Текст книги "Рассказчица"

Автор книги: Джоди Линн Пиколт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 29 страниц)

И я думала о Мейере, который только что научился произносить мое имя.

Когда было уже пора складывать хлеб в корзины и везти их на улицу Якуба, дверь открылась, впустив внутрь трепещущий хвост холодного воздуха, и вошел Рубин. Руки в карманах, подбородок утонул в намотанном на шею шарфе.

– Рубин?! – в тревоге окликнула его я.

Если он здесь, значит случилось что-то ужасное.

Он покачал головой:

– Все по-прежнему. Бася и твоя мать дома с Мейером. – Рубин повернулся к отцу и пожал плечами. – От моего сидения там никакого толку.

– Тогда бери корзину, – сказал отец, сжимая плечо зятя.

Мы с Рубином и другие работники пекарни снимали хлеб с проволочных стеллажей, где он остывал, и клали его в корзины. Спины у всех ломило. Хлеб, уложенный плотно, весит гораздо больше, чем вам кажется. Я таскала корзины из пекарни в телегу, которую подкатили к входной двери. На другой стороне улицы стояли три маленьких мальчика. Они дрожали и притопывали ногами, но не уходили, пока мы грузили хлеб. Дети нюхали запах, а это отчасти заменяет голодному еду.

Когда телега была наполнена, отец принялся толкать ее сзади, а двое работников взялись за оглобли и потянули спереди. Мне отец жестом велел идти рядом, потому что у меня не было сил толкать.

– Ой! – воскликнула я, вспомнив, что оставила шарф на стуле в пекарне. – Сейчас вернусь.

Я вбежала внутрь и застала там Рубина. Он расстегнул пару верхних пуговиц на пальто и совал за пазуху хлеб.

Наши глаза встретились.

Воровство хлеба считалось преступлением, как и спекуляция им на черном рынке, особенно для тех, кто занимался его производством. Но иногда люди все же продавали свои пайки на черном рынке, обычно потому, что какая-нибудь трагедия делала это необходимым.

– Минка, – ровным голосом произнес Рубин, – ты ничего не видела.

Я кивнула. Мне пришлось. Если бы я сказала об этом отцу, тот ничего не стал бы делать. А если Рубина поймают за продажей хлеба и обнаружится, что отец причастен к краже, его тоже могли наказать.

Телега со скрипом покатилась к улице Якуба, от нее поднимался душистый пар, щекотавший нам ноздри, а Рубин потихоньку скрылся. Только что он шел за мной, и вот его уже нет. Отец ничего не сказал, и я подумала, может, он уже знает то, о чем я так старательно умалчивала.

Я соврала отцу, что должна отдать Дарье взятую у нее книгу, и обещала вернуться домой до наступления комендантского часа. Вместо этого я направилась туда, где совершались разные темные сделки, надеясь подловить Рубина прежде, чем он совершит какую-нибудь глупость. В сумерках, когда небо серело, становясь одного цвета с булыжной мостовой, и трудно было разобрать, реально ли то, что ты видишь, отчаявшиеся люди блуждали в потемках и пытались сбыть свои продукты, свои украшения, продать свои души.

Отыскать среди них Басиного мужа было нетрудно по рыжей бороде и завернутому в коричневую бумагу хлебу.

– Рубин! – крикнула я. – Погоди! – Он посмотрел на меня, и человек с запавшими черными глазами, который брал у него из рук сверток, тоже. Хлеб мигом был спрятан куда-то под полу драного пальто покупателя. – Зачем ты это делаешь?! – с укором произнесла я, хватая Рубина за рукав. – Не надо. Басе это не понравится.

Рубин отмахнулся от меня:

– Ты еще мала, Минка. Не все знаешь.

Но я уже не была ребенком. В гетто детей не осталось. Мы все мигом повзрослели. Даже такой малыш, как Мейер, у него ведь не будет воспоминаний о другой жизни, только об этой.

– Пусть девчонка уйдет, – прошипел оборванец, – или сделка не состоится.

Я не обратила на него внимания:

– Не знаешь, что это может стоить тебе жизни?!

