Текст книги "Обещание Серебряной Крови (ЛП)"

Автор книги: Джеймс Логан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 32 страниц)

– Моя госпожа очень серьезно относится к своей безопасности и неприкосновенности частной жизни, не говоря уже о ее времени. Вы должны заслужить право поговорить с ней. Это благо, которое не дается даром. – Джуро склонил голову набок, на его лице снова появилась полуулыбка. – Итак, вы готовы сыграть в эту игру?

– Да, – сказал Лукан, чувствуя, как в животе у него скручивается комок страха. – Я готов.

Снизу донеслась еще одна скорбная нота, и толпа дружно вздохнула.

Затем начались крики.

Глава

10

ДВЕ СТОРОНЫ ОДНОЙ МОНЕТЫ

– Огонь? – Блоха вытаращила глаза. – Он горел?

– Угу. – Лукан плеснул себе в лицо водой из фонтанчика, затем подставил ладони под струю и сделал большой глоток.

– Но огонь был ненастоящим?

– Да.

– И ощущался, как настоящий?

– Так мне сказали. – Он присел рядом с ней на бортик фонтана. Перед его мысленным взором снова возник мужчина, охваченный пламенем, кричащий, бьющийся на полу. – Да, было похоже на то.

– И ты собираешься играть в эту игру? – Она медленно покачала головой. – Ты с ума сошел?

Вопрос Блохи всколыхнул в его сознании воспоминание: одинокая свеча отбрасывает тени на побеленные стены, штукатурка на которых потрескалась и отслаивается. Жак, его друг и неохотный соучастник преступления в Академии, расхаживает взад-вперед в лучах света. «Дуэль, – сказал он, заламывая руки. Лукан мог точно вспомнить интонацию его голоса, его нервную дрожь. – Джорджио Кастори вызвал тебя на дуэль? Завтра? И... и ты согласился? Я... я не... – Молодой человек перестал расхаживать по комнате и повернулся к нему, на его пухлом лице было написано беспокойство. – Лукан, что ты наделал? Ты с ума сошел?» Лукан вздрогнул, когда воспоминание исчезло. Как же он жалел, что не последовал совету друга и не отменил дуэль. Но тогда он не послушался Жака и знал – возможно, вопреки здравому смыслу – что не собирается слушать Блоху сейчас. Ты никогда ничему не научишься, Гардова.

– Зачем ты это делаешь?

– Хм?

Блоха ударила его по руке:

– Ты меня вообще слушаешь? Я спросила, зачем ты это делаешь?

– Ты знаешь, зачем. Мне нужна помощь Писца, если я собираюсь поговорить с Зандрусой, а чтобы добиться аудиенции у нее, мне нужно сыграть в эту чертову игру.

– Ага, это я знаю, но зачем? Ты сказал Обассе, что не ладил со своим отцом. Ты сказал, что вы... отделились.

– Отдалились. – Семь теней, эта девчонка ничего не упускает.

– Что это значит?

– Это значит, что мы не разговаривали друг с другом. Под конец мы едва могли находиться в одной комнате.

– Вы поссорились?

Лукан фыркнул:

– Да. Один или два раза.

– Из-за чего?

– Из-за чего... – Он покачал головой и надул щеки. – Не знаю. Между нами произошло слишком много чего. – Или, может быть, слишком мало. – Это долгая история, ребенок. – Он надеялся, что это поможет избежать ее вопроса, но девочка просто выжидающе смотрела на него. Она тоже упрямая. Лукан вздохнул и провел рукой по волосам. У него не было желания ворошить старые угли, особенно когда они еще тлели, но это было предпочтительнее, чем беспокоиться о том, какую судьбу приберегла ему пирамида. – Это началось, когда умерла моя мать. Мне тогда было одиннадцать.

– Что случилось?

– Какая-то лихорадка. Я был слишком мал, чтобы понять, а когда я стал старше, мой отец отказывался много говорить об этом. Но это изменило его. После ее смерти он уже не был прежним. Он стал холодным, отстраненным. Практически оставил меня на попечение слуг.

– У вас были слуги?

