Текст книги "Айлсфордский череп"
Автор книги: Джеймс Блэйлок
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 27 страниц)
VIII
БЛУЖДАЮЩИЙ ОГОНЕК
«Внезапно в черном мраке под нами, всего в каких-нибудь двухстах ярдах от нас, в секунду затишья, ясно прозвучал человеческий голос…»[18]18
Р. Л. Стивенсон, «Веселые молодцы».
[Закрыть] – Финн отложил журнал на столик возле кровати, все еще грезя затонувшими галеонами и трупами моряков, покачивающимися в волнах прибоя. Как же ему хотелось оказаться на том побережье и воочию наблюдать, как о скалистый берег разбиваются буруны, попутно высматривая, не выбросит ли море сундук с сокровищами! Он откусил кусочек пирога, который миссис Лэнгли принесла ему с вазочкой джема – последняя, кстати, уже пустовала, если не считать ложечки, – положил остаток на клеенку, тщательно вытер руки о штаны и принялся изучать обложки своей коллекции журнала «Корнхилл»[19]19
Ежеквартальный литературный журнал, печатавший прозу, поэзию, рецензии на книги; издавался в Лондоне с 1860-го по 1975 г.
[Закрыть], насчитывавшей пока только восемь экземпляров. Переходили они к парнишке от Сент-Ива – то есть дня через два-три после поступления, поскольку читал профессор поразительно быстро. Финн же предпочитал знакомиться с рассказами по одному за раз. Читать он любил медленно, по ходу внимательно разглядывая иллюстрации и то и дело возвращаясь назад, дабы посмаковать понравившийся отрывок. Хорошие вещи заканчивать он никогда не торопился, будь то пирог или рассказ, и это вдвойне было верно и для «Веселых молодцев», за которых он взялся этим вечером.
Лампа у изголовья закоптила, и Финн чуть уменьшил пламя, прислушиваясь к шуршанию листвы за окном. Занавески он пока не задергивал, и сейчас ему было видно, что свет в профессорском доме все еще горит. Если уж быть точным – в доме Элис, миссис Сент-Ив, – поскольку раньше-то все здесь принадлежало ее старой тетке. Определенно, думать о хозяйке как о просто Элис было неуважительно, однако ее имя доставляло Финну сущее удовольствие. Он часто повторял его про себя, и со временем оно стало звучать для него словно название какого-то прекрасного цветка.
Внезапно паренька захлестнуло чувство одиночества, хотя и не без некоторого привкуса счастья. Финн задумался о той невероятной удаче, что привела его сюда, в этот уютный домик – первый на его памяти всамделишный дом, не считая крытого грузовика, в котором жили они с мамой в дни их странствий с цирком Хэппи. Мысли мальчика обратились к матери, к счастливым денечкам их бесконечных путешествий и двум годам нищеты после ее смерти. Он вспомнил о том, как выживал на Биллингзгейтском рынке, где зарабатывал гроши, вскрывая ракушки – устрицы, как они на самом деле называются, – для Квадратного Дейви, сборщика этих самых устриц, а потом – про летние ночевки под Лондонским мостом, где одним особенно темным вечером он сделал открытие, что коротким устричным ножом можно быстро вскрыть и человека – если только знать, куда наносить удар. Финн оставил того незнакомца лежать в луже малинового цвета, едва ли не черной в царившей темноте, хотя и не знал, живым или мертвым, поскольку предпочел немедленно сделать ноги.
Паренька так и передернуло от мысли о том типе. Его до сих пор преследовали кошмары по ночам – повисшее над ним бледное лицо и вкрадчивый голос: «Пойдем-ка со мной, мальчик». Всего четыре слова, а потом в плечо ему вцепилась рука. Уж сколько раз Финн мечтал о том, как было бы здорово, если б напугавший его взрослый поганец помер – конечно, если это не произошло в ту летнюю ночь, – хотя, конечно же, желать такого грешно. Впрочем, теперь ему казалось, что всплывшая в памяти история приключилась вовсе не с ним или в какой-то другой жизни; в общем, он с радостью покинул Лондон и ничуть не жалел о том, что перебрался в сельскую местность. А нож так и остался у него, и порой Финн его даже затачивал, хотя скорее по привычке.
Тут послышалось легкое царапание – естественно, это явился старина Ходж, возжелавший общества. Финн встал с кровати, сунул ноги в ботинки и открыл дверь. Кот, пулей промчавшись мимо него, вскочил на стол и, изогнув спину, настороженно уставился в ночь.