Рубин, который в день помолвки с Басей поцеловал меня в лоб и сказал, что всегда мечтал иметь младшую сестренку; который раздобыл для меня на день рождения сказки братьев Гримм на немецком; который обещал, что будет интересоваться каждым парнем, пригласившим меня на свидание, – этот самый Рубин оттолкнул меня так сильно, что я упала.

Шерстяные чулки порвались. Я села, потирая ободранную о булыжники мостовой коленку. Незнакомый мужчина вложил в руку Рубина маленький коричневый пакет.

В тот же самый момент раздались крики, свист, и Рубина с его покупателем окружили трое солдат.

– Минка! – крикнул Рубин и бросил пакет мне.

Я поймала его, а Рубина толчком уложили на землю, ударили прикладом винтовки по голове. Я кинулась бежать и не останавливалась ни когда перебегала мост над Згиерской улицей, ни когда поняла, что меня никто не преследует. Я влетела в дом, оставив дверь нараспашку, и бросилась в объятия матери. Всхлипывая, рассказала ей о Рубине. Стоявшая в дверном проеме Бася с вопящим Мейером на руках заголосила.

И тут я вспомнила про пакет, который так и сжимала в руке. Я вытянула вперед руку и разжала слабые пальцы, как роза раскрывает лепестки.

Мать перерезала бечевку кухонным ножом, развернула крапчатую вощеную бумагу… Внутри лежал маленький пузырек с лекарством.

«Это может стоить тебе жизни…» – корила я Рубина. Что это?

Его сын.

Информация в гетто распространялась, как побеги глицинии: извилистыми путями, по спиралям, иногда она распускалась невероятными фейерверками цвета. По этим сложно переплетенным каналам мы получили сведения, что Рубин в тюрьме. Бася каждый день ходила туда, пытаясь встретиться с ним, но ее не пускали.

Отец задействовал все свои деловые контакты за пределами гетто, чтобы узнать что-нибудь о Рубине или, еще лучше, вернуть его домой. Но связи, которые помогли когда-то устроить меня в католическую школу, теперь ничего не значили. Если отец не обзаведется приятелями среди офицеров СС, Рубин так и останется в тюрьме.

Это заставило меня вспомнить того офицера из Штутгартского балета, который предлагал давать Дарье уроки танцев. Не было никаких гарантий, что он сможет чем-то помочь, и все же этот человек хотя бы отдаленно знаком нам в море немецких военных. Только вот беда – Дарья сожгла его визитную карточку, а значит, даже эта искра надежды для меня угасла.

Мы не знали, какая участь ждет Рубина, но немного раньше в том же месяце председатель Румковский издал распоряжение, согласно которому воров и преступников должны были отправить на работы в Германию. Таким способом наш старейшина устранял негодяев из общества. Но разве можно было считать Рубина подонком? «Сколько людей, сидевших в тюрьме, на самом деле были преступниками?» – размышляла я.

От мысли, что Рубина пошлют неизвестно куда, Бася впадала в отчаяние и ничем не могла утешиться, хоть на ее попечении и оставался Мейер, который быстро поправился, как только стал принимать лекарство. Однажды ночью она тихонько вошла в мою комнату. Было три часа, и я сразу решила: с ребенком стряслась какая-то беда.

– Что случилось?

– Мне нужна твоя помощь, – сказала Бася.

– Почему?

– Потому что ты умная.

Бася редко обращалась ко мне за помощью, еще реже признавала мои умственные способности. Я села в постели:

– Ты задумала какую-то глупость.

– Не глупость. Это необходимо.

Я вспомнила, как Рубин продавал хлеб, и зло глянула на сестру:

– Вы оба решили забыть, что у вас есть маленький сын, который полностью зависит от вас? Что, если тебя тоже арестуют?

– Вот почему я и прошу тебя о помощи, – сказала Бася. – Пожалуйста, Минка.

– Ты жена Рубина. Если тебя не пускают к нему в тюрьму, я-то что смогу сделать?

– Знаю, – мягко проговорила Бася. – Но я хочу встретиться не с ним.

