Текст книги "Там, где ты (ЛП)"

Автор книги: Дж. Х. Трамбл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

Несмотря на то, что дома я принял еще одну порцию обезболивающих и выпил бокал вина, мои нервы всё ещё натянуты, как струна, а сам я, раздражённый, хочу быть где угодно, только не в машине с Дженнифер Уент по пути на концерт. Тем более, на концерте группы не первой свежести, да еще и известной тем, что её участники разбрызгивают на сцене фальшивую кровь из маски, сделанной из папье-маше. По отношению к Джен это несправедливо, но я ничего не могу поделать со своим гадким настроением. Джен списывает всё на плохой день в школе. Я не спорю.

– Ну, же, – говорит она, доставая с заднего сиденья одеяло, брошенное туда, когда она садилась в машину. – Я куплю тебе пива, а потом сделаю массаж. Тебя моментально отпустит, и ты сможешь насладиться музыкой.

Это вряд ли.

На концерте тяжелого рока расслабиться довольно сложно, но я не возражаю, когда позже Джен забирает у меня полупустую бутылку ShinerBock, ставит её на утоптанную в траве лужайку и просит меня сесть в определённом положении.

Я где-то читал, что солист, Брюс или как-то там, своим мощным вокалом может поднять даже мёртвых. Не знаю, как там у мёртвых, но его мощный голос, бухающий басс-барабан и грохочущая атрибутика отдаются в моей голове настоящим набатом. Но тем не менее, когда группа отыгрывает первую часть концерта, а Джен большими пальцами впивается в мои мускулы, облегчая оставшуюся после занятий с винтовкой в пятницу боль, я пребываю в полусонном состоянии. Я не жалуюсь, даже когда она засовывает свои ладони мне под рубашку и начинает гладить спину. Я просто позволяю этому быть, а сам мыслями неосторожно возвращаюсь к голубоглазому светловолосому парню в джинсах с пожеванными швами и убийственной улыбкой.

Я вижу, как он закрывает глаза и закусывает нижнюю губу, как танцует в такт музыке, как за ухом у него проступают бусинки пота, когда он крутится и становится подобно скейтбордисту на носочки, а потом теряет равновесие и спотыкается, как он широко улыбается, предлагая мне на парковке показать, на что я способен. Я чувствую тепло его рук, показывающих как держать винтовку, твёрдость его тела, когда он обнимает меня на прощание. Я бы не сказал, что воображаю, что пальцы, только что скользнувшие за пояс моих джинсов, принадлежат ему. Но и не утверждаю обратного.

И когда во время перерыва парочка моих учеников, направляющихся за напитками к торговым палаткам, выкрикивают слова приветствия, я не оборачиваюсь. Лёжа на животе и потягивая теплое пиво, я с большой неохотой отпускаю его образу.

Глава

 

19

Роберт

В вестибюле толпятся люди. Кого-то из них я с трудом узнаю, многих вообще вижу впервые. Они обнимаются, спокойно разговаривают и очень тихо смеются. Рядом с гостевой книгой в рамке 16×20 стоит фотография моего отца, сделанная в молодые годы. Перед поминальным обрядом каждый, кто записался в книге, казалось, считал своим долгом, шмыгая носом, сказать пару слов о привлекательности отца и взять из стопки открытку с молитвой.

Возле большой пальмы в кадке стоит мужчина, который во время учёбы отца в колледже жил с ним в одной комнате. Он болтает со священником, и тот, похоже, поздравляет его с прекрасно сказанной прощальной речью. Хотя этот «сосед» не видел моего отца уже лет десять! Следующую речь произнёс дядя Майкл (муж тёти Уитни) – он не пробыл наедине с моим отцом и одной минуты. Дальше говорили мои тёти. С громкими всхлипами они рассказывали об обожаемом брате, о нежно любившем свою жену муже и об отце, который отдал всего себя своему сыну.

Я даже не понял, о ком они говорили. Я стою, съёжившись, возле двери мужского туалета и наблюдаю за всеми этими незнакомцами. Из толпы появляется мистер Горман и направляется прямо ко мне. Он сердечно меня обнимает. Как мне кажется, так должен обнимать отец своего сына.

– Парень, ты в порядке?

– Да.

– Если я могу чем-то помочь...

– Я знаю.

