Текст книги "Там, где ты (ЛП)"
Автор книги: Дж. Х. Трамбл
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)
– Пап, ты в порядке?
– Он съехал со своего стула в душе, – говорит тётя, входя в кабинку с отцом и хватая его за голые плечи. – Убери стул и помоги мне его поднять.
– Где мама?
Она внезапно поворачивается ко мне, и я испуганно вздрагиваю.
– Я не знаю, куда ушла твоя мама. Но она, чёрт побери, не там, где должна быть. Твой папа здесь, на полу душа, уже двадцать минут.
Прижимаясь к дальней стенке душа, поднимаю стул над головами тёти и отца и закипаю от несправедливости сказанных слов. Она не имеет права критиковать маму. Мама заботилась об отце все эти годы: когда из-за приступов он не смог водить машину, возила его везде, куда он хотел, сопровождала его во время бесконечных походов к докторам и на МРТ, ходила за лекарствами. Это она поддерживала семью, потому что он не мог. Это она платила по счетам и заботилась обо мне и о доме, потому что он не мог. Это она была тем, кто удерживал семью вместе, но я ни разу не слышал от них слов в благодарность маме или в её защиту. Как будто она – наёмный работник.
– Ты где был? – повторяет отец голосом, полным боли.
Иногда я чувствую себя незаконнорожденным ребёнком. Убираю стул с дороги в угол. Видя уставший взгляд отца, понимаю, что у него сильно болит голова.
– Нужно было сдать тест, а потом у меня было занятие.
Он хмыкает. Я понимаю скрытый смысл этого мизерного движения воздуха из его рта и чувствую, будто меня ударили ножом в живот. Крепко обхватываю отца и поднимаю на ноги. Он весит почти девяносто килограммов. Отец слаб, но выпрямившись, ему удаётся немного опираться на здоровую ногу. Тётя Уитни берёт его с одной стороны, я – с другой, и мы вместе почти тащим отца обратно в спальню.
Я чётко осознаю, что его полотенце осталось в ванной и снова начинаю злиться. Теперь уже на тётю Уитни, которая не защищает его частную жизнь, на тётю Оливию, которая сплавила сюда своих четырёх детей и исчезла, и на отца, за то, что он не может умереть с достоинством.
Я несправедлив. Я знаю.
– Где тётя Оливия? – спрашиваю я, укладывая отца на кровать. Тётя Уитни поднимает его ноги на матрац.
– Она на дежурстве. Ей нужно было бежать в больницу. У одного из пациентов с тонзилэктомией открылись раны и его повторно оперируют.
– Если она на дежурстве, то почему тогда не оставила детей с дядей Томасом?
– Ты знаешь почему, – отвечает она, резко поднимая голову. – Твоя тётя Оливия и я проводим вечера в заботах о твоём отце, потому что ты и твоя мама слишком заняты своими делами, чтобы делать то, что положено. Поэтому, я не хочу ничего слышать. Ясно?
У меня просто нет слов.
Четырёхлетние близнецы запрыгнули на другую сторону кровати и теперь хихикают, а Фрэнни, прислонившись к изножью, внимательно рассматривает мужскую физиологию.
Отец стонет и сдвигается.
Тётя Уитни наконец прогоняет детей и накрывает тело отца простынью.
– Передай мне кислородную трубку, – говорит она.
Я хочу защитить себя и маму! Я хочу уйти! Я хочу притвориться, что это не моя жизнь! Но ничего такого не делаю. Я передаю тёте трубку, она осторожно прокладывает её концы над ушами отца и вводит в ноздри.
Отец сжимает лоб здоровой рукой. После последней химиотерапии у него отросли короткие редкие волосы, и он перестал носить шапочку, прикрывающую шрамы и впадины на черепе. Лицо отца распухло от стероидов, и кислородная трубка вжимается в кожу. Когда-то он был привлекательным, ростом, думаю, где-то под два метра; плотным, с волосами песочного цвета, на тон темнее, чем сейчас у меня; большим ртом и красивыми ровными зубами, которые я вижу, разве что когда он смеётся со своими сёстрами.
Сейчас на него тяжело смотреть.