Репутация Хаима Румковского в гетто находилась прямо на линии между любовью и ненавистью. На людях нужно было восхищаться председателем, или ваша жизнь превратилась бы в ад, так как он имел власть раздавать привилегии, жилье и продукты. Однако приходилось только удивляться человеку, который по доброй воле согласился иметь дело с немцами, морить голодом своих людей и объяснять, почему они живут в таких ужасных условиях, говоря, что по крайней мере они живы.

Ходили слухи, что Румковский падок на хорошеньких девушек. Именно на это мы с Басей и рассчитывали.

Оставить маму присматривать за Мейером, сославшись на то, что Бася еще раз попытается попасть в тюрьму, чтобы увидеться с мужем, было нетрудно. Не вызвало удивления и ее желание надеть самое красивое платье и причесаться, чтобы выглядеть как можно лучше для своего супруга. Я не стала лгать матери, просто не упомянула о том, что направляемся мы вовсе не в тюрьму, а в контору председателя Румковского.

Я не могла сказать ничего такого, чего не могла бы сказать сама моя сестра, чтобы пробиться на частную аудиенцию к старейшине евреев, но я понимала, почему ей было важно мое присутствие рядом: для храбрости на пути туда и для поддержки на пути обратно. Контора Румковского выглядела как дворец в сравнении с нашей тесной квартиркой или пекарней. У него, конечно, были помощники. Секретарша, от которой пахло духами, а не грязью и дымом, как от нас, посмотрела на меня и сразу перевела взгляд на еврейского полицейского, стоявшего на страже у закрытых дверей.

– Председателя нет на месте, – сказала она.

Румковский много времени проводил в разъездах по гетто: принимал парады детей, маршировавших мимо него; выступал с речами; руководил свадебными церемониями или посещал фабрики, которые, по его мнению, должны были сделать нас незаменимыми для немцев. Ничего удивительного, что его не оказалось на месте, когда мы с Басей явились в его контору. Но мы проторчали на холоде несколько часов и видели, как председатель вошел в здание в сопровождении своей свиты минут пятнадцать назад.

Его легко было узнать по седым вихрам волос, круглым черным очкам и толстому шерстяному пальто с желтой звездой на рукаве. Именно эта эмблема заставила меня схватить задрожавшую при его появлении Басю за руку.

– Видишь, – шепнула я, – по большому счету он не отличается от нас с тобой.

Я посмотрела секретарше в глаза:

– Вы лжете.

Женщина вскинула брови и повторила:

– Председателя нет на месте. И даже если бы был, то не стал бы встречаться с вами без записи на прием. А свободного времени в его расписании нет на ближайший месяц.

Я понимала, что это тоже неправда, так как слышала ее разговор по телефону: она согласовывала встречу с главой продовольственного отдела завтра в девять утра. Я открыла рот, чтобы заявить об этом, но Бася ткнула меня локтем в бок.

– Простите, – сказала она, выходя вперед и отводя глаза в сторону. – Кажется, вы уронили это.

Бася протянула секретарше серьги. Я знала, что та ничего не роняла. На самом деле эти серьги были в ушах моей сестры, когда она одевалась утром. Красивый жемчуг, свадебный подарок Рубина.

– Бася! – выдохнула я. – Как ты можешь!

Она улыбнулась секретарше и сквозь зубы прошипела мне:

– Заткнись, Минка!

Женщина выпятила губы, потом взяла серьги и сказала:

– Ничего не обещаю.

Секретарша направилась к закрытой двери кабинета. На ней были шелковые чулки, что меня поразило. Я не могла дождаться момента, когда смогу сообщить Дарье, что видела еврейку, которая выглядела такой же холеной, как немецкая фрау. Секретарша постучала, и через мгновение мы услышали низкий рокочущий голос, разрешавший ей войти.

Покосившись на нас, женщина скрылась за дверью.

– Что ты ему скажешь? – прошептала Бася.

Мы решили, что говорить буду я. Бася же будет милым довеском, как верная долгу жена. Она боялась, что не сможет языком шевельнуть, если попытается объяснить, зачем мы пришли.

– Я вообще не уверена, что он нас примет, – отозвалась я.

У меня был план. Я собиралась попросить председателя, чтобы он отпустил Рубина на время – отпраздновать с женой годовщину свадьбы на следующей неделе. Таким образом председатель Румковский мог бы показать себя защитником истинной любви, а если он и ценил что-то по-настоящему, так это собственный образ в глазах членов общины.

