Текст книги "Рассказчица"

Автор книги: Джоди Линн Пиколт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 29 страниц)

И тут же запаниковала. Что, если это не демонстрация доверия, а еще одна проверка? Вдруг гауптшарфюрер вернется, заглянет в мусорную корзину и увидит, что я украла его еду? Я прокручивала в голове возможные сценарии. Входят два брата, старший произносит: «Я же говорил тебе, Франц». А младший пожимает плечами и отправляет меня к своему брату для порки, которой я избежала сегодня утром. Если красть фотографии у мертвецов плохо, то стащить еду у немецкого офицера – куда как хуже.

К моменту, когда гауптшарфюрер отпер дверь и снова вошел – один, я так разнервничалась, что меня било мелкой дрожью, аж зубы стучали. Он хмуро взглянул на меня:

– Тебе холодно?

От него пахло пивом.

Я кивнула, хотя уже много недель мне не доводилось находиться в таком тепле.

Он не стал смотреть в мусорную корзину, а вместо этого с любопытством обвел взглядом комнату, потом сел на край стола и взял в руку стопку фотографий:

– Я должен конфисковать это. Ты понимаешь?

– Да, – прошептала я и не сразу сообразила, что он протягивает мне какие-то вещи – маленький кожаный блокнот и авторучку.

– Взамен ты возьмешь вот это.

Я неуверенно приняла подарки. Ручка тяжело легла мне в руку. Я с трудом удержалась, чтобы не поднести блокнот к носу и не вдохнуть с жадностью запах кожи и свежей бумаги.

– Тебе подходят эти новые условия? – официальным тоном спросил гауптшарфюрер.

Как будто у меня был выбор.

Хотела ли я продать свое тело ради того, чтобы напитать свой ум? Потому что он предлагал мне сделку, по крайней мере так сказал его брат. За определенную цену я могла писать в свое удовольствие. И меня назначат на работу, за которую любой другой в лагере убил бы.

Я молчала, гауптшарфюрер со вздохом поднялся на ноги и сказал:

– Пошли.

Меня снова затрясло, так сильно, что мой новый начальник отшатнулся от меня. Пришло время расплаты. Я скрестила на груди руки, прижимая к себе блокнот и мысленно гадая, куда он меня поведет? В офицерские квартиры, наверное.

Я справлюсь. Мысленно убегу куда-нибудь. Закрою глаза и буду думать об Ании, Александре и том мире, который находился в моей власти. Как моя история успокоила Дарью, как она утешала других женщин в бараке, так же я затуманю ею и свой разум.

Сжав зубы, я вышла на улицу. Дождь перестал, но на земле разлились огромные лужи. Гауптшарфюрер шагал прямо по ним в своих тяжелых сапогах, а я силилась не отставать от него. Он не повернул в ту часть лагеря, где жили офицеры, а вместо этого привел меня ко входу в наш барак. Женщины уже вернулись с работы и ждали поверки.

Гауптшарфюрер позвал старшую по бараку, которая сразу принялась лебезить перед ним.

– Эта заключенная будет работать на меня, – заявил он. – Блокнот и ручка принадлежат мне. За их сохранность вы лично отвечаете перед шутцхафтлагерфюрером. Понятно?

Тварь молча кивнула. За спиной у нее стояла напряженная тишина; любопытство женщин было осязаемым. Потом гауптшарфюрер повернулся ко мне:

– К завтрашнему дню. Еще десять страниц.

После чего он ушел. Никаких офицерских квартир, никакого насилия.

Тварь тут же глумливо заулыбалась:

– Он сейчас взял тебя под крыло, но, как только устанет от того, что у тебя между ног, найдет себе другую.

Я протиснулась в дверь мимо нее и пошла к Дарье.

– Что он с тобой сделал? – спросила она, хватая меня за предплечье. – Я жутко волновалась весь день.

Сев на нары, я стала обдумывать случившееся со мной, этот неожиданный и чрезвычайно странный оборот событий.

– Он не сделал абсолютно ничего, – сказала я подруге. – Никакого наказания. Напротив, я получила повышение, так как знаю немецкий. Я буду работать на офицера, который читает стихи и требует от меня продолжения истории про упыря.