– Всего пара человек. Повар, который готовил еду, и управляющая, которая занималась делами поместья. Они делали все возможное, чтобы заботиться обо мне. Шафия, управляющая, научила меня фехтованию и кулачному бою. Иногда она позволяла мне сражаться с охранниками.

– У вас были и охранники?

– Кровь леди, ты хочешь услышать мою душещипательную историю или нет? Да, у нас было несколько охранников. – Хотя, в конце концов, этого оказалось недостаточно.

– Но... – глаза Блохи сузились. – Только у богатых людей есть охрана и слуги. Ты сказал Обассе, что твой дед проиграл все ваши деньги.

– Да. Мой дорогой старый дедушка играл по-крупному, используя состояние нашей семьи, и умудрился потерять большую его часть. В наши дни у нас есть только одна ценность – наше имя.

– Гардова? – Девочка нахмурила брови. – Почему это так ценно?

– Потому что наша семья может проследить свою родословную вплоть до основания Парвы. Если бы мой отец был рядом, он бы рассказал тебе все досконально – о том, как наши предки сыграли важную роль в основании города, и обо всем таком прочем. Мы потеряли большую часть своего положения вместе с состоянием, но имя семьи все еще имело некоторый вес... пока я его не разрушил.

– Что ты сделал?

– Это зависит от того, кого ты спросишь. Мой отец сказал бы тебе, что я был дураком, позволившим своей гордости встать на пути здравого смысла. – Именно это он и сказал мне. – Я бы сказал, что защищал свою честь – честь моей семьи – перед лицом постоянных провокаций. Думаю, можно сказать, что истина где-то посередине.

Блоха театрально застонала:

– Ты собираешься ответить на мой вопрос?

Резкая, упрямая и прямолинейная. Милосердие Леди, этот ребенок начинает мне нравиться.

– Хорошо. Я убил человека из семьи, чье богатство и влияние намного превосходили наше. – Он выдавил из себя слабую улыбку. – С точки зрения выбора пути в жизни, это то, что я не рекомендую делать.

– Ты кого-то убил?

– Не намеренно.

Блоха приподняла бровь.

– Это был несчастный случай. – Лукан вздохнул, слова прозвучали так же бессмысленно, как и тогда, когда он произносил их, когда кровь окрасила цветок вишни. Это был несчастный случай, это был несчастный случай...

– Кем он был?

– Джорджио Кастори – старший сын влиятельной семьи из Виспаны. Или из Виренцы? Во всяком случае, из одного из талассианских городов. На самом деле, это тебе урок, ребенок: никогда не путай виспанца с вирензийцем. В лучшем случае ты получишь свирепый взгляд, в худшем – удар по лицу.

– Почему?

– Потому что они потратили последнее столетие, пытаясь убить друг друга. На Талассианских островах много кровной вражды. Ошибку обе стороны, скорее всего, воспримут как оскорбление.

– Так как же ты их различаешь?

– Никак, в этот-то и проблема. А спрашивать талассианца, из какого он города, почти так же плохо, как пытаться угадать и дать неверный ответ. – Он махнул рукой. – В любом случае, я отклонился от существа дела...

– Ты что?

– Говорю по касательной.

Блоха вздохнула:

– Ты можешь говорить нормалек?

– Нормально, – поправил он и пожалел о своем ответе, когда лицо Блохи потемнело. – Хорошо, – продолжил он, успокаивающе подняв руку. – Я хотел сказать, что мы с Джорджио Кастори вместе учились в Академии. – Заметив непонимающее выражение на лице девочки, он добавил: – В Академии Парвы. В университете.

– В уни-что?

– Это как... школа для взрослых. Как здешний Коллегиум.

– Значит, туда ходят, чтобы чему-то научиться?

– Верно.

– И чему, например?

– Например... ну, не знаю. История, искусство, языки...

– Звучит скучно.

– Так и было.

– Тогда почему ты пошел?