Тётя Уитни наощупь ищет под матрасом ключ от металлического ящика на прикроватной тумбочке – домашней аптечки отца. Она достаёт пару таблеток морфия и помогает отцу сесть. Отец берёт таблетки трясущейся рукой и закидывает их в рот. Тётя протягивает стакан с водой. Когда отец укладывается обратно, она запирает ящик и берёт с тумбочки маленький, скрепленный спиралью блокнот.
– Я кое-что принесла твоему отцу, – говорит она так, как будто только что не отрезала мне яйца. И передаёт мне блокнот. – Думаю, пока он в состоянии, он может записывать сюда что-то для тебя, что-то, что ты сможешь хранить, возможно, он поделится с тобой своими любимыми воспоминаниями о том, каким он был отцом, своими надеждами о твоём будущем. Что-то типа этого. – Она проводит пальцами по его лбу.
Я перевожу взгляд на отца и вижу, как в его глазах сверкают слёзы.
Это должно было меня растрогать. Я должен что-то чувствовать. Но я ничего не чувствую. И это меня пугает.
Отец что-то говорит, но я слышу только скрипучий голос и не понимаю ни слова.
– Что такое, папа?
Он открывает глаза и фиксирует на мне взгляд, полный раздражения.
– Почисти аквариум, – говорит он с небольшим усилием.
Тётя Уитни улыбается ему, как мне кажется, снисходительно, а затем поворачивается с улыбкой ко мне:
– Он волнуется об этих рыбках целый день. Он хочет, чтобы ты проверил уровень рН воды и заменил фильтр.
Аквариум на сто тринадцать литров – это терапия отца. Он установил аквариум в спальне десять лет назад, через пару месяцев после того, как у него диагностировали рак. Тётя Уитни говорит, что это даёт ему ощущение контроля. А по мне, так аквариум – это ещё один способ избегать общения с нами.
– Тебе ещё что-то нужно? – спрашиваю.
– Просто позаботься об этих чёртовых рыбках, – рычит он шёпотом. Он зажмуривается так, как будто пытается подавить в голове отразившееся многократное эхо от сказанных слов. Борясь в душе с тем же многократным эхом, я поворачиваюсь, чтобы уйти.
– Не забудь почистить гальку и заменить воду.
Я мельком смотрю на этого незнакомца, а потом ухожу.
В гараже, чтобы добраться до трубки сифона, висящей на стойке в стене, мне приходится отодвинуть в сторону кривую полутораметровую сосну. Дерево стоит в ведре с водой уже больше недели и в гараже теперь пахнет, как в сосновом лесу. Обычно, мама не ставит ёлку и не украшает её на выходных после Дня благодарения, но в этом году всё иначе. Я трогаю иголки и несколько секунд сосредоточенно дышу. Я не ощущаю приближения Рождества. Есть только чувство, что я в чистилище.
Я делаю глубокий вдох и снимаю трубку вместе с висящим рядом большим ведром. Было время, когда мне действительно нравилось убирать аквариум – это было одним из тех немногих занятий, которые мы делали с отцом вместе. Но когда стало ясно, что отец просил меня помочь только потому, что больше не справлялся с уборкой самостоятельно, удовольствие от совместного времяпрепровождения испарилось так же, как и вода из аквариума. Я был просто неизбежным злом, как трость, скутер или инвалидная коляска.
Ко всем этим вспомогательным принадлежностям он относился с презрением. Опухоль поразила правую сторону мозга, двигательную область коры, и, хотя врачи её удалили, урон уже был нанесён. Конвульсии левой стороны долгое время удавалось контролировать, но затем всё чаще случались сбои, и эта сторона тела заметно ослабла. Несмотря на лучевую и химиотерапию, стало ясно, что он проигрывает эту битву. В конечном итоге, чтобы сохранять равновесие, ему пришлось опираться на трость. Во время второй операции, которая должна была покончить с опухолью раз и навсегда, отцу удалили участок мозга, отвечающий за мышцы левой стороны, и способность отца хоть немного работать левыми рукой и ногой исчезла. Трость пришлось заменить на скутер, пользоваться которым он считал, как я помню, унизительным. Потом рак начал распространяться дальше, и вместо скутера появилась инвалидная коляска.
