еще есть время, мама.

– Никогда не вредно подготовиться заранее. Мы завтра пойдем и купим пряжи. И начнем вязать! Абрам, ты обойдешься без нее за кассой. Знаешь, это плохая работа для беременной женщины. Стоять весь день с болью в пояснице и опухшими ногами…

Отец переглянулся с Рубином.

– Это может превратиться в отпуск, – пошутил он. – Вероятно, следующие пять месяцев она будет так занята, что у нее не хватит времени жаловаться на меня…

Я покосилась на Дарью. Та с улыбкой изогнула брови.

Мы были похожи на двух девчушек, которые играют в переодевание. Я нацепила мамино шелковое платье, обула туфли на каблуке, которые Дарья «позаимствовала» у своей матери; тонкие шпильки то и дело застревали между булыжниками мостовой. Дарья сделала мне макияж. Предполагалось, что так мы будем выглядеть старше, но в результате я чувствовала себя клоуном.

«Гранд-отель» вырос перед нами свадебным тортом с ярусами окон. Я представляла себе, какая история разворачивается за каждым из них. Парочка, силуэты которой вырисовывались за занавесками на втором этаже, – молодожены. Женщина, глядевшая на улицу из окна люкса на третьем, вспоминает утраченную любовь; со своим бывшим возлюбленным она впервые за двадцать лет встретится ближе к вечеру за чашкой кофе…

– Ну что? – спросила Дарья. – Мы войдем?

Оказалось, что набраться храбрости и войти в отель под чужим обличьем еще труднее, чем притащиться сюда в вычурных нарядах.

– А если мы встретим кого-нибудь из знакомых?

– Кого, например? – хмуро спросила Дарья. – Все отцы готовятся к вечерним молитвам, а матери дома стряпают ужин.

Я глянула на нее:

– Ты первая.

Моя мама думала, что я в гостях у Дарьи, а ее мать, что она – у меня. Нас легко могли поймать, но мы рассчитывали, что радость от приключения компенсирует наказание, каким бы суровым оно ни было. Пока я мялась у крыльца, вверх по ступенькам ко входу в отель вспорхнула какая-то женщина. От нее сильно пахло духами, а губы и ногти у нее были накрашены ярко-красным, как пожарная машина, цветом. Одета дамочка была не так шикарно, как постояльцы отеля или мужчина, которого она подцепила. Я сообразила, что это одна из Тех Женщин, при виде которых мать всегда оттаскивала меня в сторонку. Ночных бабочек чаще можно было встретить в Балутах, бедном районе города. Эти женщины как будто никогда не спали, они вечно сидели у окон и выглядывали на улицу, накинув шали на голые плечи. Но проституток хватало и в нашей округе. За этой шел мужчина с маленькими усиками, как у Чарли Чаплина, и тростью в руке. Когда «барышня» проходила в дверь отеля, он схватил ее свободной рукой за задницу.

– Это отвратительно! – прошептала Дарья.

– Нас примут за потаскух, если мы войдем внутрь! – прошипела я.

Дарья надула губы:

– Минка, если ты вообще не собиралась доводить дело до конца, я не знаю, зачем ты говорила…

– Ничего я не говорила! Ты сказала, что хочешь…

– Минка?

– Услышав свое имя, я замерла.

Хуже того, что мама обнаружит меня здесь, а не у Дарьи, было только одно: если кто-нибудь узнает меня и поспешит сообщить ей.

Недовольно скривившись, я обернулась и увидела Йозека, щеголевато одетого, в пиджаке и галстуке.

– Это ты, – с улыбкой произнес он, а на Дарью даже не взглянул. – Я не знал, что ты бываешь здесь.

– И как это понимать?! – возмутилась я.

Дарья ткнула меня локтем:

– Разумеется, мы бываем здесь. Разве не все сюда ходят?

Йозек рассмеялся:

– Ну насчет всех я не знаю. Но кофе лучше в любом другом месте.

– А ты сам что здесь делаешь? – спросила я.

Он поднял блокнот, который держал в руке:

– Интервью. На потребу читателям. Пока мне позволяют заниматься только этим. Мой редактор говорит, что право писать о важных новостях нужно заслужить. – Йозек посмотрел на мое платье, заколотое сзади булавками, так как оно было мне велико, и на туфли с чужой ноги. – Ты собралась на похороны?