Дверь распахнулась, и секретарша направилась к нам.

– У вас пять минут, – объявила она.

Мы двинулись вперед, держась за руки, но секретарша схватила меня за плечо и сказала:

– Она может войти. Ты – нет.

– Но… – Бася диким взглядом посмотрела на меня.

– Умоляй его, – посоветовала я. – Встань на колени.

Бася кивнула и, подняв подбородок, вошла в дверь.

Секретарша села за стол и начала печатать, а я осталась стоять посреди приемной, нервно переминаясь с ноги на ногу. Полицейский поймал мой взгляд и мигом отвернулся.

Сестра появилась из кабинета старейшины евреев через двадцать две минуты после того, как вошла. Блузка ее была не заправлена сзади. Помады, которую я позаимствовала у Дарьи, на губах не было, за исключением остатков в левом углу.

– Что он сказал? – выпалила я, но Бася взяла меня под руку и торопливо потащила к выходу из конторы Румковского.

Как только мы снова оказались на улице, колючий ветер поднял дыбом волосы у нас на головах. Я повторила вопрос. Бася отпустила мою руку и нагнулась, ее вырвало прямо посреди улицы на мостовую.

Я убрала волосы с ее лица. Похоже, это означало, что ей не удалось спасти Рубина. А потому я удивилась, когда через мгновение Бася повернулась ко мне, лицо у нее было бледное и сморщенное, глаза горели.

– Его не отправят в Германию, – сказала она. – Председатель пошлет его в рабочий лагерь здесь, в Польше. – Бася взяла мою руку и сжала ее. – Я спасла его, Минка. Я спасла своего мужа.

Я обняла сестру, и она обняла меня, а потом отстранила от себя на расстояние вытянутых рук.

– Не говори маме и папе, что мы ходили сюда, – сказала Бася. – Обещай мне.

– Но они захотят узнать, как…

– Они решат, что Рубин сам все устроил. Пусть не думают, что мы чем-то обязаны председателю.

Это правильно. Я не раз слышала, как отец ворчал по поводу Румковского, он явно не хотел бы оказаться в долгу перед этим человеком.

Ночью, когда мы лежали в постели, а между нами спал Мейер, я услышала тихие всхлипывания сестры.

– Что с тобой?

– Ничего. Все хорошо.

– Ты должна радоваться. С Рубином все будет в порядке.

Бася кивнула. Я видела ее профиль, посеребренный лунным светом, словно она статуя. Бася посмотрела на Мейера и прикоснулась пальцем к его губам, как будто хотела, чтобы он замолчал, или передавала ему поцелуй.

– Бася? – прошептала я. – Как ты уговорила председателя?

– Как ты и сказала мне. – Слеза скатилась по ее щеке и упала на простыню между нами. – Встала на колени.

Когда Рубина отправили в рабочий лагерь, Бася с ребенком перебрались к нам. Все было как в старые добрые времена, сестра спала со мной в одной постели, только теперь между нами, как маленький секрет, лежал мой племянник. Мейер учился различать цвета и повторять голоса животных, которых видел только на картинках. Мы все говорили, какое он чудо, как будет гордиться Рубин своим сыном, когда вернется домой. Мы говорили об этом так, будто ждали его появления со дня на день.

Рубин нам не писал, и мы придумывали разные объяснения этому. Он слишком устает, он слишком занят. У него нет бумаги и карандаша. Почтовая служба не работает. Только Дарья оказалась достаточно храброй, чтобы сказать вслух то, о чем мы все думали: может быть, Рубин не пишет нам, потому что он уже мертв.

В октябре 1941-го мы с Дарьей отравились какой-то едой. Ничего примечательного в этом не было, учитывая качество продуктов; удивительно, что этого не произошло раньше и что мы обе все еще были достаточно сильны и встали с постелей после двух дней непрерывной рвоты. Но к тому моменту нашу работу по доставке уже отдали другим людям.