Дарья нахмурилась:

– Чего он добивается?

– Не знаю, – удивленно ответила я. – Он не прикоснулся ко мне. И смотри… – Я вынула засунутый под пояс платья кулечек с крошками от кекса и отдала ей. – Он оставил это мне.

– Он кормил тебя? – Дарья разинула рот.

– Ну не совсем. Но оставил мне немного еды.

Дарья попробовала крошки. И прикрыла глаза в чистом экстазе. Но через мгновение сфокусировала взгляд на мне.

– Можно одеть свинью в бальное платье, Минка. Но от этого она не станет светской барышней.

На следующее утро после поверки я явилась в кабинет гауптшарфюрера. Его не было, но мне открыл дверь младший офицер. Начальник, очевидно, находился в «Канаде», совершал обход бараков, где работали Дарья и другие женщины.

На моем столе рядом с пишущей машинкой лежала стопка документов, которые нужно было напечатать.

На спинке стула висела женская кофта.

Вот из чего теперь состояли мои дни: каждое утро я приходила в кабинет гауптшарфюрера. Меня ждала работа, которую нужно было сделать, пока он совершает обход «Канады». В полдень гауптшарфюрер приносил обед из главного лагеря в свой кабинет. Часто у него была вторая порция супа или кусок хлеба. Он никогда не доедал ни то ни другое, а оставлял на столе, когда уходил из кабинета, прекрасно понимая, что я все съем.

Каждый день, пока он обедал, я читала ему вслух написанное предыдущей ночью. А потом он задавал вопросы: «Ания знает, что Дамиан пытается подловить Александра?», «Мы когда-нибудь застанем Казимира в момент совершения убийства?».

Но больше всего его интересовал Александр.

Отличается ли любовь к брату от любви к женщине? Пожертвуете ли вы одним ради другой? Чего стоило Александру скрывать свое истинное лицо ради спасения Ании?

Я не могла признаться в этом даже Дарье, но начала ждать выхода на работу, особенно обеденного времени. Казалось, лагерь переставал существовать, пока я читала гауптшарфюреру. Он слушал так внимательно, что я забывала о надзирателях, которые издеваются над заключенными, о людях, которых душат в газовых камерах, и о тех, кто вытаскивает их тела из душевых и, как дрова, переносит в крематорий. Когда я читала свою книгу, то сама терялась в сюжете и могла оказаться где угодно: в своей комнате в Лодзи; в коридоре рядом с классом герра Бауэра с тетрадью в руках, где я наскоро записываю идеи для книги; в кафе с Дарьей, где мы пьем горячий шоколад; на подоконнике в отцовской пекарне. Я не была настолько глупа, чтобы воображать, будто мы с гауптшарфюрером равны, но во время чтения я чувствовала, что, по крайней мере, мой голос все еще имеет значение.

Однажды гауптшарфюрер откинулся на спинку стула и положил ноги в сапогах на стол. Я как раз добралась до кульминационного момента, когда Ания входит в мрачную пещеру в поисках Александра и находит его жестокого брата. Голос мой дрожал, пока я описывала, как она пробирается в темноте, наступая на хрустящие под ногами панцири жуков и верткие крысиные хвосты.

Факел мерцал на сырой стене пещеры…

Гауптшарфюрер нахмурился:

– Факелы не мерцают. Мерцает огонь. И все равно это слишком затасканный образ.

Я посмотрела на него. Никогда мне было не понять, какой реакции он ждал от меня на свою критику написанного мной. Предполагалось, что я должна защищаться? Или считать, будто у меня есть право голоса в этом странном партнерстве, – слишком большая натяжка?

– Пламя танцует, как балерина, – сказал он. – Оно колеблется в воздухе, как призрак. Понимаешь?

Я кивнула и сделала пометку на полях блокнота.

– Продолжай! – скомандовал он.

Вдруг потянуло сквозняком, и факел, освещавший мой путь, потух. Вся дрожа, я стояла в темноте и не видела вокруг ни зги. Потом услышала шорох, какое-то движение. Я обернулась и прошептала: «Александр? Это ты?»

Подняв глаза, я увидела, что гауптшарфюрер ловит каждое мое слово.