– Потому что от меня этого ожидали. Если бы у меня были старшие брат или сестра, они стали бы лордами или леди Гардова, и я был бы волен делать все, что захочу. Но я был единственным ребенком в семье, поэтому всегда знал, что однажды займу место отца. Следовательно предполагалось, что я поступлю в Академию и получу что-то вроде образования. Но... я пошел туда еще и потому, что надеялся, что тем самым доставлю удовольствие своему отцу. Даже заставлю его гордиться мной. Я подумал, что, если буду изучать историю и натурфилософию – не утруждай себя вопросами, не важно, что это такое, – то, возможно, смогу преодолеть пропасть, которая выросла между нами. – Лукан вздохнул. – Возможно, это даже сработало бы, если бы я не обнаружил, что азартные игры, выпивка и фехтование нравятся мне гораздо больше чтения старых книг.

– Значит, Джорджио Кастори тоже учился в Академии?

– Совершенно верно. Джорджио был на год старше меня и, наверное, одним из самых невыносимых, высокомерных мудаков, которых я когда-либо встречал. Первые два года, что я там учился, мы в основном игнорировали друг друга – я считал его придурком, а он считал, что я ниже его. Недостаточно богат, чтобы заслужить его внимание. В любом случае, на третьем курсе все изменилось. Я... э-э, я... Ну, там была девушка.

Блоха вздохнула и закатила глаза:

– Я так и знала.

– Что ты знала?

– Я знала, что это из-за девушки. Всегда есть девушка.

– Что ты имеешь в виду?

– Раньше я работала в тавернах возле доков. Ну, ты знаешь, грабила пьяных и все такое. Там постоянно были драки, обычно из-за девушек. – Она пожала плечами. – Мужчины – идиоты.

– Да, с этим не поспоришь.

– Как ее звали?

– Амисия. – Он произнес эти слога медленно, словно боялся, что они могут ужалить. Было странно произносить ее имя вслух после стольких лет. – Мы были вместе уже год, когда Джорджио решил, что хочет заполучить ее для себя, – словно она была чем-то вроде приза, который он должен был получить. – Лукан покачал головой и сжал кулаки. – То, что Амисия его терпеть не могла, казалось, его не беспокоил. Однажды она выплеснула бокал вина ему в лицо, и это, казалось, только раззадорило его еще больше.

Блоха ухмыльнулась:

– Она мне уже нравится.

– Я думаю, вы бы неплохо поладили. – В тебе, определенно, есть та же искра. – В любом случае, Джорджио был как собака, вцепившаяся в кость. Он не отпускал ее. Его интерес к Амисии перерос в вожделение, а затем и в безумную одержимость.

– О-дер-что?

– Э... он действительно полюбил ее.

– Но она любила тебя?

– Верно. И за это Джорджио меня возненавидел. То, что я был ниже его по социальному положению, только усугубляло ситуацию. Между нами возникла неприязнь – ненависть, —пояснил он, прежде чем Блоха успела его прервать. – Все началось с мелочей. Несколько случайных оскорблений, случайная шутка. Но по прошествии нескольких месяцев все стало еще хуже. Он попытался добиться моего исключения из Академии, а когда это не сработало, он приказал паре головорезов избить меня. Но я отказался сдаваться. Я уклонялся от ударов, фигурально и буквально...

– Фигур...

– Неважно. Я имею в виду, что не позволил его чуши повлиять на меня, что только заставило его возненавидеть меня еще больше. В конце концов, однажды ночью в таверне все решилось. Я не помню, что мы говорили, только то, что он был пьян и набросился на меня с кулаками. В итоге он плюхнулся задницей в лужу несвежего пива. Не думаю, что он даже понял, что это Амисия подставила ему подножку. Как бы то ни было, именно тогда он вызвал меня на дуэль. Он утверждал, что это из-за того, что я публично унизил его, но я знал, в чем дело на самом деле. Все знали.

Лукан медленно вздохнул, и в его сознании всплыло знакомое воспоминание – оно было гладким, как выброшенный морем камень, но, тем не менее, всегда ранило.

– На следующий день на рассвете мы сражались на рапирах. Джорджио, как всегда, был самоуверенным. Он, вероятно, думал, что я отступлю и откажусь от дуэли – очевидно, этого от меня ожидали из-за моего низкого социального положения.

– Но ты этого не сделал.

– Да, черт возьми, я этого не сделал. Ты должен уметь постоять за себя, понимаешь? Нельзя позволять кому-то перейти тебе дорогу только потому, что он родился в богатой и привилегированной семье. Это не делает его лучше тебя. Так что я решил драться. Джорджио был хорошим фехтовальщиком, надо отдать ему должное, но я был лучше. Я пролил кровь первым, что было условием победы, о котором мы договорились.