Мы явились на Лутомиерскую улицу, чтобы нам дали направление куда-нибудь еще. Вместе с нами в очереди стоял мальчик, который ходил в нашу школу. Его звали Арон, и он имел привычку насвистывать, не замечая этого, когда писал контрольные, из-за чего ему всегда попадало. У него был зазор между передними зубами, из-за высокого роста он сутулился, и фигура его напоминала вопросительный знак.

– Надеюсь, меня не отправят в пекарню, – сказал Арон.

Я ощетинилась.

– А что плохого в пекарне? – На ум сразу пришел отец.

– Ничего. Это просто слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. Как чистилище. Очень жарко зимой, и вокруг уйма еды, которую тебе нельзя есть.

Я с улыбкой покачала головой. Мне нравился Арон. Внешне не особо привлекательный, он умел рассмешить меня. Дарья, которая разбиралась в таких вещах, сказала, что он был ко мне неравнодушен, вот почему всегда оказывался рядом и придерживал дверь, когда я выходила из школы, и провожал меня в гетто сколько мог, прежде чем свернуть к своему дому. Однажды Арон даже отдал мне кусок своего хлеба во время школьного обеда, что, по словам Дарьи, в наши дни можно было расценить как предложение руки и сердца.

Арон был не герр Бауэр. И даже не Йозек, если уж на то пошло. Но иногда, лежа рядом с Басей и Мейером в постели, когда они засыпали, я прикладывала руку к губам и думала, каково бы это было – поцеловаться с ним? Я не сходила по нему с ума, но меня поражало, что кто-то может смотреть на девушку в заношенной одежде, грубых ботинках, со свалявшимися волосами и видеть в ней красавицу.

В очереди стояли дети не старше десяти лет и старики, которые не могли держаться на ногах без опоры на соседей. Родители научили меня, что́ нужно говорить, чтобы меня направили к отцу в пекарню или к матери на швейную фабрику. Иногда, давая разнарядки, чиновники учитывали ваши способности или предыдущий опыт. А иногда просто отправляли куда придется.

Дарья схватила меня за руку:

– Скажем, что мы сестры. Тогда, может, нам снова дадут работу вместе.

Едва ли нам это поможет. К тому же подошла очередь Арона. Я поглядывала из-за его тощей фигуры на сотрудника за столом, который быстро нацарапал что-то на листке бумаги и отдал его Арону. Тот повернулся к нам с улыбкой на лице:

– Текстиль.

– Ты умеешь шить? – спросила Дарья.

Арон пожал плечами:

– Нет, но, очевидно, придется научиться.

– Следующий.

Командный голос прервал наш разговор. Я подошла к столу, увлекая за собой Дарью.

– По одному, – сказал сидевший перед нами мужчина.

Тогда я встала впереди Дарьи:

– Мы с сестрой умеем печь. И шить…

Он уставился на Дарью. Но что тут такого, на Дарью все таращились, уж больно она хороша. Мужчина указал нам на грузовик, стоявший в углу площади:

– Будете работать там.

Я запаниковала. Люди, покидавшие гетто, как Рубин, не возвращались.

– Прошу вас, – взмолилась я. – Пекарня… магазин конской упряжи. – Я пыталась придумать работу, за которую никто не хотел браться. – Я готова даже копать могилы. Только, пожалуйста, не отправляйте меня из гетто.

Мужчина посмотрел мимо меня и крикнул:

– Следующий!

Дарья заплакала:

– Прости, Минка, если бы мы не попытались остаться вместе…

Не успела я возразить, как один из солдат схватил Дарью за плечо и затолкал в кузов грузовика. Я залезла туда вслед за ней. Там сидели девушки примерно нашего возраста, кое-кого я знала со школы. Некоторые казались испуганными, другие – безразличными. Никто не разговаривал. Я решила не спрашивать, куда нас повезут. Вероятно, мне не хотелось слышать ответ.

Вскоре мы уже выезжали из гетто. Я не покидала его больше полутора лет и, когда за нами затворили ворота, всем своим существом ощутила судьбоносную тяжесть этого события. За пределами гетто дышалось легче. Краски были ярче, воздух чуть теплее. Это была альтернативная реальность, и мы все – десять девчонок – ошалело притихли в тряском грузовике, который увозил нас от родных.