Вот к чему привела попытка напустить на себя искушенный вид.

– Мы идем на двойное свидание, – сказала Дарья.

– Правда?! – изумился Йозек. – Я не думал… – Он вдруг замолчал.

– Чего ты не думал?

– Что отец позволит тебе гулять с мальчиком, – сказал Йозек.

– Очевидно, это не так. – Дарья поправила волосы. – Мы уже не маленькие, Йозек.

Он широко улыбнулся мне:

– Тогда, может быть, ты иногда будешь гулять со мной, Минка? Я докажу тебе, что кофе в «Астории» посрамит тот, что наливают в «Гранд-отеле».

– Завтра в четыре, – объявила Дарья, вдруг превратившись в моего секретаря по связям с общественностью. – Она будет здесь.

Йозек попрощался и ушел. Дарья взяла меня под руку, а я сказала:

– Я сейчас убью тебя.

– За что? За то, что я устроила тебе свидание с симпатичным парнем? Ради бога, Минка, если я сама не могу повеселиться, позволь мне хоть за тебя порадоваться.

– Я не хочу гулять с Йозеком.

– Но Ании нужно, чтобы ты пошла на свидание с ним, – решительно заявила Дарья.

Ания – героиня моей книги, скучнейшая особа. Все у нее тихо да гладко.

– Благодарности оставь на потом, – добавила Дарья и похлопала меня по руке.

Кафе «Астория» – широко известное в Лодзи увеселительное заведение на Петрковской улице. В любое время дня там можно было встретить еврейских интеллектуалов, драматургов, композиторов, которые спорили о тонкостях искусства в клубах табачного дыма за горьким кофе, или оперных див, неспешно пивших чай с лимоном. Я надела тот же позаимствованный у матери наряд, что и накануне, но это не сильно помогало: непосредственная близость этих знаменитых людей дурманила мне голову, как будто я могла стать более просвещенной лишь оттого, что дышу с ними одним воздухом.

Мы сидели рядом с распашными дверями кухни, и каждый раз, как они открывались, нас обдавало вкуснейшими запахами. Взяв тарелку пирогов на двоих, мы с Йозеком пили кофе, который был, как он и обещал, бесподобным.

– Упырь… – Йозек покачал головой. – Я не этого ожидал.

Я робко пересказывала ему сюжет своей книги: говорила про Анию и ее отца-пекаря, про монстра, который появился в их городе под видом обычного человека.

– Бабушка часто рассказывала о них, когда еще была жива, – объяснила я. – Вечерами она сыпала зерна на деревянный стол в пекарне, чтобы, если появится упырь, он пересчитывал их до рассвета. Если я не ложилась спать в положенное время, бабушка говорила, что придет упырь и выпьет мою кровь.

– Мало приятного, – заметил Йозек.

– Дело в том, что меня это не пугало. Я привыкла жалеть упырей. Они же не виноваты, что умерли не до конца. Но попробуйте заставить других поверить в это, когда такие люди, как моя бабушка, утверждают обратное. – Я посмотрела на Йозека. – Поэтому я и начала выдумывать историю про упыря, который на самом деле, может, и не был таким плохим, как все думали. Ну, по крайней мере, в сравнении с теми, кто хотел с ним расправиться. И конечно, не для девушки, начавшей влюбляться в него… до того, как она поняла, что он, вероятно, убил ее отца.

– Ну и ну, – удивился Йозек.

– Ты ожидал услышать романтическую историю? – засмеялась я.

– Больше чем ужасную, – признался он.

– Дарья говорит, мне нужно смягчить ее, иначе никто не захочет читать такое.

– Но ты же не считаешь, что?..

– Нет, – возразила я. – Люди должны переживать ужас. В противном случае они перестанут ценить спокойствие и безопасность.

По лицу Йозека медленно расползалась улыбка. В тот момент он выглядел красивым. По крайней мере, не хуже герра Бауэра.

– Не подозревал, что в Лодзи появился второй Януш Корчак.

Я покрутила в пальцах ложечку:

– Значит, ты не считаешь это безумием? То, что девушка пишет такое?