В темноте раздалось тихое урчание, вроде кошачьего. Чиркнула спичка. Запахло серой. Факел снова вспыхнул. Передо мной на корточках в луже крови сидел человек с дикими глазами и всклокоченными волосами. Изо рта у него капала кровь, в окровавленных руках он держал кусок мяса. Я отшатнулась, ловя ртом воздух… У куска мяса, который он пожирал, была кисть с пальцами, сжимавшими золотой набалдашник трости. Его я не могла забыть, даже если бы пыталась. Теперь ясно, куда подевался Барух Бейлер…

В дверь постучали, внутрь просунул голову младший офицер.

– Герр гауптшарфюрер, уже почти два часа… – сказал он.

Я резко закрыла блокнот и принялась заправлять новый лист в пишущую машинку.

– Я вполне способен следить за временем! – крикнул в ответ гауптшарфюрер. – Я сам решу, когда пора будет идти. – Он подождал, пока дверь не закроется, а потом сказал мне: – Не начинай печатать. Продолжай.

В глазах у меня помутилось, голова пошла кругом.

«Значит, это вовсе не дикий зверь, – с трудом проговорила я. – Это был ты». Каннибал улыбнулся, обнажив гладкие, окрашенные алым зубы. «Дикий зверь… упырь. Зачем спорить о мелочах?»

Гауптшарфюрер засмеялся.

«Ты убил Баруха Бейлера».

«Лицемерка. Можешь ли ты честно сказать, что не желала ему смерти?»

Я вспомнила, как этот человек приходил в наш дом, требовал уплаты налогов, когда у нас не было денег, вынуждал отца вступать с ним в сделки, из-за которых мы все глубже увязали в долгах. Я посмотрела на это чудовище, и вдруг меня затошнило. «Мой отец. Его тоже убил ты», – прошептала я. Упырь не ответил, и тогда я бросилась на него. Оружием мне служили ногти и ярость. Я раздирала ему кожу, пиналась и молотила его кулаками. Либо я отомщу за смерть отца, либо умру, пытаясь сделать это.

Я продолжила чтение, описала появление Алекса, мучения Ании, пытавшейся примирить в сознании образ человека, в которого она влюбилась, с тем, брат которого оказался чудовищем. Каков же тогда сам Александр?

Я прочитала об отчаянном бегстве Ании из пещеры, о том, как Алекс гнался за ней, а она бросила ему обвинение, что он мог спасти ее отца, но не сделал этого.

«Твой отец не единственный, кто любил тебя, – признался Алекс. – И ты не можешь винить Казимира в его смерти. – Он отвернулся, на его лицо упала тень. – Потому что его убил я».

Я замолчала. Мои последние слова висели в воздухе, как дым сигары – ароматный и густой. Гауптшарфюрер хлопнул в ладоши – медленно, дважды, а потом со сдержанной горячностью проговорил:

– Браво! Такой развязки я не ожидал.

Я залилась краской.

– Спасибо. – Закрыв блокнот, я положила его на колени и ждала, когда меня отпустят.

Однако гауптшарфюрер вместо этого подался вперед и сказал:

– Расскажи о нем. Об Александре.

– Но я прочла вам все, что пока у меня есть.

– Да, но тебе известно больше, чем ты написала. Он прирожденный убийца?

– С упырями все не так просто. Ими становятся те, кто умер насильственной смертью.

– И тем не менее обоим – Александру и Казимиру – выпала одна и та же печальная участь. Это совпадение? Или просто несчастная судьба?

Он говорил о моих героях так, будто это реальные люди. Хотя для меня они такими и были.

– Казимир погиб, когда мстил за убийство Александра, – сказала я. – Вот почему Алекс чувствует себя обязанным защищать его. И так как Казимир – младший из упырей, он пока не способен контролировать свой аппетит так, как это может делать Александр.

– Значит, в теории у них обоих было нормальное детство. Родители их любили, водили в церковь, отмечали их дни рождения. Они ходили в школу. Мальчишками продавали газеты на улицах, работали подмастерьями или рисовали картинки. А потом в один прекрасный день, под влиянием обстоятельств, проснулись с дикой жаждой крови.

– Так говорится в легендах.