– Значит, ты победил?

– Да, победил. – И все потерял. – Я оставил Джорджио стоять на коленях и скулить, как последний трус, каким он и был. Я отвернулся...

– И он напал на тебя, – сказала Блоха, ее глаза сияли от возбуждения. – Я помню, как ты говорил об этом Обассе.

– Верно. Он набросился на меня с ножом. Должно быть, нож был он у него в ботинке. Я развернулся, выставил рапиру... – Лукан умолк, вспомнив, как задрожало его запястье, когда клинок пронзил плоть, и выражение шока в глазах Джорджио. Кровь на цветущей вишне.

– И? Что потом?

– Он наткнулся прямо на нее. Острие моей рапиры попало ему в горло. И он умер. Истек кровью у меня на глазах. – Лукан тряхнул головой, отгоняя воспоминания. – И все изменилось.

– Тебя посадили в тюрьму?

– Нет. Дуэли в Парве разрешены законом, и были свидетели, которые показали, что я действовал в целях самообороны после того, как Джорджио напал на меня. Я провел пару дней в камере, а затем был освобожден без предъявления обвинений. Академия также признала, что я ни в чем не виноват, но все равно исключила меня. Что касается моего отца... Семья Кастори потребовала компенсации, и старик выплатил ее им – выплатил, хотя вина лежала на их собственном сыне. – Костяшки пальцев Лукана, вцепившихся в край фонтана, побелели. – Мы потеряли то немногое, что осталось от состояния нашей семьи, и, как сказал отец, честь нашего имени. Я погорячился, и мы поссорились. Он сказал мне, что я опозорил его, как сын, а я сказал ему, что он был неудачником, как его отец. Это было последнее, что я ему сказал. – Лукан покачал головой и сжал челюсти, почувствовав новый приступ горя. И теперь у меня никогда не будет возможности взять свои слова обратно.

– Что ты сделал потом?

– Я уехал из Парвы и больше не возвращался. Я был зол, и с городом было связано слишком много плохих воспоминаний. Во всяком случае, так я говорил себе. Правда заключалась в том, что я боялся возвращаться. Я не знал, как наладить отношения с отцом, и не был уверен, что смогу. Думаю, было проще притвориться, что наши отношения не поддаются восстановлению. – Он покачал головой. – Я всегда собирался в конце концов вернуться домой, чтобы попытаться всё уладить. Но на пути встала моя гордость, и теперь, черт возьми, уже слишком поздно... – Он осекся, поняв, что говорит бессвязно, его голос был напряжен от гнева. Тем не менее, было приятно снять с себя бремя, выплеснуть часть горечи и сожалений. Не имело значения, что его единственным слушателем была уличная девчонка, который никак не могла разделить его переживания. С другой стороны, я готов поспорить, что ей приходилось гораздо тяжелее, чем мне. Внезапно он почувствовал себя глупо. Вот он я, рассказывающий о своих проблемах девочке, которая потеряла брата и вынуждена воровать еду, чтобы выжить...

– А Амисия? Что случилось с ней?

Если бы я только знал. Сколько ночей я не спал, размышляя над этим вопросом? Слишком много, чтобы сосчитать.

– Не знаю. После этого она отказалась со мной разговаривать. Я пытался найти ее перед отъездом из города, но... – Он покачал головой, и у него вырвался сдавленный вздох. – С тех пор я ее не видел.

– О.

– В любом случае, хватит об этом, – сказал Лукан, махнув рукой. – Ничего хорошего не выйдет, если ворошить прошлое.

– Но ты так и не ответил на мой вопрос, – пожаловалась Блоха.

– На какой вопрос? Я только что рассказал тебе историю моей чертовой жизни.

– Ты так и не сказал мне, почему делаешь все это для своего отца, хотя и ненавидел его.

– Я не испытывал к нему ненависти, я... Ну, я полагаю, были моменты, когда ненавидел, но... – Лукан вздохнул и провел пальцем по воде фонтана. – У нас были свои проблемы, – продолжил он, не в силах скрыть сожаление в голосе. – Но, несмотря на все, что произошло между нами, я все еще любил старика.