– Ходж, что ты там увидел? – обратился к нему паренек. – Не старого ли нашего знакомого, гуляку-горностая?
Кот не ответил, но при голосе Финна немного успокоился и затем живо заинтересовался остатками пирога. В окнах галереи большого дома напротив погасли огни – семья готовилась ко сну. Решив подышать свежим ночным воздухом, мальчишка вышел за порог, прикрыл за собой дверь и стал вслушиваться в пение соловья где-то в деревьях неподалеку. Профессор объяснял, что по ночам поют только самцы, которые не нашли себе пару. Ну, как говорила мама, по этой же самой причине в мире происходит множество вещей. В небе светила неполная луна, однако достаточно ярко, чтобы он смог разглядеть какое-то движение возле розария. Что-то определенно крупное – неужто олень?
Финн тихонько двинулся в том направлении, и по мере сокращения расстояния очертания животного обозначались все отчетливее – действительно, то оказался самец благородного оленя, огромнейший, как показалось парнишке, с великолепными ветвистыми рогами. Наглец, жадно пожиравший цветки, поднял голову и равнодушно уставился на Финна. Тот схватил камень с земли и запустил им в нарушителя, угодив ему в бок.
– Убирайтесь, сэр! – произнес мальчишка. Эти розы подрезал он сам, следуя наставлениям старого Бингера, чтобы на растениях взошло больше бутонов. И если ими захочет полакомиться каждая тварь на свете, к утру совсем ничего не останется. – Пошел вон! – Он подкрепил свой призыв камнем уже поувесистее, и олень бросился по аллее в сторону дороги, однако почти сразу же замедлил бег, перейдя на неспешный аллюр, словно оставляя последнее слово за собой.
А затем Финн увидал странный мерцающий свет, перемещающийся среди деревьев. Быть может, то идет человек с замотанным в тряпку фонарем? Олень, похоже, тоже заметил сияние и, резко дернувшись в сторону, будто его подхватил ураган, и мгновение ока скрылся в подлеске. Мальчишка вдруг осознал, что птицы и сверчки кругом умолкли, хотя и не мог сказать, когда это произошло. Потом он разглядел, что свечение исходит вовсе не от фонаря и скорее смахивает на лунный свет, играющий в крошечных капельках водяной взвеси, появление которой в такую теплую и сухую ночь попросту невозможно. Да и листва настолько плотна, что бледным лучам луны не пробиться сквозь нее, чтобы проявиться под деревьями.
«Блуждающий огонек», – догадался Финн. С такой штукой он уже встречался на Эритской топи. А блуждающие огоньки, как известно, это разгуливающие по ночам мертвецы. Не то чтобы Финн испытывал к ним, да и вообще ко всем привидениям, какие-либо теплые чувства, но вот любопытство они у него вызывали точно. Тем более, как говорила мама, бояться их нечего. А единственным сохранившимся у Финна воспоминанием о бабушке и вовсе было появление ее привидения однажды ночью под Скарборо, где цирк остановился на лугу прямо над океаном. Мама тогда заплакала, увидев бледного призрака, неподвижно замершего перед ними. Но Финн был еще маленький, да к тому же ужасно перепугался, так что причина, которая так расстроила единственного родного ему человека, осталась ему неведома.
Финн продолжал наблюдать за блуждающим огоньком, который дрогнул и изменил форму, теперь явив собой подобие человеческой фигуры, только очень маленькой, эдакого гномика. Затем свечение расширилось, и под деревьями обозначился образ мальчика в полный рост, хотя и не совсем сплошной. Его черные как смоль глаза таращились вдаль, словно он вглядывался через окно в некую незримую землю. Рот у призрака был открыт, однако отнюдь не как при разговоре – нижняя челюсть его безвольно отвисала, а голова западала набок под неестественным углом. Несомненно, то была фигура повешенного. И действительно, Финн заметил чуть ли не пылающую узкую полоску на шее мальчика – там, где в нее врезалась веревка. А потом он уловил шепот, хотя таковой звучал словно в его собственной голове, как голос в сновидении. Слов было не разобрать, лишь какой-то ропот сознания, и еще чувство скорби и ощущение бесконечного одиночества кого-то скитающегося по безбрежной тьме.