– Но ты, ты же писатель. Ты можешь что-нибудь добавить, – заметил он. – Посмотри на Анию. В какой-то момент она была готова убить человека, которого считала ответственным за смерть отца. И тем не менее она описывается как положительная героиня.

Об этом я не подумала, но замечание было верное. Нет белого и черного. Кто-то, кто был хорошим всю жизнь, на самом деле мог сделать что-то плохое. При известных обстоятельствах Ания была способна на убийство так же, как любой монстр.

– Было что-то в их воспитании, истории, генетике, что сделало их такими, какими они стали? – спросил гауптшарфюрер. – Какой-то фатальный скрытый изъян? Ведь множество людей умирают и не возрождаются в виде упырей.

– Я… я не знаю. Может быть, тот факт, что Александр не хочет быть упырем, отличает его от остальных.

– Ты имеешь в виду, он – чудовище, испытывающее угрызения совести, – задумчиво произнес гауптшарфюрер, потом встал и снял с вешалки свою тяжелую шерстяную шинель. На столе осталась нетронутая вторая порция супа. – Завтра, – объявил он, – еще десять страниц. – И вышел из кабинета, заперев за собой дверь.

Я аккуратно завязала ленточки на кожаном блокноте и положила его рядом с пишущей машинкой. Подошла к столу и взяла в руки миску с супом.

Вдруг в двери щелкнул замок. Я выронила из рук миску. Суп растекся по деревянному полу под столом. На пороге стоял гауптшарфюрер и ждал, пока я обернусь к нему.

Я задрожала. Что он скажет, увидев лужу? Но он, казалось, ничего не заметил.

– Как ты думаешь, что чувствовал Александр, когда пролил кровь своей первой жертвы? – спросил он. – Испытывал он тогда стыд? Отвращение?

Я покачала головой:

– Он не мог сдержаться.

– Это делает его поступок менее отвратительным?

– Для жертвы? – спросила я. – Или для упыря?

Гауптшарфюрер посмотрел на меня, прищурив глаза:

– Есть разница?

Я не ответила. Через мгновение ключ снова повернулся в замке, я встала на четвереньки и слизала, что смогла, с пола.

Однажды утром после бурана, когда весь лагерь был заметен снегом, мы с Дарьей вышли из барака, чтобы в строю маршировать на работу. Мы плелись позади других женщин, укутанные в драные тряпки, замерзшие. Тропинка, по которой мы ходили каждый день, вела нас вдоль ограды лагеря, мимо въездного пандуса. Иногда мы видели, как прибывают новые железнодорожные вагоны, как происходит отбор узников. Иногда мы плелись мимо очереди людей, ожидающих «душа», который они не переживут.

В тот день из вагонов выгружалась новая партия заключенных. Они стояли на платформе, как мы когда-то, держали в руках вещи, выкрикивали имена родных.

И вдруг мы увидели ее.

Вся в белом с головы до пят, с вуалью, развевавшейся у нее на голове на холодном ветру, она оглядывалась вокруг, а ее подгоняли и толкали со всех сторон, запихивая в очередь на отбор.

Арестантки застыли на месте, пораженные этим зрелищем.

Удивительно, но оно оказалось не самым удручающим из всего, что мы видели в лагере. Невеста, которую забрали прямо со свадьбы, разлучили с женихом и отправили в товарном вагоне в Освенцим…

Это давало надежду.

Значит, несмотря на то что творится в этой адской дыре, сколько бы евреев они ни изловили и ни поубивали, кто-то все равно остается на воле: живет своей жизнью, влюбляется, выходит замуж, полагая, что завтра неизбежно наступит.

Главный лагерь в Освенциме представлял собой небольшое поселение. Тут были продуктовый магазин, столовая, кино и театральный зал, где выступали оперные певцы и музыканты, некоторые из евреев-заключенных, а еще фотолаборатория и футбольный стадион. Был спортивный клуб, в который могли вступить офицеры, устраивались матчи: к примеру, заключенные, которые были боксерами, молотили друг друга, а офицеры делали на них ставки. Алкоголь здесь тоже имелся. Офицерам выдавали какую-то норму, но, судя по тому, что я видела, иногда они складывались, чтобы выпить вместе.