Блоха немного помолчала. «Возможно ли это?» – спросила она наконец.

– Возможно ли что?

– Любить кого-то и в то же время ненавидеть?

– Иногда мне кажется, что это две стороны одной монеты.

Девочка, склонив голову, какое-то время постукивала каблуками по бортику фонтана.

– Я любила своего брата Маттео, – сказала она после долгой паузы, – но потом он оставил меня совсем одну, и долгое время я его ненавидела. – Она отвела взгляд, но Лукан успел заметить боль в ее темных глазах. – И я все еще люблю его, немного. И скучаю по нему.

– Я понимаю, – сказал Лукан.

– Правда?

– Конечно. Именно так я и отношусь к отцу. Вот почему я должен это сделать, понимаешь? Я слишком долго ждал, чтобы попытаться наладить отношения между нами, так что это мой единственный шанс попытаться все исправить. Он отправил меня в Сафрону не просто так, и мне нужно выяснить, почему. Я сделаю все возможное, чтобы выяснить, как Зандруса связана с его убийством, и добиться справедливости для него. Это все, что я могу сделать.

Блоха кивнула, мрачное выражение казалось неуместным на таком юном лице. Затем на него вернулась молодость, и она улыбнулась:

– Можно мне посмотреть, как ты играешь в игру? Я хочу увидеть, как ты загоришься.

– Спасибо за доверие.

Блоха склонила голову набок:

– Ты думаешь, что в конце концов окажешься в огне?

Вдалеке прозвенел колокол, эхом прокатившись по крышам.

– Я не знаю, – ответил Лукан, поднимаясь на ноги. – Но, похоже, скоро это выясню.

Глава

11

НЕБОЛЬШАЯ ДЕМОНСТРАЦИЯ УВЕРЕННОСТИ

Лукан вошел в зал пирамиды поддельной вальяжной походкой, с фальшивой улыбкой и сердцем, грозившим выскочить из грудной клетки. Однако уже улыбка и походка заставили собравшихся зрителей удивленно поднять брови, наблюдая, как он приближается к купальне. Лукан остановился на верхней ступеньке и демонстративно покрутил головой и плечами, словно готовясь к драке. Пожалуй, немного чересчур. Тем не менее, шепот, пронесшийся по комнате, свидетельствовал о том, что это действие возымело желаемый эффект. Несколько завсегдатаев щелкнули пальцами служителям, желая сделать ставки после его показной бравады. Хорошо, что они не слышат, как колотится мое сердце. Он поймал взгляд Джуро, и слуга Писца кивнул ему, скривив губы в понимающей улыбке.

Лукан легко спустился в купальню, чувствуя на себе пристальные взгляды трех своих коллег-игроков. Хорошо. В конце концов, эта небольшая демонстрация уверенности – для них. Чуть ли не первое, что он узнал об азартных играх, – небольшая бравада имеет большое значение. Если ты можешь посеять семя сомнения в умах твоих оппонентов и взрастить его соответствующими словами и жестами, ты можешь заставить их совершать ошибки.

Пирамида, конечно, не была простой карточной игрой, и действия Лукана не могли напрямую повлиять на продвижение его противников. Тем не менее, они все еще соревновались друг с другом, а это означало, что можно получить преимущество. Но только если я смогу сохранить самообладание, пока они его теряют.

– Добрый день, – беззаботно поздоровался он, подходя к столу и изо всех сил стараясь не смотреть на покрытую бархатом пирамиду. Никто из других игроков не ответил, хотя женщина, сидевшая слева от него, резко кивнула. Она была похожа на наемницу или, возможно, на кого-то еще менее уважаемого. Какой бы ни была ее профессия, она явно знала толк в драке – смуглую кожу ее рук и плеч покрывало множество царапин и шрамов, а на правой щеке и вдоль челюсти остался след от кончика меча. Ее темные глаза встретились с его взглядом – всего на мгновение, но этого было достаточно, чтобы он увидел в них уверенность в себе. Эту женщину будет нелегко сломить.