Через толпу пробирается дядя Томас. Я представляю ему руководителя оркестра. Мужчины пожимают друг другу руки, и мистер Горман выражает свои соболезнования.

– Ты готов? – поворачиваясь ко мне, спрашивает дядя Томас. – Все собираются у гроба. Твоя мама попросила тебя найти.

– Я не пойду.

– Конечно же, ты пойдёшь.

– Нет, не пойду, – отвечаю я с большим нажимом.

Мистер Горман неловко отходит.

– Роберт, я буду завтра на похоронах, – говорит он. Я киваю и благодарю. Он сжимает мне плечо и уходит.

– Все ждут тебя, – настаивает дядя Томас. – Это твой последний шанс попрощаться с отцом. Потом гроб закроют.

Я отрицательно качаю головой. Не знаю почему, но мне не хочется смотреть на мёртвое тело отца. Я только знаю, что сейчас мои ноги приросли к полу. Мне там места нет.

Будто читая мои мысли, дядя Томас напоминает мне, почему я чувствую себя здесь незваным гостем:

– Перестань быть занозой в заднице. Сделай это для семьи.

– Я и есть семья, – отвечаю холодно.

Глава 20

Эндрю

Знаю, что подставляюсь, но мне плевать. Вина грызёт изнутри. Я чувствую чуть ли не физическую потребность быть рядом с ним. Они мне не указ и уже ничего поправить нельзя. Я не смогу оставить его одного в этот день.

Миссис Стоувол нет на месте. С напускной уверенностью, которую я совсем не чувствую, стучу в открытую дверь мистера Редмона. Он что-то печатает, но быстро поднимает голову и, увидев меня, жестом разрешает войти. Я сразу перехожу к делу:

– Разрешите мне пойти на похороны мистера Уэстфолла сегодня после обеда.

– Нет. Сегодня у нас нехватка нештатных учителей, – говорит мистер Редмон, не отрывая взгляда от экрана компьютера.

– Я могу договориться, чтобы меня заменили на шестом и седьмом уроках.

Директор меня игнорирует, но я так просто не сдамся. Чепуха какая-то!

– Роберт – мой ученик. Он много рассказывал мне о своём отце. И, думаю, если я не появлюсь хотя бы на похоронах, он будет чувствовать себя брошенным.

Мистер Редмон откидывается на спинку кресла и наконец-то поднимает взгляд:

– Мистер МакНелис, у Роберта Уэстфолла – семь учителей, если вы вдруг забыли. Я не могу их всех отпустить на похороны. Мисс Линкольн, мистер Хаф и мистер Горман уже идут. Вам там быть нет никакой нужды. Вы можете отправить семье открытку.

Его довод звучит глупо. Я сомневаюсь, что кто-либо из шести учителей, за исключением разве что руководителя оркестра, лично вызвался пойти на похороны. Логан Хаф? Завуч двенадцатых классов? Не уверен, что Роберт его знает. Он вообще не из тех ребят, кто проводит много времени в офисе администрации. Говорю об этом мистеру Редмону и предлагаю пойти на похороны вместо Логана, но директор остаётся непреклонен:

– Я вас не отпускаю. Это моё последнее слово.

Мне известно, о чём он думает, и это злит.

– Я могу поехать вместе с мисс Линкольн или мистером Горманом.

Жду ответа на своё предложение, но директор продолжает меня игнорировать. Так ничего и не дождавшись, я, взбешённый, выхожу из его кабинета.

Похороны должны начаться в час дня. Мистер Уэстфолл был католиком, поэтому служба будет проходить в церкви Святой Марии. За несколько минут до окончания классного часа я звоню в церковь. Если мне не удастся попасть на похороны, может, у меня получиться тогда прийти на встречу после погребения? Быстро записываю информацию, которую сообщает мне церковный секретарь.

До сегодняшнего утра у меня и мысли не было о посещении похорон. Моё мнение изменила Кики.

Придя сегодня вместе с Кики в «Деревню миссСмит», мне с трудом удалось оставить там дочь. Она крепко держалась за меня, плакала в три ручья и просила: «Папа, не уходи!»

Роберт говорил, что ждал смерти своего отца, но, думаю, где-то в глубине души он сейчас тоже плачет. Папа, не уходи.

С Робертом я знаком близко чуть более четырех недель, но, мне кажется, что я знаю его лучше, чем кто-либо другой. У меня такое чувство, что он поделился со мной своей самой сокровенной болью.