Вдруг до Финна явственно донеслось позвякивание колокольчика с дороги, и призрак тут же потемнел и исчез. Прекратилось и нашептывание. Паренька, впрочем, это только порадовало. Из любопытства он прошел несколько шагов: неужто кто-то среди ночи разыскивает призрака? И как, интересно, он собирается его поймать? Однажды ему довелось рассмотреть устройство для ловли привидений – зеркальный ящичек с конфетами в качестве приманки. Более всего призраки предпочитают ассорти. Стоит привидению забраться в ящичек, и зеркала уже не дают ему выбраться.
Снова послышался колокольчик, уже совсем рядом, однако на этот раз звон резко оборвался – очевидно, его намеренно заглушили. Финн прошел еще немного, не уверенный, однако, стоит ли показываться незваному визитеру. Прямо перед ним оказалась повозка. В ней сидел человек в черном, лошадь тоже была вороной масти, так что и повозка с незнакомцем, и лошадь, и ее упряжь практически не различались на фоне темных деревьев по другую сторону дороги.
А вот возница заметил Финна и кивнул в качестве приветствия.
– Подойди сюда, мальчик, – тихо проговорил он, поманив парнишку хлыстом. – Выйди на лунный свет, чтобы я мог тебя видеть.
Но Финн не тронулся с места, предпочитая оставаться в тени. Что-то подсказывало ему, что недавний призрак все еще поблизости – возможно даже, он уже пленен этим самым темным незнакомцем. Теперь Финн разглядел на спине у того горб, доселе неразличимый из-за накидки и темноты.
– Я в затруднении, – посетовал возница. – Мне нужна Лондонская дорога, кратчайший путь. Боюсь, я заблудился в темноте. Остается только надеяться, что до нее недалеко.
– До нее и вправду недалеко, сэр, – успокоил его парнишка. – Примерно через полмили отсюда будет поворот на Вротамскую пустошь, и там на развилке берите вправо и езжайте до самого Гринвича. Кстати, сэр, на Вротамской пустоши есть постоялый двор, «Отдых королевы» называется. Возможно, вам следует остановиться там, до Лондона дорога-то долгая, да еще на ночь глядя.
Пока Финн объяснял, ему пришло в голову, что с незнакомцем этим что-то не так. Было в нем нечто противоестественное, а то и вовсе зловещее. Впрочем, так могло казаться из-за столь позднего часа да поразительной тишины, объявшей ночь. Тем не менее мальчишка пожалел, что не остался в своем домике вместе с Ходжем.
– Долгая, говоришь? Что ж, поверю тебе на слово. Ты вроде смышленый паренек, с ответом не тянешь. Вот что, я дам тебе соверен, если ты проводишь меня до постоялого двора. Вдруг и все-таки пропущу поворот. Там поужинаешь и вернешься задолго до рассвета, если ты хороший ходок. Что скажешь?
– Скажу, что не могу, ваша милость.
– Почему же нет?
«Да потому что рожа у тебя как у Вельзевула», – подумал Финн, однако вслух ничего не произнес.
– Хм, тогда два соверена.
– Нет, сэр, не могу.
– Вот как? Для тебя и два соверена мало? Тогда три, и большего от меня не жди.
Для такой мелочи вознаграждение представлялось чрезмерно большим. Этому типу явно что-то нужно, но не услуги провожатого, нет, он хочет чего-то другого. Вот только бог его знает, чего именно. А не встречался ли он Финну раньше? Что-то в чертах возницы показалось мальчишке смутно знакомым – что-то помимо его жутковатой наружности и горба. Свети луна чуток поярче, он наверняка вспомнил бы. Но он точно где-то уже видел этого типа – скорее всего, в Лондоне, в портовом районе.
– Меня ждут в доме, сэр. Но вы ни за что не пропустите поворот на пустошь, там есть указатель на Гринвич.
Возница злобно – так, словно решил затоптать строптивого мальчишку лошадью да еще и переехать повозкой для верности, – зыркнул на Финна. Но вдруг лицо его прояснилось, и он просто сказал:
– Тогда я поеду, мальчик, – с этими словами незнакомец дернул вожжи, и лошадь бодро пустилась галопом. Буквально через секунду повозка растворилась в темноте.