Все это я знала, потому что проходили недели, и гауптшарфюрер начал посылать меня по каким-нибудь надобностям в другие части лагеря. То попросит принести ему сигареты, то отдать белье в стирку. Я стала его Läuferin – девочкой на побегушках, которая исполняет поручения по необходимости. Иногда он посылал меня в «Канаду» – передать записки младшим офицерам, которые совершали обход, пока он работал в своем кабинете. Наступила зима, а с ней пришли холода, и я, отбросив предосторожности, стала делать, что могла, для Дарьи и других женщин. Когда гауптшарфюрер уходил в офицерский клуб или поесть в столовую и я знала, что его не будет довольно долго, то печатала записку на его личном бланке с требованием, чтобы заключенную А18557 – Дарью – привели на допрос. Мы с Дарьей спешили в кабинет, где по крайней мере полчаса она могла погреться, прежде чем возвращаться на работу в ледяные бараки «Канады».

Были в лагере и другие привилегированные заключенные вроде меня. Встречаясь где-нибудь в поселке во время выполнения своих заданий, мы кивали друг другу. Наше положение считалось наилучшим: люди ненавидели нас, потому что нам жилось легче, но и ценили, так как мы облегчали им жизнь, добывая разные вещи: продукты, которые они ели, сигареты и спиртное, с помощью которых они подкупали надзирателей. За бутылку водки, стянутую Дарьей из чемодана в «Канаде», мне удалось выменять у работавшего в офицерском клубе заключенного кожуру от тыквы и немного лампадного масла. Мы продавили в кожуре пальцами восемь углублений, вставили в них фитили, сделанные из ниток, вытащенных из свитеров, и у нас получился подсвечник, чтобы отпраздновать Хануку. Ходили слухи, что одна еврейка, работавшая секретаршей у какого-то офицера в лагере, обменяла пару очков на котенка, который каким-то чудом уцелел и жил в ее бараке. Нас считали неприкасаемыми из-за наших покровителей – эсэсовцев, по каким-то причинам находивших нас полезными для себя. Для некоторых, вероятно, причиной был секс. Но недели превращались в месяцы, а гауптшарфюрер не прикасался ко мне – ни в гневе, ни из вожделения. Ему и правда нужна была только моя история.

Время от времени он рассказывал какую-нибудь мелочь о себе, и это было интересно, я ведь и забыла, что не только у нас, заключенных, была другая жизнь до всего этого кошмара. Нынешний гауптшарфюрер когда-то хотел учиться в Гейдельберге – изучать классическую литературу. Он надеялся стать поэтом, а если не получится, тогда редактором литературного журнала. Он писал диссертацию об «Илиаде», когда его призвали сражаться за свою страну.

Он совсем не любил своего брата.

Я это видела по тому, как они общались. Когда шутцхафтлагерфюрер заглядывал поговорить с ним, я сразу съеживалась на своем стуле, будто хотела вообще исчезнуть. В большинстве случаев он меня просто не замечал. Я была для него пустым местом. Шутцхафтлагерфюрер много пил, а когда пьянел, становился злобным. Я это видела на поверках. Иногда гауптшарфюреру звонили по телефону, и ему приходилось идти в поселок и отводить своего брата в офицерские квартиры. На следующий день лагерфюрер приходил к нему в кабинет и говорил, что это из-за ночных кошмаров он так напился, что ему нужно пить, чтобы забыть увиденное на фронте. Полагаю, ничего более похожего на извинения он никогда не произносил. Но потом, словно это раскаяние было чем-то непристойным, начинал яриться снова. Он в гневе кричал, что он начальник женского лагеря и все должны ему подчиняться. Иногда эти вопли он сопровождал тем, что смахивал со стола все бумаги, опрокидывал вешалку или швырял о стену арифмометр.

Интересно, знали ли другие офицеры, что эти двое – родственники? Удивлялись ли они, как я, что такие разные люди могли появиться на свет из одной материнской утробы.

Одним из преимуществ моей работы было знание, когда начальника лагеря разберет ярость, так как вспышки неукротимого бешенства всегда, как по часам, следовали у него за приступами раскаяния.

Я была неглупа и понимала: для гауптшарфюрера моя книга не развлечение, это аллегория, способ разобраться в запутанных отношениях с братом, в своем прошлом и настоящем, в том, что говорит совесть и как это сочетается с его поступками. Если один брат – чудовище, обязательно ли и второму тоже быть таким?