И мне нужно быть рядом с ним.

После последнего звонка я выпроваживаю детей, закрываю дверь и по распечатанной странице MapQuest ищу дорогу.

Семья собралась дома у тёти Роберта, доктора Уитни Блум. Её дом расположен в районе, где показушно большие дома на небольших участках земли давят своей массой одноэтажные домики в стиле 50-х годов прошлого столетия. И где всё ещё живут старые жители. На этой улице строятся два дома. Нужный мне дом я быстро нахожу по машинам, припаркованным на подъездной дорожке, и по фотографии, прикрепленной к низкому фонарю перед домом.

Свободное место для парковки находится только на обочине через шесть домов, я паркуюсь и возвращаюсь обратно пешком.

Через толстое оконное стекло в свинцовой оправе видны присутствующие. Огромную тяжелую стальную дверь открывает мужчина средних лет в тёмно-сером костюме. Я протягиваю руку:

– Я – Эндрю МакНелис, учитель Роберта по матанализу.

– Спасибо, что пришли, – говорит он, крепко пожимая мою ладонь, а потом распахивает передо мной дверь: – Роберт где-то здесь. Вас не было на похоронах?

– У меня не получилось. Ничего, что я только сейчас пришёл?

– Конечно. Входите. На кухне полно еды, угощайтесь. Пойду попробую найти Роберта.

Я благодарю его и, хотя и не голоден, отправляюсь в сторону еды. Стоять среди незнакомых мне людей, засунув руки в карманы, как-то неловко, поэтому я беру протянутую мне кем-то тарелку, кладу на неё несколько кусочков ветчины плюс один рулет и возвращаюсь обратно в гостиную.

На улице солнечно, хоть и прохладно. Раздвижные французские двери открыты настежь. Два мальчика, близнецы, по возрасту немного старше Кики, по очереди забрасывают, подпрыгивая, детский баскетбольный мяч в небольшое кольцо недалеко от бассейна, а взрослые, присматривая за ними, сидят за столиком во внутреннем дворике. Они выглядят расслабленными и, если бы не их чёрные костюмы и платья, то казалось бы, что они на вечеринке у бассейна.

Никто не обращает на меня внимания, и я не хочу мешать собравшимся членам семьи и друзьям. Так что иду дальше через деревянные ворота, ведущие к закрытой зоне сразу за гаражом.

И чуть не прохожу мимо Роберта. Он сидит на бетонной площадке, прислонившись спиной к каменной колонне. Его взгляд прикован к строительству на соседнем участке. Я усаживаюсь рядом, и он с удивлением смотрит на меня. Вид у него бледный и измученный.

– Не думал, что вы придёте, – говорит он.

Предлагаю ему ветчину, но он отрицательно качает головой.

– Ты сегодня ел? – спрашиваю я.

– Я не голоден.

Ставлю тарелку рядом на землю:

– У твоего отца, видимо, было много друзей. Тут толпа народу.

Роберт ухмыляется:

– Это друзья и коллеги моих тёть. Я их не знаю.

Он снова смотрит на строительство. Я изучаю его профиль, и молчаливая пауза затягивается. Роберт недавно подстригся – бакенбарды подрезаны аккуратно и точно. Но выглядит он истощённым, будто изо всех старается не заснуть.

– Ты не спал? – спрашиваю его.

– Знаете, я не подозревал, что мы придём сюда, пока отец Винсент не пригласил всех в конце службы, – хмыкает он. – Мы с мамой вчера весь день убирали дом, а сейчас все выражают тёте Уитни, тёте Оливии и моей бабушке соболезнования по поводу их утраты. Все смотрят на меня, как на случайного ребёнка, которого родители притащили с собой на похороны.

– А что мама?

– Она исчезла сразу, как только мы сюда пришли. Думаю, она спит наверху. Две последние недели были тяжёлыми.

На минуту он вытягивает ноги вперёд, потом подтягивает их обратно к груди.

При мысли о том, насколько эти люди эгоцентричны, я начинаю злиться. В этот день все должны быть рядом с этим молодым человеком, утешать его, говорить ему слова поддержки. А он сидит тут один под навесом для машин, и никто, кажется, даже не заметил его отсутствия.