– Да оградит Господь нас от всякого зла, – произнес Финн, перекрестился и пошел назад. Вместе с повозкой исчезло и ощущение присутствия призрака, и на деревьях вновь завели свои песни ночные птицы, а в кустах заверещали сверчки. Пареньку пришло в голову, что надо бы рассказать о происшествии профессору. Крайне сомнительно, что незнакомец оказался в поместье, заблудившись по дороге в Лондон, – тут, поди, не обошлось без какого-нибудь злого умысла. Однако по пути к своему домику Финн увидел, что нижний этаж хозяйского дома погрузился в темноту и лишь только в спальне профессора и Элис горела лампа. Тогда он вернулся к себе в комнату, где обнаружил, что Ходж спит на его кровати, а от пирога остались одни крошки.
IX
ПУТЬ В СТРАНУ МЕРТВЫХ
Матушка Ласвелл вдруг сконфузилась, словно позволила себе наговорить лишнего. Она перевернула волшебное зеркало, и его полированная поверхность сразу же заиграла огнями свечей.
– Прошу прощения, – проговорила она. – Я вовсе не хотела вас как-то оскорбить.
– Напротив, я нахожу ваши слова даже лестными, – отозвался Сент-Ив. – И пожалуй, ни один человек не может знать себя полностью. Но продолжайте же. Только ничего не упускайте.
– Да-да, – кивнул Кракен. – Говорите со всей прямотой.
– Мне уже немного осталось, профессор, и слава богу. Воспоминания о тех событиях не доставляют мне ни малейшего удовольствия. В общем, они отнесли тело моего Эдварда в лабораторию, и там мой муж… там мой муж отделил у трупа голову. Затем, как мне представляется, он велел Нарбондо оттащить туловище к реке и избавиться от него, а также подбросить окровавленный нож в качестве ложной улики. Однако Нарбондо, мальчик шустрый – уж таким он всегда был, – решил поступить по-своему. Понимаете, ему требовался труп для собственных опытов, так что тело подобной свежести оказалось для него настоящим подарком. Он спрятал труп Эдварда в садовом сарае и запер его на замок, а потом наведывался туда в свободное время и изучал человеческую анатомию. Через несколько недель после убийства мой муж при содействии Нарбондо изготовил из черепа Эдварда светильник – вроде тех, над которыми работал Джон Мейсон, только тому для подобной работы недоставало мастерства. Как раз в это время мой муж попросил у меня фотографии Эдварда, и, зная о его отвращении к сентиментальности, я сразу же задумалась о мотивах такого поступка. Видите ли, он ничего не делал просто так и во всем искал одну только выгоду.
В общем, моя убежденность в причастности мужа и его помощника к смерти Эдварда все крепчала, и вот однажды, когда мне стало совсем невмоготу, я явилась в лабораторию, где и застала его врасплох. И когда я увидела на обшитом медью столе череп, на меня как откровение снизошло. Мне тотчас стало ясно, что это череп моего сына. Да, я понимаю, звучат мои слова безумно, но поверьте, именно так все и было. Вот только это был уже не просто череп, поскольку, к моему ужасу, работа над ним была завершена. Рядом с ним лежала тетрадь с записями, сделанными рукой моего мужа. Он скрупулезно описывал все свои эксперименты, словно производил вскрытие кошки.
Я обвинила мужа в убийстве, но ему достало наглости заявить, что с подобными обвинениями мне стоит обратиться к собственному отпрыску. Мол, изъян кроется в моем же потомстве. Тогда-то я и поняла, что Эдварда убил его брат. Знаете, муж мой был отнюдь не робкого десятка. Соверши он преступление, ему бы даже доставило удовольствие сознаться в нем. Я указала на череп Эдварда, превращенный бог знает во что, и сказала: «И ты обошелся с ним таким образом? Со своим собственным сыном?» На что он отвечал: «Это больше не мой сын. Мой сын мертв, а это всего лишь труп. Что же касается моего обхождения с ним, я намереваюсь заставить его дух остаться среди живых. Так что можешь поблагодарить меня за работу, поскольку с задачей я справился. Если хочешь, могу вызвать его».