Однажды гауптшарфюрер послал меня в поселок – взять в аптеке пузырек с аспирином. На улице валил снег, намело такие сугробы, что мои ноги в деревянных башмаках промокли. На мне была выданная в лагере роба, а еще розовая вязаная шапка и варежки, которые Дарья стащила для меня из «Канады» в качестве подарка на Хануку. Дорога, обычно занимавшая десять минут, растянулась вдвое из-за бившего в лицо ветра и колючего снега.

Я забрала пузырек с лекарством и направилась обратно в кабинет гауптшарфюрера, как вдруг увидела, что дверь офицерской столовой распахнулась и оттуда вылетел начальник лагеря, нанося удар в лицо какому-то младшему офицеру.

Верьте или не верьте, но в Освенциме были свои правила. Офицер мог ударить любого заключенного только за то, что тот весело взглянул на него, но не имел права убить его без причины, так как это означало, что он изымает из трудовой цепочки работника, вынимает шестеренку из огромного механизма, которым был лагерь.

Офицер мог обращаться с узниками как с последними отбросами, мог оскорблять украинских надзирателей или капо, но ему было не позволено проявлять неуважение к другому эсэсовцу.

Шутцхафтлагерфюрер был важным человеком, но наверняка есть кто-нибудь поважнее, кому доложат об этом происшествии.

Я кинулась бежать, то и дело поскальзываясь на обледенелых дорожках. Щеки и нос у меня онемели от холода, но я неслась по лагерю, пока не оказалась у здания администрации, где находился кабинет гауптшарфюрера.

Там было пусто.

Я поспешила наружу и снова побежала, на этот раз в «Канаду». Гауптшарфюрер говорил с несколькими охранниками – указывал им на неточности в отчетах.

– Простите, герр гауптшарфюрер, – пробормотала я; пульс бешено колотился у меня в ушах. – Можно поговорить с вами наедине?

– Я занят, – ответил он.

Я кивнула и отошла.

Если я ничего не скажу, он не узнает, что́ я видела.

Если я промолчу, шутцхафтлагерфюрера накажут. Может, даже понизят в звании или переведут куда-нибудь. И это определенно пойдет всем нам во благо.

Ну, может быть, не его брату.

Не знаю, что шокировало меня сильнее: тот факт, что я развернулась и решительно направилась обратно в сортировочный барак, или осознание того, что меня волнует благополучие моего начальника.

– Простите, герр гауптшарфюрер, – тихо проговорила я, – но это дело величайшей важности.

Он отпустил своих подчиненных и потащил меня наружу, ухватив за рукав. Ветер завывал вокруг нас, снег кружился вихрем.

– Ты не прерываешь меня во время работы, это ясно? – (Я кивнула.) – Может, у тебя сложилось неверное впечатление, но приказы тебе отдаю я, а не наоборот. Я не допущу, чтобы мои подчиненные думали, будто я…

– Шутцхафтлагерфюрер, – перебила его я. – Он устроил драку в столовой.

Кровь отхлынула от лица гауптшарфюрера. Он быстро пошел в сторону поселка, а завернув за угол, пустился бежать.

Я сжала пузырек с аспирином, так и оставшийся у меня в варежке. Побрела обратно к административному корпусу и вошла в кабинет. Сняла куртку, шапку и варежки, повесила их сушиться на батарею. Потом села и принялась печатать.

Я работала все обеденное время. На этот раз чтение не состоялось, и дополнительная порция еды для меня не появилась. Гауптшарфюрер вернулся только в сумерках. Смахнул снег с шинели и повесил ее, нацепил на крючок офицерскую фуражку, потом грузно опустился за стол и сложил руки домиком перед лицом.

– У тебя есть брат или сестра? – спросил он.

Я посмотрела ему в глаза:

– Была.

Гауптшарфюрер кивнул.

Он нацарапал записку на листе почтовой бумаги и сложил ее конвертом.