– Почему вы пришли? – спрашивает он. – Вроде, мистер Редмон сделал вам выговор.

– Ну... Мистер Редмон, конечно, мой начальник в школе, но мне он не хозяин. Я не смог быть на похоронах, но мне хотелось поддержать тебя, пусть и с небольшим опозданием.

– Пришли мисс Линкольн и мистер Горман. Мистер Хаф тоже.

– Знаю. Они говорили с тобой?

– Они не пошли на кладбище, но они подходили к членам семьи после похорон. Мисс Линкольн передала для нашего двора маленькое деревце магнолии с одним цветком.

Я улыбаюсь:

– Красивый жест.

Роберт всё ещё в костюме, но рукава пиджака подняты до локтей. Когда он вытягивал ноги, я заметил у него небольшой блокнот.

– Что в блокноте? – спрашиваю.

Роберт смотрит на него так, словно видит блокнот впервые, потом крутит его туда-сюда:

– Моя тётя дала этот блокнот отцу перед тем, как ему стало совсем плохо, и он не смог больше писать. Здесь он должен был записать свои воспоминания, мудрые слова, свои надежды по поводу моего будущего..., о своей любви.

Он закусывает нижнюю губу, потом смотрит в сторону. Я забираю у него блокнот и открываю. Перелистываю пустые страницы и молча проклинаю мужчину, который посмел называть себя его отцом.

Тело Роберта начинает содрогаться. Я кладу ладонь ему на плечо:

– Роберт...

Он резко встаёт и, спотыкаясь, проходит мимо меня, выуживая из своего кармана ключи зажигания. Я догоняю его уже возле машины:

– Роберт!

Он поворачивается. На лице читается неприкрытая боль.

– Я хочу убраться отсюда.

Киваю и протягиваю руку:

– Давай мне ключи. Я поведу.

Он колеблется, но потом передаёт ключи мне.

Открываю машину, усаживаю его на пассажирское сиденье, и только потом устраиваюсь за рулём. Завожу двигатель, и динамики взрываются композицией Muse «Uprising». От громкой музыки Роберт даже не вздрагивает, и не жалуется, когда я убавляю громкость.

Мы выезжаем на улицу, и я совсем не задумываюсь, куда мы направляемся. Я просто еду вперёд, поглядывая, когда могу, через консоль на Роберта. Он сцепил руки на груди в замок и его сильно трясёт, как будто он замёрз. Я знаю, что ему больно. Потому что он потерял отца... или потому что у него отца так никогда и не было.

Немного позже мы въезжаем на парковку перед моим жилищем. Где-то в глубине души я знаю, что это плохая идея. Но сейчас я совсем не думаю о последствиях. Я думаю только о молодом человеке, мир которого рушится.

За парковкой в нижних блоках располагаются в ряд маленькие благоустроенные квартирки с отдельным входом и большим широким окном, выходящим на бетонное крыльцо. В последний раз, когда Роберт стоял на таком крыльце, я отправил его домой.

Я обнимаю его за плечи и веду к своей квартире, пока он яростно трёт глаза. Отпираю дверь и приглашаю его войти, но тут Роберт поворачивается и прямо падает мне на грудь. У меня невольно вылетает:

– Всё в порядке, малыш.

Закрываю за собой дверь, удерживая Роберта, который, вцепившись пальцами сзади в мою рубашку, рыдает, уткнувшись мне в плечо. Когда судорожные всхлипы затихают и им на смену приходит что-то наподобие икоты, он прижимается лицом к моей шее.

– Ну же, – говорю я, отстраняясь. Усаживаю его на диван, потом приношу небольшой бокал вина и сажусь перед ним на столик.

Он делает глоток, кривится, потом выпивает всё до дна. Беру бутылку и снова наполняю его бокал. Роберт смотрит в него, но не пьёт.

– Простите, – говорит он тихо.

– Не извиняйся. Каждому время от времени нужно хорошенько проплакаться.

Он шмыгает носом и протирает глаза основанием ладони:

– А вы когда плакали в последний раз?

Мне хочется, чтобы он не переживал, что дал волю своим чувствам, но сейчас мне кажется очень важным быть с ним честным. Поэтому говорю правду:

– Не знаю. Думаю, это было давно. Сегодня утром, когда Кики не хотела отпускать мою ногу, я с трудом сдержал слёзы. Мне пришлось её стряхивать, как собачку. Это очень больно.