Я задумалась: кто сообщит родителям о моем отъезде? Будет ли скучать по мне Арон? Узнает ли меня Мейер, если когда-нибудь снова увидит? Я взяла руку Дарьи и сжала ее:

– Если нам суждено умереть, по крайней мере мы будем вместе.

Тут сидевшая рядом с Дарьей девчонка захохотала:

– Умереть? Глупая корова! Вы не умрете. Я уже неделю езжу в этом грузовике. Вас просто отвезут в штаб к офицерам.

Вспомнив, каким взглядом тот мужчина посмотрел на Дарью, я задумалась: что же мы будем там делать для офицеров?

Мы ехали по улицам города, где я выросла, но что-то изменилось. Детали, знакомые с детства, – мальчик, продававший газеты, торговка рыбой в огромной шляпе, портной, выходивший из лавки покурить и щурившийся на солнце, – все эти привычные лица исчезли. Даже сооруженные немецкими солдатами виселицы разобрали. Это напомнило мне историю, которую я когда-то написала, про одну девочку. Как-то раз она проснулась и обнаружила, что память о ее пребывании в этом мире полностью стерта: родные не узнавали ее, в школе не нашлось никаких документов; история, которой не было. Как будто прожитая жизнь приснилась мне.

Через пятнадцать минут мы въехали в другие ворота, которые тоже заперли за нами. Казармы немецких солдат размещались в бывших правительственных зданиях Лодзи. Нас выгрузили из машины и отвели к широкоплечей женщине с красными потрескавшимися руками. Она говорила по-немецки, но было ясно, что некоторые девочки уже знали, что им придется делать, так как раньше их уже отправляли на эту работу. Нам всем дали по ведру, тряпки, немного нашатырного спирта и велели идти вслед за женщиной. Время от времени она останавливалась и отправляла какую-нибудь из девушек в то или другое здание. Дарью и ту девчонку, которая обозвала меня коровой, послали в большой каменный дом, на крыше которого висел огромный нацистский флаг.

Я шла за женщиной, пока мы не оказались в жилой зоне с квартирами, которые лепились друг к другу, будто зубы в челюсти.

– Ты, – сказала немка, – будешь мыть здесь окна.

Я кивнула и взялась за дверную ручку. Наверное, здесь жили немецкие офицеры, потому что это место не походило на другие казармы, которые я видела. Тут не было коек и многоярусных подставок для обуви, зато стояли красивые резные деревянные бюро и односпальная кровать, незастеленная. Посуда была аккуратно составлена на сушилке рядом с раковиной. На столе стояла тарелка с ярким, как цветок, пятном джема на ней.

У меня потекли слюнки. Я не ела джема уже… целую вечность.

Но я догадывалась, что за мной наверняка следят через какую-нибудь щель. Выбросив из головы все мысли о еде, я взяла из ведра тряпку и подошла к одному из восьми окон в квартире.

Я в жизни ничего не мыла. Мама всегда готовила, убиралась, раскладывала по местам мои вещи. Даже теперь Бася каждое утро расправляла на нашей постели одеяло и аккуратно подтыкала его, загибая углы.

Взяв бутылку с нашатырем, я вытащила пробку и рыгнула от неприятного запаха. Мигом прикрыла заслезившиеся глаза, села на стул у стола и оказалась один на один с тарелкой.

Я быстро обмакнула в джем указательный палец и облизала его.

О боже, на глаза снова навернулись слезы, теперь уже совсем по другой причине. В голове яркими вспышками заполыхали воспоминания. Как я ела отцовские булочки, намазанные свежим маслом и сваренным матерью клубничным вареньем. Как собирала голубику в деревне, где находилась фабрика отца Дарьи. Как лежала на спине и представляла себе, что облака в небе – это самокат, попугай, черепаха. Как бездельничала, потому что это отличное занятие для ребенка.

У джема был вкус ленивого летнего дня. Вкус свободы.

Я так замечталась, что не услышала шагов, предвещавших появление офицера, который через мгновение повернул ручку двери и вошел в свое жилище. Вскочив со стула, я быстро подхватила ведро, бутылка с нашатырем выпала у меня из рук на пол, а из ведра выплеснулась вода. Воскликнув: «Ой!», я упала на колени и стала вытирать пролитое тряпкой.