Как и широкоплечего мужчину, сидевшего справа от Лукана. Замысловатый узор черных татуировок покрывал его бритую голову, выдавая в нем корсара с Расколотых островов. Подведенные черным глаза мужчины смотрели на Лукана хмуро и с презрением. Очаровашка.

Последняя участница, сидевшая напротив него, была загадкой. Она была стройной, в то время как двое других были внушительными, утонченной, в то время как они были грубыми. Серебряная тиара, усыпанная гранатами – или рубинами? – откинутые назад шелковистые рыжие волосы, в то время как резкие черты лица обладали более чем намеком на аристократичность. Таинственная леди в красном, подумал Лукан, потому что в дополнение к рубинам в своей тиаре она также носила большой рубин на шее и еще один на пальце, а ее изысканные одежды были разных оттенков малинового. По сравнению с двумя другими игроками она казалась нежной, почти хрупкой. И все же, когда ее глаза встретились с глазами Лукана, он увидел решимость в ее поразительно красных зрачках. Это и кое-что еще. Уголки ее алых губ приподнялись, как будто она прочла его мысли, и они ее позабавили.

Служитель вежливо кашлянул:

– Не будет ли джентльмен так любезен?

Лукан понял, что пялится, приоткрыв рот. Отличная работа, Гардова. Он сел, чтобы не опозориться еще больше, не обращая внимания на насмешливое фырканье корсара. Задрапированная тканью пирамида почти полностью скрывала Леди в Красном, но он почти физически ощущал ее довольную улыбку. Возьми себя в руки, сказал он себе, когда служащий шагнул вперед, держа в руках, затянутых в перчатки, мешочек из фиолетового бархата. Игра – это все, что сейчас имеет значение.

– Миледи, – промурлыкал слуга, склонив голову. – Джентльмены. Надеюсь, вы знакомы с правилами игры и условиями победы? Превосходно. Позвольте мне напомнить вам, что вы можете уйти в любое время, хотя при этом потеряете свой вступительный взнос – если только вы не будете последним оставшимся игроком, и в этом случае ваш взнос будет возвращен вам вместе с взносами ваших коллег-игроков за вычетом доли заведения. Джекпот составляет сто дукатов.

Корсар криво усмехнулся и ударил кулаком по ладони.

– Возбуждающе, верно? – сказал Лукан, не сводя глаз с здоровяка. – Может быть, ты, наконец-то, сможешь купить приличные духи, чтобы замаскировать свое зловоние.

Лицо корсара потемнело:

– Какого черта, ты только что...

– Теперь нам нужно определиться с порядком игры, – продолжил служитель, бросив на Лукана многозначительный взгляд, который говорил: Ведите себя прилично. – В этом мешочке четыре жетона. Три из них золотые, один синий. Вы выберете по одному, не глядя. Тот, кто выберет синий жетон, пойдет первым, затем ход игры переместится вправо. – Он протянул мешочек Леди в Красном. Когда она протянула руку, ее рукав задрался, обнажив татуировку на запястье, алые чернила ярко выделялись на алебастровой коже, образуя символ, который вызвал искру в глубинах памяти Лукана.

– Золото, – объявила она, поднимая жетон. Ее голос был похож на дым на шелке, в нем слышался сильный северный акцент. Корслаков, подумал Лукан, или, возможно, Волстав. В любом случае, она далеко от дома.

Следующим тянул корсар, также выбрав золотой жетон. Наемница последовала за ним, ее лицо оставалось бесстрастным, когда она вынимала синий жетон. Зрители наверху зашептались. Служитель протянул Лукану мешочек:

– Не могли бы вы, сэр? В интересах справедливости.

Лукан сунул руку в мешочек и вытащил последний золотой жетон.

– Спасибо, сэр, – сказал служитель, когда Лукан вернул его. – Вы ходите первой, мадам, – сказал он наемнице, – после чего ход переходит направо. Я желаю вам всего наилучшего. – Мужчина собрал оставшиеся жетоны и отошел в сторону. – Дамы и господа, – обратился он к залу, – заключительные ставки, пожалуйста.

– Итак, – сказал Лукан, ухмыляясь и оглядывая своих товарищей по игре. – Кто готов к небольшой боли?