Он слабо улыбается, но всего лишь на мгновение.

– Хочешь поговорить? – спрашиваю я.

Он пожимает плечами и тяжело сглатывает.

– Я думал, что после его смерти мне станет легче, – наконец говорит он, катая бокал между ладонями, – но сейчас я чувствую себя таким опустошённым. – Он поднимает на меня взгляд. – Таким... ничтожным.

– Ты совсем не такой.

Его взгляд блуждает по моему лицу и на секунду останавливается на моих губах. Я чувствую, как невидимая упругая нить, туго натянутая между нами, как резиновая лента, сейчас ослабнет. Потом он снова смотрит мне в глаза и говорит:

– Спасибо.

Роберт обводит взглядом мою квартиру. С места, где он сидит, виден каждый её уголок, за исключением ванной комнаты и внутренней части шкафа.

– Где вы спите? – спрашивает он.

– Там, где ты сидишь.

– Так я сейчас в вашей постели?

– Я притворюсь, что ты этого не говорил.

Роберт коротко смеётся – первый звук радости, услышанный от него почти за всю неделю. Я ловлю себя на том, что сильно за этим соскучился. У меня появляется чувство, будто холодным зимним утром я наконец увидел солнце.

– Можно я воспользуюсь вашей ванной? – спрашивает он.

– Собираешься засунуть нос в мои шкафчики?

– Возможно.

Я улыбаюсь в ответ и киваю ему головой в сторону ванной комнаты.

Пока Роберт в ванной, я ищу, что бы приготовить. Пока я достаю оставшиеся с вечера котлеты и булочки для гамбургеров, потом ставлю их на стол, я слышу, как в унитазе смывается вода, потом открывается и снова закрывается кран. Я слышу, как Роберт открывает шкафчик с медикаментами, шкаф под раковиной и отодвигает занавеску в душе. Думаю, что он делает это всё нарочно громко. Чтобы я знал. У меня нет секретов, но такой явный досмотр меня забавляет.

Включаю духовку. Когда Роберт открывает воду, чтобы набрать себе ванну, я как раз нарезаю помидор. Из-под двери слышен характерный запах пенки для ванной «Мистер Баббл».

– Чёрт, это средство так пенится! – выкрикивает Роберт.

Я посмеиваюсь, уменьшаю мощность в духовке, заворачиваю мясо в фольгу и закидываю его внутрь.

Роберт появляется где-то через полчаса. Я в это время смотрю по CNN какие-то новости. Белая рубашка расстёгнута и вытянута из брюк. В руках он держит за пластиковую ручку соску и, широко улыбаясь, крутит ею у себя перед лицом.

– А-а, вот где я её оставил, – говорю я, выхватывая у него соску и засовывая её в рот по пути на кухню. Потом кладу соску на стол. – Чувствуешь себя лучше? – спрашиваю, оглядываясь через плечо.

– Да. Том Круз уже признался в своей ориентации?

Бросаю взгляд на экран телевизора:

– Если бы это случилось, то вряд ли бы это стало большой новостью. Что тебе положить в гамбургер?

– Что есть.

Устраиваюсь на диване рядом с Робертом. Он берёт слипшиеся бумажные тарелки, разделяет их и ставит на столик. Передаю ему холодную банку кока-колы. Он ставит её рядом со своей тарелкой и берёт с оловянного подноса, на который в конце каждого дня я выворачиваю содержимое своих карманов, корешки билетов.

– Концерт IronMaiden, – говорит Роберт, смотря на них и размахивая, как веером. На его лице читается невысказанный вопрос.

– Я ходил с коллегой.

– Мужчиной или женщиной?

Мне интересно, в чём подвох.

– Женщиной. Вообще-то это была мисс Уент.

Он кладёт билеты обратно на поднос и берёт лежащий там пустой блокнот. Чёрт! Нужно было его выбросить! Перелистывает страницы. Глаза у него немного опухли, а края нижних век покраснели. Он возвращает блокнот на место и делает глоток кока-колы.

На CNN Вольф Блитцер выспрашивает у СанджаиГупты его мнение о каких-то протестах где-то в мире.

– Разве вас не беспокоит, что я нахожусь сейчас здесь, в вашей квартире? – спрашивает он.

– Немного.

– Тогда почему вы привезли меня сюда?