Немец был примерно одного возраста с моим отцом, его седые волосы хорошо сочетались с блестящими пуговицами на мундире. Он окинул меня, сжавшуюся на полу, быстрым взглядом и сказал по-немецки:

– Быстро заканчивай свою работу, – а потом, думая, что я его не понимаю, указал на окно.

Я кивнула и отвернулась, слыша, как под ним скрипнул стул и зашуршали газетные листы. Трясущимися руками я снова откупорила бутылку с нашатырем, зажала нос и попыталась засунуть тряпку в узкое горлышко. Мне удалось намочить только уголок. После чего я осторожно прижала его к стеклу в самом грязном месте, как будто промывала рану.

Через несколько секунд офицер поднял на меня глаза и сухо сказал:

– Schneller[46]46
   Быстрее (нем.).


[Закрыть].

С бешено колотившимся сердцем я обернулась к нему и пролепетала на его родном языке, чтобы он не разозлился еще больше:

– Простите, я никогда раньше этого не делала.

Немец удивленно приподнял брови:

– Ты говоришь по-немецки?

Я кивнула:

– Это был мой любимый предмет.

Офицер встал со стула и подошел ко мне. Я испугалась и затряслась, у меня даже коленки стукались друг о дружку; подняла руку, чтобы защитить голову от неизбежного удара, но вместо этого офицер вытащил тряпку из моего сжатого кулака, налил на нее немного нашатыря и стал протирать стекло длинными мягкими движениями. Тряпка почернела от грязи, поэтому офицер сложил ее так, чтобы чистая часть оказалась сверху, и налил на нее еще немного спирта, после чего продолжил мыть свое окно, а когда закончил, взял газетный лист и принялся тереть им стекло.

– Так можно просушить его, чтобы не осталось разводов, – объяснил немец.

– Danke, – тихо сказала я и протянула руку за тряпкой и бутылкой с нашатырем, но офицер только покачал головой.

Он продолжил мытье остальных окон. Наконец стало казаться, что не осталось преграды между квартирой, где мы заключили какое-то странное перемирие, и миром снаружи, где я ни на что не могла положиться.

Офицер взглянул на меня:

– Повтори все, чему ты научилась.

Я отрапортовала, как солдат, четко и быстро описав на безупречном немецком каждый шаг в процессе мытья окон, словно от этого зависела моя жизнь; впрочем, возможно, так и было. Когда я замолчала, офицер посмотрел на меня так, будто я музейный экспонат, какого он прежде никогда не видел.

– Если бы ты сейчас не стояла передо мой, я не подумал бы, что ты не из наших. Ты говоришь как немка.

Я поблагодарила его, вспоминая все свои долгие разговоры с герром Бауэром и мысленно посылая хвалы и благодарности своему бывшему учителю, где бы он сейчас ни находился. Взявшись за ведро, я собралась пойти в квартиры других офицеров и закончить свою работу, пока за мной не пришла главная уборщица, но офицер покачал головой и поставил ведро между нами.

– Скажи, ты умеешь печатать на машинке? – спросил он.

С запиской от офицера, который научил меня мыть окна, я была направлена в мастерскую к герру Фассбиндеру, этническому немцу, коротышке ростом чуть больше пяти футов, который брал на работу молоденьких девушек, многие были моложе меня. Он называл нас «meine Kleiner» – мои малышки. Девочкам поручали пришивать эмблемы на немецкую форму. В первый день меня передернуло при виде десятилетних девчушек, которые приделывают свастики к рукавам, но потом я привыкла.

Шитьем я не занималась, меня направили в контору герра Фассбиндера. Я оформляла заказы, отвечала на звонки и раздавала детям леденцы, которые хозяин приносил каждую пятницу.

Сперва герр Фассбиндер обращался ко мне, только когда ему была нужна какая-нибудь информация из конторских книг или когда диктовал письмо, а я печатала. Но потом однажды появился Арон с несколькими ребятами, они принесли рулоны ткани для выполнения заказов. Увидев меня, Арон удивился не меньше, чем я.