Наемница проигнорировала его; ее глаза были закрыты, губы едва заметно шевелились, когда она что-то шептала про себя – возможно, молитву. Леди в Красном просто ответила на его взгляд своими пугающими красными глазами, на ее алых губах играла слабая улыбка. Корсар, однако, скрестил свои толстые руки на груди и наклонился вперед, как Лукан и предполагал.

– Что, черт возьми, ты знаешь о боли, красавчик? – спросил он грубым голосом, в котором слышался акцент Расколотых островов.

– Много. У меня достаточно шрамов.

– Да ну? Я их не вижу.

– Никто не видит. – Бледное лицо Джорджио Кастори смотрит на меня снизу вверх. Женщина, которую я люблю, уходит и просит меня не следовать за ней. Кровь на цветущей вишне...

– Этот шрам, – похвастался корсар, указывая на ряд рваных ран по всей длине предплечья, – медуза Мертвая голова. – Затем мужчина расстегнул рубашку и распахнул ее, обнажив несколько шрамов, которые крест-накрест пересекали его бочкообразную грудь. – Следы от ударов ножа в одиннадцати честных дуэлях. Я выиграл их все. – Он откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. – Так что не читай мне лекций о боли, мальчик. Я гораздо лучше тебя знаком с ее вкусом.

– Леди и джентльмены, – сказал служитель, одарив их обоих свирепым взглядом, – игра начинается. – Ловким движением запястья он сорвал бархатную салфетку с пирамиды. Лукан почувствовал укол страха, когда взглянул на гладкую черную поверхность артефакта Фаэрона. Сначала он думал, что тот сделан из полированного темного стекла, но на обращенной к нему стороне не было отражения – казалось, она скорее поглощала свет, чем отражала его. Интересно, что бы сказал об этом отец? Конрад Гардова очень уважал Фаэрон, утверждая, что исчезнувшая раса превыше всего ценила мудрость и просвещение, но Лукан, столкнувшийся с предметом, который мог превратить в реальность самую настоящую агонию, был с этим не согласен.

Служитель коснулся вершины пирамиды пальцем в перчатке. Раздалось знакомое низкое жужжание, которое затихло, когда появились светящиеся линии. Затем началось световое шоу и появились ячейки, вспыхивающие синим и золотым. Лукан воспользовался возможностью, чтобы взглянуть на своих противников, надеясь увидеть признаки того же трепета, который испытывал он сам.

Если кто-то из них и боялся, то не показывал этого.

Наемница смотрела на пирамиду с холодностью, граничащей с презрением. Леди в Красном, напротив, казалась восхищенной, ее широко раскрытые глаза не мигали, словно она была загипнотизирована сменой цветов. Корсар, тем временем, метал на Лукана яростные взгляды, явно не забывая о нанесенном ему ранее оскорблении. И не прощая его. Тем лучше.

Синее и золотое сменились белым, а затем пирамида снова погрузилась во тьму, оставив лишь переплетение белых линий. Служитель отвесил чопорный поклон.

– Мадам, – обратился он к наемнице, – пожалуйста, приступайте, когда будете готовы. – С этими последними словами он удалился.

В зале воцарилась полная тишина.

Наемница наклонилась вперед и твердой рукой ткнула в одну из ячеек в нижнем ряду, быстрота ее действий вызвала одобрительный шепот зрителей. Лукан мог только догадываться, выбрала ли она этот фрагмент заранее или приняла случайное решение, но в любом случае она была вознаграждена сиянием золота и мягким звоном. Сверху послышались аплодисменты. Женщина откинулась на спинку стула, ее невозмутимое поведение не изменилось.

Моя очередь. Дерьмо.

Лукану удалось сохранить улыбку, пока он посмотрел на семь ячеек в нижнем ряду своей стороны пирамиды. Угадать, синюю ячейку было невозможно; это была игра наудачу, так что один вариант был ничем не хуже другого. Я, конечно, сталкивался с трудностями и похуже. Кроме того, быстрые действия наемницы означали, что любое его колебание будет выглядеть как слабость. Этого не должно быть. Он протянул руку – твердую, несмотря на бешено колотящееся сердце – и коснулся третьей слева ячейки. Пирамида оказалась на удивление прохладной на ощупь, но Лукан не обратил на это внимание; он услышал победный звон успеха и увидел золотистое сияние перед глазами. Он откинулся на спинку стула, пытаясь скрыть облегчение, и его взгляд отыскал Джуро в толпе наверху. Слуга Писца едва заметно кивнул ему, губы его все еще кривились в усмешке.