Прежде чем ответить, я ненадолго задумываюсь. Несколько дней назад о таком повороте событий не могло быть и речи. Несколько дней назад я думал только о своей карьере, репутации, о том, как возможный скандал, может повлиять на мою дочь.

Но когда Роберт показал мне пустой блокнот, то при виде чистых страниц с моим сердцем что-то произошло. И этого уже не изменить. Я мог бы его отвезти поговорить в Starbucks, что за полчаса езды отсюда, в место, где, скорее всего, нас бы никто не узнал. Мы могли бы сидеть в его машине где-нибудь на парковке. Но я привёл его сюда, можно сказать, прямо в львиное логово.

Для меня самым важным было то, что Роберт падал и ему нужно было место для мягкой посадки. Вот так просто.

– Потому что, – говорю я, поворачиваясь к нему и осторожно фиксируя взгляд на уровне его плеч, – сейчас я больше волнуюсь за тебя, чем за себя.

Мы встречаемся взглядами и мне кажется, что он снова расплачется, но потом его глаза опускаются к моим губами и в голове у меня срабатывает сигнал тревоги.

– Ешь или я обижусь.

Роберт начинает вяло есть свой гамбургер, и у меня, похоже, тоже пропал аппетит. Полностью переключаю своё внимание на экран телевизора, но всё равно его присутствие рядом ощущается очень остро.

– Как насчёт мороженного? – спрашиваю я немного позже.

– «Moo-llenniumCrunch»?

– Ага, значит, заметил. Тебе повезло – я его ещё не открыл.

Собираю использованные тарелки и засовываю их в мусорный пакет под раковиной, а потом нахожу пару вазочек. Открываю упаковку с мороженным и ищу любимую ложку Кики с ручкой в виде вафельного стаканчика, когда слышу, что на мой телефон пришло сообщение.

Если я скажу, что у тебя прекрасное тело...?

Читаю его сообщение и смеюсь. Мне известно, что будет дальше.

– Кантри? Ха, можно умереть со смеху.

Бросаю взгляд через плечо – Роберт стоит, прислонившись к откосу, который отделяет кухню от жилой и одновременно спальной комнаты.

– Это слова не из песни, – говорит он.

Я знаю. Это видно по его взгляду, мягкому и умоляющему. Я снова улыбаюсь, будто Роберт пошутил, и поворачиваюсь обратно к мороженому.

– Один или два шарика? – спрашиваю глупо.

– Мы можем поговорить об этом?

Нет, не можем. Зачерпываю ложкой мороженое и кладу его в одну из вазочек.

– Пожалуйста, посмотри на меня, – говорит Роберт тихо.

– Так ты будешь мороженое или нет? – спрашиваю его быстро.

– Пожалуйста.

– Роберт, окажи мне услугу. Застегни рубашку.

– Зачем?

– Ты уверен, что нужно спрашивать?

– Нет, – говорит он. – Но я хочу услышать твой ответ.

Ловлю себя на том, что руками вцепился в край стола так, что побелели костяшки пальцев. Мороженое в вазочке начало таять и стекать по краям. Я не могу. Я не могу смотреть на него. А он видит меня насквозь. Одна часть меня рада, что Роберт уже знает, а другая часть меня в ужасе ждёт, что он сделает с этим знанием. Смогу ли я затормозить, если он начнёт действовать?

– Если я застегну рубашку, мы поговорим? – спрашивает он и в его голосе слышна мольба. Я не отвечаю, и он говорит: – Хорошо. Я застёгиваю рубашку.

Спустя пару секунд я беру со стола ложку и втыкаю её обратно в упаковку с мороженым, потом поворачиваюсь к Роберту, но мой взгляд прикован к линолеуму на полу.

– Между нами что-то происходит. То, как ты на меня смотришь… – он замолкает, а потом продолжает, и в его голосе слышится разочарование: – Я просто хочу поговорить об этом. Почему ты не можешь? Посмотри на меня. Я – не ребёнок. Мне восемнадцать. И... оглянись. Вокруг нас никого. Мы одни. Ч-чёрт! —Боковым зрением я вижу, как он поднимает руки, потом без сил опускает их вниз. – Эндрю, думаю, что я влюблён в тебя, и думаю, что, возможно... – слышно, как он бормочет: «Чёрт!». – Скажи мне, что я ошибся, и я никогда больше не вспомню об этом. Мы можем вернуться к старым отношениям. И притвориться, что этого никогда не было. Но мне нужно знать. Пожалуйста. Прошу, ответь.