Тут мне стало ясно, что он собирается убить и меня в придачу. И тогда я исполнилась решимости дать ему отпор. В душе я была мертва уже очень долгое время, и в тот момент настоящая смерть представлялась мне гораздо более желанной, нежели жизнь. Когда же мой муж имел глупость повернуться ко мне спиной, я схватила обеими руками тяжеленный стеклянный куб и что есть силы ударила его по голове. Он повалился на пол, да так и остался лежать, прямо как мертвый, хотя мне в это и не верилось. Затем я взяла череп Эдварда и стала искать, во что бы его спрятать, потому что хотела забрать его с собой, если уж мне суждено будет выбраться. Да, вещь эта воплощала сущий ужас, но ведь ничего другого от сына у меня не оставалось. Но мне так и не удалось ничего отыскать, и тогда я швырнула тот стеклянный куб в окно, а вслед за ним и череп. Он так и покатился по траве вдоль речушки, что огибает верховья фермерских угодий. Тетрадь мужа я сунула себе под корсаж. А потом принялась громить вокруг все подряд, потому что меня вдруг захлестнула ненависть к мужу, неистовая ярость на его нечестивые деяния. Я сшибла лампу, и ее горящее масло тут же залило гору каких-то ящиков и бумаг, и лаборатория вмиг занялась пламенем. Хорошо, только и подумала я, сожгу его заживо.
Но удача отвернулась от меня. Мой муж вдруг пришел в себя и поднялся на ноги. Как мне показалось, поначалу он даже не знал, что предпринять в первую очередь – убить меня либо броситься тушить пожар, поскольку к тому времени уже занялись занавески. А потом огонь переметнулся на старые деревянные панели, и из-за дыма нам пришлось выбежать наружу. Муж лишь тогда и заметил, что череп со стола исчез, вот только ему уже было не до расспросов, потому что в нашу сторону неслась толпа деревенских жителей, и некоторые с оружием в руках. И среди них был и мой порочный сын. В те дни в Айлсфорде еще существовала должность сельского стражника, и Нарбондо явился к нему и донес, что его отчим – вивисектор, да к тому же убийца его брата Эдварда. Мое присутствие возле лаборатории его заметно удивило, а уж пожар и вовсе поверг в ужас. Правда, я-то знала, о чем он жалел, и была только рада лишить его этого и увидеть отчаяние на его лице. Он дал отчиму возможность завершить свою мерзкую работу, а потом предал его, намереваясь завладеть черепом. И вот теперь он не достался ни одному из них.
Моего мужа уволокли прочь, и найденного под обугленным полом лаборатории оказалось вполне достаточно, чтобы вздернуть его. Вдобавок на суде Мэри Истман присягнула – несомненно, по наущению Нарбондо и к своему нескончаемому стыду, – что видела своими глазами, как мой муж убил Эдварда, так что его судьба была предрешена дважды. Меня же ни в чем не обвинили. Для местных я давно превратилась в объект жалости, и когда все узнали, что мне удалось оглушить собственного мужа и поджечь лабораторию, я и вовсе стала едва ли не героиней.
Вскоре после этих событий Нарбондо исчез из Айлсфорда, и больше сюда не возвращался. Здесь его ничто не интересовало, а для нечестивых деяний сцена требовалась пошире. Я знаю, он искал череп среди руин лаборатории, поскольку там обнаружили несколько других черепов разной степени отделки и обугливания. Теперь-то я думаю, что Нарбондо все же подозревал меня в утаивании этой вещи, хотя никогда и не обвинял меня в этом. Возможно, опасался, что Мэри Истман все-таки выступит против него, если мне будет причинен какой-то вред. Тем не менее он нашел тетрадку моего мужа и похитил ее, хотя к тому времени я перечитала записи по нескольку раз и узнала тайну черепа Эдварда. Конечно же, я подобрала его там, где он упал, у речки. Вскоре в запертом сарае обнаружили останки моего сына, и я похоронила их на кладбище, а череп все эти тридцать лет находился у меня. Я великое множество раз общалась с духом Эдварда, профессор.
Матушка Ласвелл умолкла, и Сент-Ив понял, что она плачет. Кракен участливо взял ее за плечо, и женщина благодарно накрыла его руку ладонью.
– Вы общались с его духом? – немного подождав, переспросил Лэнгдон. – В буквальном смысле?