Йозек склонился ко мне:

– Я думаю, это великолепно. Мне ясен твой замысел. Это не просто сказка, это аллегория, верно? Упыри – это евреи. Для основного населения они кровопийцы, темное и страшное племя. Их нужно бояться, побеждать оружием, крестом и святой водой. А Рейх, который поставил себя на место Господа, возложил на себя же обязанность избавить мир от чудовищ. Но упыри вечны. Не важно, что они задумали сделать с нами, мы, евреи, прожили на земле достаточно долго, чтобы нас забыли или стерли с лица земли.

Однажды на уроке у герра Бауэра я допустила ошибку в сочинении – перепутала слова. Я писала о преимуществах приходского образования и хотела использовать слово «Achtung» – «внимание, уважение», а вместо этого написала «Ächtung», что значит «остракизм». Как вы догадываетесь, это полностью изменило смысл моих слов. Герр Бауэр попросил меня остаться после урока, чтобы обсудить вопрос отделения Церкви от государства и каково это – быть еврейкой в католической школе. Тогда меня это не смутило. Во-первых, я не придавала значения своему отличию от других учениц, а во-вторых, меня ждали полчаса наедине с герром Бауэром и беседа с ним почти на равных. Разумеется, ошибка, а не гениальное прозрение, сделала мое замечание столь проницательным, что учитель посчитал уместным обсудить его со мной… Но я не собиралась признаваться в этом.

Как не собиралась говорить Йозеку о том, что мне и за миллион лет не пришло бы в голову вкладывать в историю, которую я сочиняла, какой бы то ни было политический подтекст. Вообще-то, когда я представляла себе Анию и ее отца, они в моем воображении были такими же евреями, как я сама.

– Похоже, от тебя ничего не утаишь, – сказала я, пытаясь свести к шутке пламенную речь Йозека.

– Ты особенная, Минка Левина. Никогда не встречал такой девушки. – Он сплел свои пальцы с моими, потом поднял мою руку и прижался к ней губами, вдруг став галантным кавалером.

Это было так старомодно и рыцарственно, что я затрепетала. Я пыталась запомнить каждое ощущение: от того, как вдруг заиграли ярче все краски в кафе, до электрического тока, плясавшего на моей ладони, будто молния по летнему полю. Мне хотелось рассказать Дарье все в мельчайших подробностях, хотелось вписать их в свою книгу.

Однако не успела я завершить составление мысленного каталога ощущений, как Йозек положил руку мне на затылок, притянул меня к себе и поцеловал.

Это был мой первый поцелуй. Я чувствовала, как давят на затылок пальцы Йозека, как трется о мою щеку его шерстяной свитер. Сердце мое было словно фейерверк, когда его наконец поджигают и всей начинке нужно вырваться на волю.

– Вот, – произнес Йозек через мгновение.

Я прочистила горло и огляделась, думая, что все окружающие таращатся на нас, но нет, они были увлечены своими разговорами и энергично жестикулировали, разрезая ладонями мглу висевшего в воздухе сигаретного дыма.

В голове у меня пронеслась картинка: мы с Йозеком живем за границей и вместе работаем за кухонным столом. Вот он – рукава закатаны до локтей, неистово стучит по пишущей машинке, чтобы поспеть со статьей к сроку. А вот я – грызу кончик карандаша, добавляя финальные штрихи к своему роману.

– Йозек Шапиро, – сказала я, отстраняясь, – что на тебя нашло?

Он засмеялся:

– Вероятно, повлиял этот разговор о чудовищах и влюбленных в них женщинах.

Дарья посоветовала бы мне разыгрывать неприступность. Уйти, чтобы Йозек побежал за мной. Для нее любые отношения были игрой. А я с трудом усваивала все ее правила.

Не успела я ответить, как дверь кафе распахнулась и внутрь ворвался отряд эсэсовцев. Они начали бить посетителей дубинками, переворачивать стулья вместе с сидевшими на них людьми. Стариков, упавших на пол, топтали и пинали ногами; женщин швыряли о стены.

Я застыла на месте. Эсэсовцев я видела и раньше, когда они строем ходили по улицам, но никогда не сталкивалась с ними «в деле». Все мужчины были рослые, здоровенные, в зеленой шерстяной форме, со сжатыми кулаками и серебристыми, как слюда, глазами. От них разило ненавистью.