Я не отвечаю. Я не знаю, что ответить. Я не буду отрицать, но и подтвердить его догадку не могу. Молчаливая пауза затягивается. Я боюсь на него смотреть.

Включается обогреватель.

В конце концов Роберт отворачивается.

– Я отвезу вас обратно к вашей машине, – говорит он тихо.

– Роберт... – он останавливается, и я поднимаю глаза. Мне хочется дотронуться до него. Но вместо этого сжимаю край стола сзади сильнее. Я готов сделать недопустимое для учителя признание, но я не могу позволить Роберту уйти вот так. Делаю глубокий вдох и слабо улыбаюсь: – В ту минуту, когда ты пройдёшь по проходу с дипломом в руке, я буду в твоём полном распоряжении и растекусь по тебе, как глазурь на пончике³⁰. Но до тех пор...

Я не успеваю договорить, потому что в следующий миг передо мной вырастает Роберт, закрывает мне ладонью рот и пристально смотрит в глаза. Каждый нейрон в моём мозге, каждое нервное окончание в моём теле вибрируют от жаркого возбуждения. В груди у меня разыгрывается настоящая битва: с одной стороны – учитель, который знает, что это неправильно, а с другой – мужчина, страстно желающий прижать к себе этого парня. Свободной рукой Роберт касается моей щеки, моей скулы, моей шеи. Я не прикоснусь к нему. Я не сделаю этого. Но знаю, что не смогу запретить ему касаться меня. Он убирает ладонь с моего рта.

– Роберт... – это просьба. О чём, пока не знаю. Двумя руками он притягивает моё лицо ближе и когда прижимается своими губами к моим, – сначала неуверенно, но потом отчаянно, – я не удерживаюсь и отвечаю также. Это правильно и неправильно. И чтобы наконец остановится, мне приходится собрать в кулак всю свою силу воли.

– Чёрт! – бормочу я, прижимаясь лбом к его лбу и отрывая за запястья его ладони от моего лица. – Мы должны остановиться.

– Я не хочу останавливаться, – говорит он, затаив дыхание и высвобождая руки. Он касается губами моей шеи, а его ладонь скользит по моей рубашке вверх. Живот инстинктивно поджимается, и я чувствую образовавшееся между поясом и мышцами пресса свободное пространство. У меня вырывается стон. Пальцы Роберта погружаются в волосы на моей груди, и я почти перестаю соображать.

И когда ко мне наконец возвращается способность логично мыслить, я кладу ладонь на его грудь и отодвигаюсь:

– Мы должны остановиться.

Роберт

– Я не хочу останавливаться, – тяну руку к пуговицам на его рубашке, но Эндрю сжимает мои запястья и фиксирует их на месте.

– Остановись, – говорит он твёрдо.

Эндрю тяжело дышит и когда по его телу прокатывается дрожь, я не могу скрыть улыбку.

– Хорошо, – говорит он, закрывает на мгновение глаза и сжимает губы. Потом открывает глаза, улыбается и медленно качает головой: – Не слишком ли много сразу? – Эндрю делает глубокий вдох, потом выдыхает воздух сквозь дрожащие губы. – Я отвезу тебя домой.

Я не хочу домой. Я не хочу быть там, где нет его. Но он не оставляет мне выбора. Эндрю проскальзывает мимо меня, забирает со столика ключи от моей машины и открывает дверь.

– После тебя, – говорит он, продолжая улыбаться. Его улыбка озорная, но это улыбка провинившегося. Я разочаровано ворчу и выхожу в дверь.

Машину веду я, но при каждой возможности поглядываю на Эндрю. Он смотрит на меня, улыбаясь, и о чём-то размышляет. Я же могу думать только о том, как он будет выглядеть без одежды. Интересно, думает ли он об этом?

Поворачиваю на улицу тёти Уитни. Ещё не стемнело. На подъездной дорожке и обочине припарковано несколько машин. Сбрасываю скорость и еду дальше по улице до места, где Эндрю оставил свой автомобиль. Подъезжаю сзади и паркуюсь на обочине.

Он продолжает улыбаться, как Чеширский Кот. Я смеюсь:

– Ну, что теперь?