– Именно так, – подтвердила хозяйка. – Ночами, когда над полем вставал туман, я проецировала его… черты, если вам угодно, прямо на дымку, и он появлялся в своем предсмертном обличье, мальчиком. И даже с некоторым подобием жизни – по крайней мере, он двигался. Он явно понимал, что я где-то поблизости, хотя вряд ли меня видел – уж точно не в том смысле, как я сейчас вижу вас перед собой. Говорить мой сын, конечно же, не мог, но по лицу его было видно, что он страдает, и меня неизменно терзал страх, что именно мои призывы и являются причиной его мук. Я целиком и полностью отдавала себе отчет, что совершаю нечто порочное. И чтобы хоть как-то сохранять здравый рассудок, употребляла настойку опия, хотя наркотик лишь обострял мою тоску, так что вскоре порочность моя, по сути, только удвоилась. Стремление поддерживать жизнь в мертвом – это затянувшееся самоубийство, понимаете? Я всегда знала, что обязана похоронить моего Эдварда, и с помощью Уильяма в конце концов сделала это.
Кракен сидел, уставившись на стол, и молча кивал. Затем произнес:
– Около года назад, сэр, в середине июля. Мы пришли на кладбище, и при содействии сторожа похоронили череп вместе с телом мальчика.
– А теперь его забрал Нарбондо, – подытожил Сент-Ив. – Для завершения своего деяния ему оставалось только убить Мэри Истман.
Билл поерзал на стуле, прочистил горло и сказал:
– Или же для его начинания, сэр, – затем он обратился к Матушке Ласвелл: – Врата, Матушка. Расскажите профессору о вратах. Понимаете, сэр, теперь наша новая напасть – врата.
Женщина кивнула и после некоторых раздумий заговорила:
– Здесь-то мы и совершили ошибку, профессор. Я не требую от вас веры в то, что сейчас вам раскрою, но знайте, что сама верю в это всем сердцем. Призрак Эдварда интересовал моего покойного мужа вовсе не ради него самого, а для того, чтобы воспользоваться им в своих целях. Духам не место в мире живых. И они стремятся покинуть его, но порой по причинам, лежащим за пределами наших познаний, не делают этого. Выражаясь простым языком, Джон Мейсон бился над способом открытия пути в страну мертвых, дабы посетить ее вслед за призраком, а затем вернуться.
В тонкостях, сэр, я не разбираюсь, поскольку записи в тетради моего покойного мужа относительно открытия врат сводились к наброскам да намекам. Еще там имелись комментарии к работе Джона Мейсона над светильниками, как он называл черепа. Результаты исследований Мейсона моему мужу представлялись ни на что не годными. Свои же знания он большей частью держал в голове, так что теперь они нам, естественно, недоступны.
Тем не менее юный Нарбондо на протяжении нескольких лет доступ к ним имел. Джон Мейсон разнес себя на куски, взорвав пыль в зернохранилище. Он намеревался спроецировать духа, пребывающего в мире живых, на висящее облако пыли непосредственно перед ее взрывом. Одному Богу известно, удалось ли ему открыть врата в преисподнюю. Однако я уверена, что в некромантии мой муж разбирался куда больше Джона Мейсона. Знания его были весьма обширны, профессор, – знания мистические и зловещие, если вас не смущает само употребление этого слова в таком контексте. И в определенных кругах его очень боялись. Нарбондо же страха перед ним не испытывал совершенно, даже в детстве, и, более того, использовал его в своих целях, как муж использовал других. И я нисколько не сомневаюсь, что Айлсфордский череп, как его именовал мой муж, для Нарбондо не относится к разряду простых человеческих останков. Он ни на секунду не воспринимал его как часть моего покойного сына. Людей и вещи он рассматривает исключительно с позиции полезности для себя.
– Вы опасаетесь, что Нарбондо с помощью черепа Эдварда попытается сделать то же, что и Джон Мейсон? – спросил Сент-Ив. – Открыть эти мифические врата?
– Именно, сэр. Вот только, боюсь, он хочет не просто открыть врата, но и оставить их открытыми.
– Хм, не совсем вас понимаю.
Кракен подергал подбородок и, выпучив глаза, затараторил:
– Она имеет в виду, сэр, что если у него получится, начнется сущая вакханалия, хождение туда-сюда. Запросто можно будет прямиком с Пиккадилли проникнуть в преисподнюю и вернуться оттуда с ведерком серы да опаленными волосами. Ну и, понятное дело, препятствий не будет и для тамошних обитателей, мертвецов или живых, какие уж там водятся.
– Зачем же кому бы то ни было устраивать подобное? – удивился Лэнгдон.