Йозек схватил меня и затолкал на кухню, шепнув:

– Беги, Минка, беги!

Я не хотела оставлять Йозека. Вцепилась в его рукав, пытаясь утащить за собой, но тут один из эсэсовцев дернул его за другую руку. Последнее, что я увидела, прежде чем развернулась и кинулась бежать, был удар, от которого Йозек сделал пируэт, кровь хлынула из его виска и сломанного носа.

Солдаты выволакивали людей на улицу и сажали в грузовики, я вылезла из окна кухни и как можно спокойнее пошла по улице в противоположном направлении. Почувствовав, что нахожусь достаточно далеко, я побежала. Тут же подвернула лодыжку из-за каблуков, скинула туфли и дальше мчалась босиком, хотя был октябрь и ступни у меня мерзли.

Я не остановилась ни когда у меня закололо в боку, ни когда от меня кинулись в рассыпную, как голуби, дети-попрошайки, ни когда женщина, толкавшая тачку с овощами, попыталась схватить меня за руку, чтобы спросить, что стряслось. Я бежала полчаса, пока не оказалась у отцовской пекарни. Бася не стояла за кассой – ушла за покупками с матерью, – но колокольчик над дверью звякнул, и отец понял, что кто-то вошел.

Он появился на пороге кухни, его широкое лицо блестело от пота из-за жара печей, борода была обсыпана мукой. Радость от встречи со мной померкла, как только он увидел мое лицо – косметика на нем растеклась от слез, – мои босые ноги и выбившиеся из-под шпилек волосы.

– Минуся! – воскликнул он. – Что случилось?

И я, воображавшая себя писательницей, не могла найти слов, чтобы описать не только сцену, свидетельницей которой стала, но и то, как радикально все изменилось, будто земная ось слегка отклонилась, стыдясь солнца, и теперь мы будем жить во мраке.

Хлюпая носом, я бросилась в объятия отца. Я так стремилась быть космополитичной женщиной, а оказалось, что на самом деле мне хотелось остаться маленькой девочкой.

Но я повзрослела в одночасье.

Если бы в тот день мир не перевернулся вверх тормашками, меня бы наказали. Отправили в свою комнату без ужина и по крайней мере на неделю запретили бы встречаться с Дарьей и заниматься чем-либо, кроме выполнения домашних заданий. Вместо этого, когда моя мать узнала о случившемся, она крепко обняла меня и долго-долго не отпускала.

По дороге домой – отец держал меня под руку, а глаза его метались из стороны в сторону, словно он ожидал, что в любой момент кто-нибудь может выскочить из-за угла и напасть на нас (и с чего бы ему вести себя иначе после моего рассказа?), – мы заглянули в контору, где работал бухгалтером отец Йозека. Мой отец был знаком с ним со школы.

– Хаим, у нас есть новости, – мрачно произнес он и попросил меня рассказать отцу Йозека все – начиная с того, как мы пришли в кафе, и до момента, когда я увидела, что солдат ударил Йозека железной палкой. Краска сошла с лица Хаима, глаза его наполнились слезами.

– Они увезли людей в грузовиках. Но куда, не знаю, – сказала я.

На лице старика отображалась внутренняя борьба, надежда сменялась тревогой.

– Вот увидишь, – мягко проговорил отец, – он вернется.

– Да. – Хаим кивнул, словно ему нужно было убедить самого себя, и поднял на нас глаза, как будто удивлялся, что мы еще стоим здесь. – Я должен идти. Нужно рассказать жене.

Когда после ужина к нам заглянула Дарья – поинтересоваться, как прошло мое свидание с Йозеком, я попросила маму извиниться и сказать, что мне нехорошо. Вообще-то, это была правда. Свидание теперь казалось чем-то нереальным, его затмила огненная буря событий, и я не могла вспомнить, как оно происходило.

Отец, который за ужином вяло ковырял вилкой в тарелке, ушел из дому, после того как со стола убрали посуду. Я сидела на кровати, зажмурив глаза, и мысленно спрягала немецкие глаголы: «Ich habe Angst. Du hast Angst. Er hat Angst. Wir haben Angst»[37]37
   Я боюсь. Ты боишься. Он боится. Мы боимся (нем.).