– Минка! – воскликнул он, пока я вела его с товарищами на склад. – Ты здесь работаешь?

– В конторе, – сказала ему я.

– О-о-о! – игриво восхитился он. – Шикарная работа!

Я посмотрела на свою юбку, протертую на коленях от долгой носки, и шутливо ответила:

– О да. Я практически королевская особа.

Но мы оба понимали, как мне повезло, в отличие от моей матери, которая почти потеряла зрение от шитья в полутьме; или милой Дарьи, которая продолжала убирать в квартирах офицеров и от этого ее изящные руки, изъеденные щелоком и мылом, покрылись кровоточащими трещинами. В сравнении с этим двенадцать часов за пишущей машинкой в теплом кабинете казались прогулкой в парке.

Тут мимо нас прошел герр Фассбиндер. Он посмотрел на меня, потом на Арона и обратно. Затем отвел меня в кабинет и велел остальным девочкам возвращаться к работе. Я села за стол печатать бланки заявок и заметила, что герр Фассбиндер стоит передо мной.

– Ну что? – сказал он, широко улыбаясь. – Значит, у тебя есть парень.

Я покачала головой:

– Он не мой парень.

– Как я не твой босс.

– Он просто школьный приятель. – Я занервничала, опасаясь, не будет ли у Арона неприятностей из-за того, что он заговорил со мной на работе.

Герр Фассбиндер тяжело вздохнул:

– Ну тогда очень жаль. Потому что этот парень без ума от тебя. Ах, посмотрите-ка, я заставил ее покраснеть. Ты должна дать молодому человеку шанс.

После этого всякий раз, как нам требовалось пополнить запасы тканей, герр Фассбиндер требовал, чтобы доставлял их Арон. И посылал меня отпирать для него склад, хотя на фабрике имелись другие работники, более подходящие для выполнения этой задачи, чем секретарша. После этого герр Фассбиндер подходил к моему столу и выспрашивал подробности. Я поняла, что в душе он сводник.

Мы проводили много времени вместе в одном кабинете, и постепенно герр Фассбиндер стал доверять мне. Рассказал о своей жене Лизель, которая, по его словам, была такой красавицей, что облака расступались, когда она выходила на улицу. Она могла бы выбрать любого мужчину, но всем предпочла его, потому что он умел рассмешить ее. Больше всего герр Фассбиндер жалел о том, что они не успели завести детей до того, как она умерла от туберкулеза шесть лет назад. Я стала понимать, что все мы, работавшие на фабрике, начиная с меня и заканчивая самой маленькой девочкой, были как бы его детьми.

Однажды мы с герром Фассбиндером остались в кабинете вдвоем. Работа вышивальщиц на фабрике иногда приостанавливалась из-за того, что какие-то материалы не доставляли вовремя; на этот раз закончились нитки. Герр Фассбиндер ненадолго ушел, а вернулся в сильном возбуждении.

– Нам нужно больше работников, – сердито проговорил он.

Таким расстроенным я еще никогда не видела его. Впервые я испугалась его, не понимая, что мы будем делать с бо́льшим числом работниц, когда не могли занять делом даже тех девушек, которые у нас были.

На следующий день вдобавок к ста пятидесяти работницам герр Фассбиндер нанял еще пятьдесят матерей с детьми. Дети были слишком малы для выполнения какой-либо серьезной работы на фабрике, поэтому им поручили сортировать нитки по цвету. Арон привез рулоны белой ткани. Летом текстильный отдел занимался изготовлением пятидесяти шести тысяч камуфляжных костюмов для Восточного фронта, а мы будем нашивать на них эмблемы.

Занимаясь оформлением заказов, я знала, что мы не заключали контракта на выполнение этого, то есть превратились в центр дневного пребывания.

– Это не твоя проблема, – рявкнул герр Фассбиндер, когда я задала ему вопрос.

На той неделе было объявлено, что из гетто должны депортировать двадцать тысяч евреев. Председателю Румковскому удалось сократить это количество вдвое, но списки тех десяти тысяч, которые покинут гетто, нашим руководителям все равно пришлось составлять. Первыми решено было отправить цыган. За ними – преступников. Потом тех, у кого нет работы.