– Твоя очередь, морячок, – сказал Лукан корсару. – Не торопись, подумай...

Но корсар уже потянулся к пирамиде, вызвав шепот в толпе – очевидно, игра разворачивалась в более быстром темпе, чем обычно. Лукан не видел, к какой ячейке прикоснулся мужчина, но безошибочно узнал сопровождающий его звон. Корсар искоса посмотрел на Лукана, когда откинулся на спинку стула, скрестив свои татуированные руки. Сквозь аплодисменты раздалось несколько криков и свиста, и Лукан, подняв глаза, увидел двух женщин и мужчину, которые внешне и осанкой походили на корсара. Его товарищи по кораблю, подумал он, когда одна из женщин поймала его взгляд и сделала непристойный жест. Такие же очаровательные, как и их приятель.

В зале воцарилась тишина ожидания, когда игра перешла к Леди в Красном, которая, казалось, до сих пор не обращала внимания на скорость игры. По толпе пробежал шепот, когда женщина осталась неподвижной, не выказывая ни малейшего намерения двигаться – или даже не осознавая, что настала ее очередь. Кто-то театрально свистнул, вызвав взрыв смеха.

– Пожалуйста, соблюдайте тишину, – крикнул служитель.

Если женщина и услышала окрик служителя и бормотание толпы, то не подала виду. Вместо этого она продолжала пристально смотреть на пирамиду, и в ее красных глазах появился пугающий блеск.

Среди зрителей начался ропот. Служитель поднес руку в перчатке ко рту и вежливо кашлянул.

– Мадам, – тихо сказал он, – вы должны сделать свой выбор или отказаться от участия в соревновании и вступительного взноса.

Как будто ее это волнует, подумал Лукан. Она, вероятно, просаживала бо́льшие суммы, откинувшись на спинку дивана. Женщина была благородного происхождения, он бы поставил на это хорошие деньги. В конце концов, нужно знать друг друга. Она была одета так же изысканно, как и любая аристократка, и он почти ожидал, что она ответит резкой отповедью, подобающей ее статусу патрицианки. Поэтому он был удивлен, когда женщина просто улыбнулась служителю и откинулась на спинку стула, вытянув руки, как кошка, просыпающаяся ото сна.

– О, хорошо, – ответила она, сверкнув белыми зубами за алыми губами. – Если я должна. – Она наклонилась вперед и, казалось, без страха и раздумий прикоснулась пальцем к пирамиде. Лукан не мог видеть, какую ячейку она выбрала, но выбор был удачным; прозвучал сигнал, и она снова откинулась на спинку стула с выражением легкого удивления на лице. Когда аплодисменты эхом прокатились по залу, она поймала его взгляд, приподняла бровь и одарила его застенчивой улыбкой. Похоже, она почти не боялась последствий.

После завершения первого раунда игра снова перешла к наемнице – и ко второму ряду пирамиды. На этот раз женщина не торопилась делать ход. Она забарабанила пальцами по столу, неровный ритм выдавал нервозность, которой не было в выражении ее лица.

– Знаешь, – сказал Лукан, почувствовав возможность подействовать на нервы наемнице, – ты всегда могла бы...

– Заткнись, – процедила она сквозь стиснутые зубы, не отрывая темных глаз от поверхности пирамиды. Мгновение спустя она сделала свой выбор, и результат был тот же, что и раньше. Лукан заметил вспышку облегчения в ее глазах, когда она откинулась на спинку стула.

И вот мы снова здесь.

Он сложил руки и стал постукивать обоими указательными пальцами по губам, пока осматривал пирамиду, надеясь, что его притворная беззаботность скроет нарастающий страх, который снова поднимался в нем. На этот раз всего шесть ячеек, сказал он себе. Пять к одному. Давай, в руммиджеке ты бы сыграл при таком раскладе в любой день недели. Ты рисковал гораздо больше. Однако, как он был вынужден признать, ни один из этих рисков не предусматривал возможности самосожжения.