[Закрыть].

Мы боимся. Wir haben Angst.

Мама вошла в мою комнату и села рядом со мной на постель.

– Ты думаешь, он жив? – задала я вопрос, который никто не отваживался произносить вслух.

– Ах, Минуся, – сказала мать, – это все твое воображение.

Однако руки у нее дрожали, и, чтобы скрыть это, она взяла щетку с моей тумбочки, мягко развернула меня спиной к себе и начала расчесывать мне волосы длинными, скользящими движениями, как в детстве.

Из слухов, которые разносились по общине краткими взрывами стаккато, быстрыми пулеметными очередями, мы узнали, что вчера вечером эсэсовцы забрали из «Астории» 150 человек. Их отвезли в штаб и допрашивали – мужчин отдельно от женщин, избивали железными прутьями и резиновыми дубинками. Ломали руки и пальцы, требовали с людей выкуп в несколько сот марок. Те, кто не имел при себе денег, должны были назвать имена родственников, которые заплатят за них. Сорок шесть человек расстреляли, пятьдесят освободили после уплаты выкупа, а остальных отвезли в тюрьму Радогощь.

Йозеку повезло. Хотя я не виделась с ним с того дня, отец сказал мне, что он дома, с родными. Хаим, у которого, как и у моего отца, имелись клиенты среди христиан, с их помощью организовал передачу в штаб СС денег в обмен на освобождение сына. Он твердил всем и каждому, кто готов был слушать: если бы не храбрость Минки Левиной, не видать бы им такого счастливого конца.

Я много думала о счастливых концах. Вспоминала наш с Йозеком разговор за мгновения до того, как Всё Случилось. О негодяях и героях. Упырь в моей книге терроризировал всех? Или был жертвой преследований?

Однажды я сидела на ступенях лестницы, которая вела на третий этаж здания школы, пока остальные ученицы занимались Законом Божьим. Я должна была писать сочинение, но вместо этого занялась своей историей и приступила к сцене, где разъяренная толпа собирается у дверей Ании. Карандаш не поспевал за моими мыслями. Сердце у меня ускоренно застучало, когда я представила, как горожане колотят в дверь, как начинают выламывать ее принесенным с собой для линчевания оружием. Я чувствовала, как на спине Ании выступает холодный пот. Слышала немецкий акцент сквозь разбиваемую в щепки дверь…

Но немецкий акцент на самом деле принадлежал герру Бауэру. Он присел рядом со мной на ступеньку, едва не задев меня плечом. Язык у меня присох к нёбу, я не могла бы пошевелить им, даже если бы от этого зависела моя жизнь.

– Фройляйн Левина, – сказал герр Бауэр, – у меня для вас есть новости.

Новости? Какие?

– Сегодня мой последний день здесь, – признался он по-немецки. – Я уезжаю обратно в Штутгарт.

– Но… п-почему? – запинаясь, пролепетала я. – Вы нужны нам здесь.

Он улыбнулся своей прекрасной улыбкой:

– Моей стране я, очевидно, тоже нужен.

– А кто будет учить нас?

Герр Бауэр пожал плечами:

– Отец Черниски займется этим.

Отец Черниски был пьяница, и я не сомневалась, что единственное известное ему немецкое слово – это «Lager»[38]38
   Lager – светлое пиво (нем.).


[Закрыть]. Но говорить об этом вслух было ни к чему, герр Бауэр думал так же.

– Продолжайте заниматься самостоятельно, – с жаром произнес он. – Вы добьетесь прекрасных успехов. – Затем герр Бауэр встретился со мной взглядом и впервые обратился ко мне по-польски: – Это было честью и привилегией для меня – преподавать вам, – сказал он и пошел вниз по лестнице, а я кинулась в уборную и залилась слезами.

Я плакала о герре Бауэре, о Йозеке и о себе. Я плакала, потому что теперь не смогу погружаться в мечты о герре Бауэре, а значит, придется больше времени проводить в реальности. Я плакала, потому что воспоминания о первом поцелуе сопровождались у меня приступами тошноты. Потому что мой мир превратился в бушующий океан, и я в нем тонула. Умыв лицо холодной водой, я пошла в класс, но глаза у меня остались красными и припухшими. На уроке математики отец Ярмик спросил, все ли со мной в порядке, и я ответила, что вчера вечером мы получили неприятные известия от одной моей кузины из Кракова.