Эндрю выдыхает, осматривает улицу и снова смотрит на меня. Улыбается. Моё сердце трепещет – с этой улыбкой нужно что-то делать.

– Вводим новые правила боевых действий, – говорит он.

Не совсем понимаю, о чём он, и не уверен, нужно ли соглашаться, поэтому молча жду.

– Во-первых, – говорит он, находя мою руку на рычаге переключения передач и переплетая свои пальцы с моими, – ты удаляешь все сообщения, немедленно. Отправленные и полученные. Если у тебя в контактах осталось моё имя, избавься от него. Мой номер ты можешь запомнить. Никаких запросов в друзья на Фейсбуке, перестань отслеживать меня в Твиттере, и никаких обедов у меня в классной комнате.

– Хорошо.

– И никаких долгих и томных взглядов в классе. Смотреть на меня... – он останавливается на какую-то секунду и отводит глаза, качая головой, словно не может поверить, что говорит подобное. Когда он поворачивается, его взгляд становится более серьёзным, но сохраняет мягкость: – Смотри на меня в своих снах. Для всех остальных ты – мой ученик. И только. Четыре месяца, малыш. Хорошо?

Он назвал меня «малышом». Я киваю и испытываю огромное облегчение.

– И ты должен продолжать встречаться с Ником, по крайней мере какое-то время, хорошо?

Я издаю протяжный стон и бессильно роняю голову на подголовник. Это слишком!

– Роберт, я серьёзно. До выпуска ты будешь бойфрендом этого маленького идиота. Понятно?

Я раздражённо фыркаю:

– Хорошо.

– А я буду проводить больше времени с мисс Уент.

– Что? Мистер Редмон уже знает...

– Мистер Редмон на самом деле ничего не знает. И те дети тоже. А если они уверены в обратном, то я дам им хороший повод сомневаться.

– Что-то ещё?

– Мы сохраняем спокойствие, хорошо? И не делаем резких движений. Я не смогу привести тебя к себе домой снова. Пока не смогу. И тебе нельзя приходить ко мне, даже на минутку. Я не хочу слышать расспросы Майи, если ты вдруг надумаешь ко мне прийти, а она в это время будет у меня в гостях. Майя уже знает, что у меня есть парень. Но я не рассказывал ей всего.

Всего? То есть того, что я ещё учусь в старшей школе? Этого объяснять мне не нужно. Но потом в сказанном меня привлекает кое-что другое. Она уже знает, что у меня есть парень. Уловив смысл, я расплываюсь в улыбке.

– И, кроме того, – добавляет Эндрю, сжимая мою ладонь сильнее, – я не могу гарантировать, что буду вести себя прилично, оставшись с тобой наедине.

Он поднимает голову, оглядывает улицу, потом наклоняется через консоль и целует меня. Нащупывает сзади ручку, открывает дверь и исчезает.

Четыре месяца… Глазурь на пончике.

Глава

 

21

Эндрю

Да, я знаю, что пересёк черту. Но...

Роберту восемнадцать лет, и по закону он совершеннолетний.

Эти отношения начал он. Это но не давал мне проходу. Я не жалуюсь, нет. Скорее констатирую факт.

Через четыре месяца от наших отношений «учитель-ученик» не останется и следа.

Я схожу с ума по нему. И не моя вина, что он появился у меня в жизни на четыре месяца раньше срока и неожиданно украл моё сердце. И я не хочу ничего менять, даже если он лично вручит мне моё сердце обратно.

Если бы у меня появилась возможность перепрожить всё ещё раз или исправить ошибки, как обычно делают мои провалившие тест студенты, то я бы отказался.

Я даже думаю о том, что Майя одобрила бы моего избранника, хотя она и не в курсе всех обстоятельств. Кажется, ей можно доверять, и я подумываю о том, чтобы на следующем светофоре повернуть налево и заехать к ней домой.

Возможно, мне просто важно разделить с кем-то тяжесть моего секрета. Возможно, мне нужно, чтобы кто-то подтвердил, что сердце важнее закона. Но я продолжаю ехать прямо...

Быть осторожным означает, что никто, ни одна живая душа ничего не узнает. В июне я смогу объявить всему миру: «Я люблю Роберта Уэстфолла!», но сейчас мне нужно придумать, как замести следы.