– Отнеси это в кабинет коменданта, – сказал он, и я побледнела; я никогда там не бывала, хотя и знала, где он находится. – Объясни, что шутцхафтлагерфюрер заболел и не будет присутствовать на поверке. – (Я кивнула, надела робу, еще мокрую, варежки и шапку.) – Погоди! – раздался у меня за спиной голос гауптшарфюрера, когда я уже взялась за ручку двери. – Я не знаю твоего имени.

И это после двенадцати недель работы на него!

– Минка, – буркнула я.

– Минка. – Он опустил глаза на бумаги, лежавшие на столе. Это было самое большее, на что мог пойти гауптшарфюрер, чтобы выразить мне свою благодарность.

Больше он ни разу не назвал меня по имени.

Вещи, изъятые из «Канады», отправляли в различные места Европы вместе с тщательно составленными списками, которые печатала я. Время от времени обнаруживались разночтения в документах и недостачи. Обычно в воровстве обвиняли заключенных, но, скорее всего, этим занимались эсэсовцы. По словам Дарьи, она не раз видела, как младшие офицеры суют разные вещи в карманы, думая, что на них никто не смотрит.

Когда список не совпадал с содержимым отправления, звонили гауптшарфюреру. Он должен был наказать виновного, хотя могло пройти уже несколько недель после кражи.

Однажды, когда гауптшарфюрер забирал обед в поселке, я ответила на телефонный звонок. Как обычно, на безупречном немецком я сказала:

– Herr Hauptscharführer Hartmann, guten Morgen[60]60
   Герр гауптшарфюрер Хартманн, доброе утро (нем.).


[Закрыть]. – (Мужчина на другом конце провода представился как герр Шмидт.) – Сожалею, но герр гауптшарфюрер вышел из кабинета. Я могу ему что-нибудь передать?

– Да, вы можете сказать ему, что посылка прибыла в целости. Но, прежде чем я повешу трубку, должен сказать, фройляйн… Мне никак не определить ваш акцент.

Я не стала поправлять его, когда он назвал меня фройляйн, и ответила:

– Ich bin Berlinerin[61]61
   Я из Берлина (нем.).


[Закрыть].

– В самом деле? Потому что ваша дикция посрамит мою, – отозвался герр Шмидт.

– Я училась в пансионе в Швейцарии, – солгала я.

– Вот как. Да, вероятно, это единственное место в Европе, которое еще не разорено окончательно. Vielen Dank, Fräulein. Auf Wiederhören[62]62
   Большое спасибо, фройляйн. До свидания (нем.).


[Закрыть].

Я положила трубку, чувствуя себя так, словно побывала на допросе. Когда я обернулась, в дверях стоял гауптшарфюрер.

– Кто это был?

– Герр Шмидт. Подтверждал доставку посылки.

– Почему ты сказала, что ты из Берлина?

– Он заинтересовался моим акцентом.

– У него возникли подозрения? – спросил гауптшарфюрер.

А если возникли? Означало ли это, что время моей секретарской работы истекает? Пошлют ли меня обратно в «Канаду» или, что еще хуже, не стану ли я жертвой очередной «сортировки»?

– Не думаю, – сказала я, сердце у меня стучало. – Он поверил мне, когда я сказала, что училась за границей.

Гауптшарфюрер одобрительно кивнул:

– Не все отнесутся доброжелательно к твоему положению здесь. – Он сел, заправил за воротник салфетку и принялся резать ножом жареного цыпленка на тарелке. – Ну так на чем мы остановились?

Я развернула свой деревянный стул спинкой к пишущей машинке и раскрыла блокнот в кожаной обложке. Прошлой ночью я написала требуемые десять страниц, но впервые стеснялась прочесть их вслух.

– Давай-давай, – поторапливал меня гауптшарфюрер, взмахивая вилкой, как дирижерской палочкой.

Я откашлялась.

– Никогда еще я не ощущала с такой остротой своего дыхания и пульса. – Только это я и смогла вымолвить, прежде чем в лицо мне бросился жар и я опустила взгляд на колени.

– Что такое? – спросил он. – Плохо получилось?

Я покачала головой.

Он протянул руку и забрал у меня блокнот.

Конечно, биения сердца не услышишь. Была только пустота, понимание, что больше мы не будем прежними. Означало ли это, что он не чувствовал того же, что я, когда двигался между…

Вдруг он умолк и покраснел так же густо, как я.