В те дни никто не удивлялся таким ответам.

Выйдя из школы, я, как обычно, сразу направилась в пекарню. И вдруг – уж не призрак ли мне привиделся? Прислонясь к фонарному столбу, на другой стороне улицы стоял Йозек Шапиро. Я ахнула и побежала к нему, а оказавшись рядом, увидела, что кожа вокруг его глаз желтая и лиловая – всех оттенков сходящего синяка, посреди левой брови – заживающий порез. Я хотела прикоснуться к его лицу, но он перехватил мою руку. Один из пальцев у него был привязан к шине.

– Осторожно, – произнес Йозек. – Все еще больно.

– Что они с тобой сделали?

Он опустил вниз мою руку и, оглядываясь на спешащих по своим делам прохожих, сказал:

– Не здесь.

Йозек повел меня за собой прочь от школы. Всем окружающим мы, вероятно, казались обычной парочкой. Но я понимала, что это не так: Йозек так крепко держал мою руку, будто вязнул в зыбучих песках и нуждался в спасении.

Мы прошли по уличному рынку, мимо торговца рыбой, телеги с овощами и оказались у служебного входа в какое-то незнакомое здание. Что бы ни собирался сказать мне Йозек, я надеялась, он не оставит меня одну искать путь к дому.

– Я так беспокоился о тебе, – наконец произнес он. – Я не знал, удалось ли тебе выбраться.

– Я гораздо крепче, чем выгляжу, – ответила я, приподняв подбородок.

– А я, как выясняется, нет, – прошептал Йозек. – Они били меня, Минка. Сломали мне палец, чтобы выпытать, кто мой отец. Я не хотел говорить. Думал, они придут за ним и сделают с ним что-нибудь. Но вместо этого они взяли его деньги.

– Но почему? – спросила я. – Что ты им сделал?

Йозек посмотрел на меня и тихо проговорил:

– Я существую.

На мои глаза снова навернулись слезы, но мне не хотелось плакать при Йозеке, и я закусила губу.

– Мне жаль, что с тобой случилось такое.

– Я пришел дать тебе кое-что. На следующей неделе мы уезжаем в Санкт-Петербург[39]39
   Так в оригинале.


[Закрыть]. У моей матери там живет тетка.

– Но… как же твоя работа? – тупо возразила я, желая забыть о словах, которые он только что произнес.

– В России тоже есть газеты. – Йозек едва заметно улыбнулся. – Может быть, однажды я прочитаю в одной из них твою историю про упыря. – Йозек засунул руку в карман. – Ситуация тут будет ухудшаться. У отца есть знакомые по работе. Друзья, которые хотят ему помочь. Мы поедем в Россию как христиане, нам сделали документы.

Я бросаю на него быстрый взгляд. С такими бумагами можно ехать куда угодно. Они доказывали, что вы арийцы. А это означало, что вас будут пропускать везде свободно, без задержек, не арестуют, не депортируют.

Если бы у Йозека были такие документы неделю назад, его не избили бы эсэсовцы. Но тогда он не оказался бы и в кафе «Астория».

– Отец хочет, чтобы случившееся со мной больше никогда не повторилось. – Йозек торжественно показал мне документы. Они были, как я поняла, не на юношу его возраста, а на девочку-подростка. – Ты спасла мне жизнь. Теперь моя очередь спасти тебя.

Я отшатнулась, как будто эта бумага могла загореться.

– Отец не смог достать документы для всей вашей семьи, – объяснил Йозек. – Но, Минка… ты можешь поехать с нами. Мы скажем, что ты – моя кузина. Мои родители позаботятся о тебе.

Я покачала головой:

– Как я могу стать частью твоей семьи, зная, что бросила свою на произвол судьбы.

– Я знал, что ты так скажешь, – кивнул Йозек. – Но все равно возьми. Может, ты когда-нибудь передумаешь.

Он вложил документы мне в руку и сжал мои пальцы, потом привлек меня к себе. Бумаги оказались между нами клином, который разделит нас, как любая ложь.

– Береги себя, Минка, – сказал Йозек и снова поцеловал меня, но на этот раз губы его были жесткими, как будто он говорил на чужом языке.