– Нарисованная Биллом перспектива, пожалуй, чересчур красочна, – отозвалась Матушка Ласвелл, – однако ответ на ваш вопрос имеется. Возможно, дело тут в нездоровом любопытстве, в возможности попасть туда, куда прежде не ступала нога живого человека. Как мне представляется, одержимую злом личность подобное непотребство привлекает само по себе. Или же в своем нарциссизме она воображает себя эдаким современным Вергилием, проводником в страну мертвых. Природа врат нам неведома, профессор, так же как и сами пространства за ними. Невозможно даже сказать, ведут эти врата в какое-то реальное место на земле или же в мир духов. Вполне может так статься, что и туда, и туда. Впрочем, все это несущественно. Нас пугает сама попытка – с сопутствующим взрывом и гибелью людей, возможно, даже массовой гибелью.
Сент-Ив кивнул.
– Хотелось бы взглянуть на тетрадку вашего мужа. От нее ничего не осталось?
Женщина категорично покачала головой.
– А от лаборатории? Может, хотя бы фундамент сохранился?
– На ее месте давным-давно построили хмелесушильню.
– Значит, ничего?
– Совсем ничего, профессор. А все, что известно мне, теперь известно и вам. Взаимному пониманию между нами препятствует лишь вера.
Сент-Ив некоторое время сидел в раздумьях, затем заговорил:
– Прямо сейчас, Матушка Ласвелл, я затрудняюсь с ответом. Доверившись, вы оказали мне величайшую честь, вот только не уверен, что способен отметить вам тем же. По сути, история ваша о человеке, ради своих сомнительных целей предавшем самое дорогое – жену и детей. Во всяком случае, это должно быть самым дорогим для всякого нормального мужчины. Вы были искренны со мной, не буду лукавить и я. Сейчас жизнь мою наполнили обязанности, которыми я ошибочно и даже опасно пренебрегал – это мой дом, моя жена и мои дети. Я обдумаю ваш рассказ – вообще говоря, он столь захватывающ, что игнорировать его попросту нельзя, – однако честно предупреждаю вас, что план возможных действий мне пока даже не представляется, а ежели таковой и придет мне в голову, следовать ему я навряд ли стану. Обманывать мне вас незачем.
Он поднялся из-за стола, как раз когда часы отбили десять. Клео и Эдди, подумалось ему, наверняка уже видят седьмой сон, да и Элис, скорее всего, тоже легла. Этим вечером он хотел поговорить с ними о дирижаблях и слонах, просто поделиться мечтами, но, увы, уже поздно.
– Спокойной ночи, мэм, – объявил он, однако взгляд Матушки Ласвелл оказался устремлен в неведомую даль, и его слова она вряд ли услышала.
– Я провожу вас, профессор, – тихо проговорил Кракен, направляясь к двери, и они вместе через холл вышли в звездную ночь. Нед Лудд по-прежнему маячил возле крыльца, словно верный страж, дожидающийся ухода гостя, за которым можно будет поднять воображаемый мост. Над рекой сияла серебряная луна.
– Я дойду сам, Билл. Тебе лучше остаться с Матушкой Ласвелл. Ей сейчас необходимо дружеское участие.
– О да, сэр, она буквально вне себя с самого утра, когда пришла весть о смерти Мэри Истман. А узнав о раскопанной могиле и похищении черепа, и вовсе поклялась выследить Нарбондо. Раз уж она принесла его в наш мир, сказала Матушка, ее священный долг – избавить мир от него и помочь бедному Эдварду обрести покой. Она собирается убить собственного сына, сэр. Уж как только я не пытался урезонить ее, да только ничего у меня не вышло. Я и надеялся, что с вашей-то помощью она… – он внезапно умолк, словно наговорил лишнего.
– Ты молодчина, Билл. Я даже завидую твоей вере в нас обоих. Не сомневаюсь, уже завтра Матушка Ласвелл оставит мысль об убийстве Нарбондо. Утро вечера мудренее. Заходи к нам завтра, познакомишься с Клео и Эдди. Возможно, тогда ты меня поймешь. Человек с годами меняется, Билл. Нам с тобой выпало достаточно приключений, но для меня пора безрассудств уже миновала. Во всяком случае, я на это надеюсь.
– Может, оно и к лучшему, сэр, раз вы считаете себя вправе отдохнуть. Эй, Нед! – Кракен спустился с крыльца и погладил мула по шее. – Пора баиньки, старина, – он кивнул Сент-Иву, явно глубоко обеспокоенный, затем развернул Неда Лудда и повел животное в амбар, высившийся за опустевшей и темной оранжереей.