– О, – произнес он. – Вероятно, этот отрывок мне лучше прочесть про себя.

Он целовал меня так, будто его укусила змея, а я была противоядием. Может, так и есть, подумалось мне. Алекс прикусил мне губу, и на ней снова выступила кровь. Он присосался к ранке, и я выгнула спину в кольце его рук, представляя, что он пьет из меня.

Потом я лежала рядом с ним, положив руку ему на грудь, будто измеряла пустоту внутри ее.

– Я бы сделал все, лишь бы вернуть себе сердце, – сказал Александр. – Ради того, чтобы отдать его тебе.

– Ты и так совершенен.

Он уткнулся головой мне в шею и сказал:

– Ания, я далек от совершенства.

Есть что-то волшебное в интимной близости, в этом мире, состоящем из вздохов и окруженном невидимой стеной, которая прочнее кирпичей и железа. Там только ты и он, вы так невероятно близки, что ничто не может встрять между вами. Ни враги, ни союзники. В этой безопасной гавани, в этой лакуне, образовавшейся в пространстве и времени, я осмелилась задавать вопросы, ответов на которые боялась.

– Скажи мне, как это у тебя было, – прошептала я, – в первый раз?

Алекс не стал изображать непонимание. Он повернулся на бок и прижался ко мне сзади, чтобы не смотреть мне в глаза во время рассказа.

– Я чувствовал себя так, будто провел в пустыне много месяцев и умру, если не напьюсь. Но вода не утоляла жажды. Я мог бы выпить целое озеро, и этого было бы мало. Меня влекло то, что я ощущал под кожей, густое и ароматное, как коньяк. – Он немного помолчал. – Я пытался бороться с этими позывами. Но потом я так изголодался, так ослаб, что уже едва держался на ногах. Забился в какой-то сарай и хотел одного – умереть снова. Она принесла бадейку с кормом для птиц, рассыпала его по курятнику, и я наблюдал за ней из своего укрытия под крышей. Я слетел вниз, как архангел, заглушил ее крики своей накидкой и затащил на сеновал, где прятался.

Она молила меня сохранить ей жизнь. Но моя была важнее. И я разодрал ей горло. Выпил из нее все дочиста, грыз кости и рвал ее плоть, пока ничего не осталось, все поглотил мой голод. Я испытал отвращение, не мог поверить, что превратился в такое чудовище. Попытался как-то привести себя в порядок, но ее кровь не смывалась с рук. Я сунул палец глубоко себе в горло, но не мог очиститься. И все же впервые за долгое время я не чувствовал голода и благодаря этому смог наконец заснуть. На следующее утро родители пришли искать дочь, окликали по имени, тут я проснулся. Рядом со мной лежало то, что от нее осталось: голова с толстой светлой косой, круглый рот застыл в оскале ужаса. Я сидел рядом с ней, будто на ночном бдении над покойником, и всхлипывал.

Гауптшарфюрер удивленно поднял на меня взгляд:

– Донестр.

Я кивнула, радуясь, что мой читатель уловил отсылку к мифическому чудовищу, о котором сам мне рассказывал.

Второй стала проститутка, которая задержалась в переулке, чтобы подтянуть чулки. На этот раз было легче, по крайней мере, я так сказал себе, потому что в противном случае мне пришлось бы признать, что первый раз был преступным. Третьим мне попался мужчина, мой первый, – банкир, закрывавший свою контору в конце дня. Потом была девочка-подросток, оказавшаяся не в то время не в том месте; светская дама, плакавшая на балконе гостиницы. После этого мне стало все равно, кто они. Значение имело только то, что они оказывались под рукой в тот момент, когда были нужны мне. – Александр закрыл глаза. – Оказалось, чем чаще повторяешь одно и то же действие, не важно, насколько предосудительное, тем легче тебе найти ему оправдание у себя в голове.

Я повернулась под его рукой:

– Откуда мне знать, что однажды ты не убьешь меня?

Алекс посмотрел на меня в нерешительности:

– Ты этого знать не можешь.

Это был конец. Пока. Я остановилась на этом месте, чтобы поспать хотя бы пару часов до поверки. Гауптшарфюрер положил блокнот на стол между нами. Щеки у него горели.