Час спустя я сидела в пышущем жаром нутре отцовской пекарни, ела булочку, которую он готовил для меня каждый день, – с особым образом закрученной верхушкой и начинкой из корицы и шоколада. В это время дня мы были одни; работники пекарни приходили сюда до зари и уходили домой в полдень. Я сидела на табурете, зацепившись ступнями за его ножки, и смотрела, как отец формует багеты. Он укладывал их, чтобы подошли, в посыпанную мукой и сложенную волнистыми складками плотную пекарскую салфетку, проверял, как они поднялись, нажимая на каждый пальцем, отчего на упругом, как попка младенца, тесте оставались ямочки, которые быстро исчезали. Края спрятанной в лифчик бумаги обжигали мне кожу. Я представила, что перед сном разденусь и увижу у себя на груди вытатуированное имя какой-то девушки-гойши[40]40
   Гойша – нееврейка (иврит, идиш).


[Закрыть].

– Семья Йозека уезжает, – сказала я.

Руки отца, всегда находившиеся в движении, замерли над тестом.

– Когда ты виделась с ним?

– Сегодня. После школы. Он хотел попрощаться. – (Отец кивнул и вытянул тесто в небольшой брусок.) – Мы тоже уедем? – спросила я.

– Если мы это сделаем, Минуся, кто будет кормить людей?

– Безопасность важнее. Особенно притом, что Бася ждет ребенка.

Отец стукнул ладонями по столу, подняв небольшую мучную бурю.

– Ты думаешь, я не могу обеспечить безопасность своей семьи? – проревел он. – По-твоему, для меня это не важно?

– Нет, папа, – прошептала я.

Он подошел ко мне и взял за плечи:

– Послушай, семья для меня – все. Ты для меня – все. Я разберу эту пекарню на кирпичи своими собственными руками, если это понадобится, чтобы уберечь тебя.

Я еще ни разу не видела его таким. Мой отец, всегда уверенный в себе, готовый шуткой разрядить самую напряженную ситуацию, едва сдерживался.

– Твое имя, Минка, – сокращение от Вильгельмина. Ты знаешь, что это означает? «Избранная для защиты». Я всегда буду защищать тебя. – Он долго смотрел на меня, а потом вздохнул. – Я собирался подарить тебе это на Хануку, но, думаю, сейчас самое время для подарка.

Отец скрылся в задней комнате, где хранил записи о доставке муки, соли и масла. Вернулся он оттуда с джутовым мешком, затянутым продернутой в кулиску веревкой туго, как поджатые губы старой девы.

– A Freilichen Chanukah, – сказал он. – Хотя до нее еще два месяца.

Нетерпеливыми пальцами я дернула узел, чтобы открыть мешок. Внутри оказалась пара блестящих черных ботинок.

Они были новенькие, это здорово, но совсем не модные, ничто в них не могло вызвать в девушке восторг – ни форма, ни прошивка, ни стиль.

– Спасибо, – произнесла я, принудив себя улыбнуться, и обняла отца за шею.

– Они единственные. Ни у кого больше нет таких. Обещай мне, что будешь носить их постоянно. Даже когда ляжешь спать. Ты понимаешь, Минка? – Он взял с моих коленей один ботинок и потянулся за ножом, которым отреза́л куски теста от лежавшего на столе пласта. Вставив кончик ножа в бороздку на каблуке, он повернул его, и каблук отскочил. Сперва я не поняла, зачем отец портит мой подарок, но потом увидела, что внутри – потайное отделение, а там лежат несколько золотых монет. Целое состояние. – Никто не знает, что они там, кроме тебя и меня.

Я вспомнила Йозека со сломанным пальцем и как эсэсовцы вымогали у него деньги. Это была страховая политика моего отца.

Он показал мне, как снимаются оба каблука, потом прицепил их обратно и несколько раз стукнул ими по столу.

– Как новенькие, – сказал отец и отдал ботинки мне. – И я не шучу – носи их везде. Каждый день. В жару и в холод. Идешь ты на рынок или на танцы. – Он улыбнулся мне. – Минка, запомни: я хочу увидеть тебя в них на своих похоронах.

Я тоже улыбнулась, радуясь, что наша беседа вернулась в привычное русло.

– Это, наверное, будет сложновато для тебя, ты не думаешь?

В ответ отец засмеялся тем громким утробным смехом, который я всегда вспоминала, думая о нем. Держа на коленях свои новые ботинки, я размышляла о секрете, который теперь знали мы двое, и о другом – только моем. Я не сказала отцу о документах на христианское имя, которые дал мне Йозек, – ни тогда, ни позже. В основном потому, что не сомневалась: он заставит меня ими воспользоваться.

Доев булочку, испеченную специально для меня, я посмотрела на свой синий свитер. На плече остался мучной след от пальцев отца. Я попыталась счистить его, но ничего не вышло. Сколько я ни терла испачканное место, все равно видела едва заметные отпечатки отцовских рук, как будто получила предупреждение от призрака.

В ноябре начались перемены. Однажды отец пришел домой с желтыми звездами, которые мы должны были постоянно носить на своей одежде. Лодзь, наш город, захваченный немцами, теперь назывался Литцманштадт. Все больше еврейских семей переезжали в Старый город или в Балуты, одни – по своей воле, другие – так как власти решили, что квартиры и дома, которыми те владели или снимали в течение многих лет, теперь должны быть зарезервированы для этнических немцев. В городе были улицы, на которых нам было запрещено появляться, вместо этого мы должны были ходить кружными путями. Нам не дозволялось пользоваться общественным транспортом и покидать дома в темное время суток. Беременность моей сестры стала заметной. Дарья несколько раз сходила на свидания с мальчиком по имени Давид и вдруг решила, что знает о любви все.

– Если тебе не нравится написанное мной, – сказала я однажды, – тогда почему ты не перестанешь читать это?

– Не то чтобы мне не нравилось, – ответила Дарья. – Я просто пытаюсь помочь тебе с реализмом.

Реализм для Дарьи состоял в воспроизведении моментов страсти, которые случались у них с Давидом. Она хотела, чтобы моя героиня Ания целовалась с кем-нибудь так же романтично. Послушать Дарью, так можно было подумать, что Давид – этакая смесь Микаэля Гольдштейна, актера из «Зеленых полей», и Мессии.

– Есть вести от Йозека? – спросила она.

Не со зла, конечно, но могла бы и догадаться, что мои шансы на получение писем ничтожно малы. Почту теперь доставляли нерегулярно. Я предпочитала думать, что Йозек часто пишет мне, может, даже по два-три раза в день, и эти его послания копятся где-нибудь в закрытом почтовом отделении.

– Наверняка он просто очень занят, – сказала Дарья, когда я покачала головой.

Мы находились в студии, где Дарья три раза в неделю занималась балетом. Она танцевала хорошо, по крайней мере не хуже, чем я писала книги. Раньше Дарья часто говорила, что поступит в танцевальную компанию, но теперь никто не решался заглядывать далеко в будущее. Я смотрела, как она надевает жакет с желтыми звездами на плече и спине, обматывает шарфом шею.

– Отрывок, где Ания чувствует во рту кровь упыря, – сказала Дарья. – Ты это придумала?

– Мне так говорила бабушка.

Дарью передернуло.

– Жуть!

– Это хорошо или плохо?

Она взяла меня под руку:

– Хорошо. Люди жутко захотят прочесть эту жуть.

Я улыбнулась. Это снова была моя Дарья – Дарья, по которой я скучала, потому что в последнее время она слишком много виляла хвостом перед своим новым дружком.

– Может, переночуешь сегодня у меня, – предложила я, когда мы вышли на улицу, хотя и знала, что Дарья наверняка собиралась на свидание с Давидом.

Мимо нас проходил отряд солдат, и мы инстинктивно пригнули головы. Раньше при виде солдат у меня начинало сосать под ложечкой. Теперь это было таким обычным явлением, что я их почти не замечала. На улице поднялась какая-то суматоха, вдалеке послышались крики.

– Что происходит? – спросила я, но Дарья уже двинулась в ту сторону.

На площади стояли три виселицы, такие новые, что я почувствовала запах свежей древесины. На них болтались тела троих мужчин. Рядом собралась небольшая толпа; какая-то женщина с рыданиями пыталась добраться до одного из повешенных, но солдаты не пускали ее.