Я бросаю один конец трубки в аквариум. Когда в ведро стекла вода, чищу длинным концом гальку и убираю осколки. Я знаю, что делаю, но у меня такое чувство, будто за мной наблюдает отец. Вот интересно, о чьём будущем он больше беспокоится – моём или рыбок?
В конце концов, он никогда не хотел моего рождения. Знать о таком ребёнку – сущий ад! Возможно, это потому, что я – единственный ребёнок, знающий факты, которые не должен был знать.
Например, что мой отец не женился бы на маме, если бы она не была мной беременна. А женился он только потому, что моя бабушка, рьяная католичка, пригрозила ему страшными карами.
Или то, что, когда восемь лет назад мама вновь забеременела, отец спросил её, точно ли это его ребёнок? Или то, что во время одной из многочисленных госпитализацией отца у моей мамы случился выкидыш прямо в больничной палате, на этот раз из-за пневмонии. Она была на пятом месяце беременности.
Или то, что однажды ночью, почти год назад, отец взял с собой в ванную комнату свой металлический ящик, и мама, видя это, не пыталась его остановить.
Я не хочу этого знать, но я знаю.
Я вешаю трубку сифона обратно на крючок в гараже и возвращаюсь с садовым шлангом. В умывальнике уже установлен переходник.
Мне кажется, что отец заснул или по крайней мере находится под воздействием наркотиков, которыми напичкан по полной, но внезапно раздаётся его каркающий голос: «Не забудь обработать воду».
Как будто я могу это забыть.
Когда я протираю крышку аквариума и сам аквариум снаружи, открывается дверь гаража. Я ставлю химикаты в шкаф под аквариумом и выключаю свет под крышкой.
– Оставь свет включённым, – говорит тётя Уитни.
Моя ошибка. Отец не любит темноту. Наверное, в темноте кажется, что ты по-настоящему умер. Он перестал спать по ночам несколько лет назад. Вместо этого он вставал, ковырялся до восхода солнца в своём компьютере, а потом ложился в постель, оставляя мои сборы в школу и всё остальное маме. Я включаю свет.
На кухне мама разбирается с промокшими вафлями и грязной посудой в раковине. Она поднимает голову, смотрит на меня, потом трёт предплечьем бровь и тяжело вздыхает:
– Ей-богу, эти дети росли в лесу.
Я улыбаюсь, а мама закрывает воду и вытирает руки. Затем вытаскивает из банки с арахисовым маслом нож и качает головой. Я закручиваю крышку, а она бросает нож в раковину и открывает посудомоечную машину.
– Прости, мам, – говорю я, помогая вытянуть вымытую посуду. – Я бы убрал тут всё, но папа захотел, чтобы я почистил аквариум.
Она останавливается и смотрит на меня какое-то время, а потом ерошит мне волосы.
– Как прошёл твой день? Детям понравилась «ДжинглБеллз»?
Она убирает руку и выглядит немного виноватой, что прикоснулась ко мне. Это отголосок из прошлого, со времён средних классов, когда я требовал не трогать меня. Теперь я жалею об этом.
Детям понравилась «ДжинглБеллз»? Её вопрос заставил меня улыбнуться.
– «ДжинглБеллз» стала полным провалом, – говорю я ей, – но всё остальное в порядке. Я остался после занятий и сдал тест по математическому анализу. Получил сто баллов. Вроде как.
– Вроде как?
– Да. Мне помог мистер МакНелис.
Она улыбается и протягивает мне серебряную корзинку.
– И с каких это пор тебе нужна помощь в математическом анализе?
Я не отвечаю, но чувствую, что, пока раскладываю всё в пластмассовый контейнер в выдвижном ящике, мама наблюдает за мной. Она забирает у меня корзинку и прижимает её к груди.
– Прости, что тебе приходиться проходить через это.
– Мам, всё в порядке. Мне жаль, что эти спиногрызы продолжают разносить наш дом.
Она улыбается:
– Куда ты ходила?
– Сегодня раздавали подаркиновым семьям. Я не планировала участвовать, но им не хватало помощников и раз уж твоя тётя Уитни была здесь... Это моча на полу?
– Яблочный сок, – говорю я, хватая оставленные на столе бумажные полотенца. – Я надеюсь, что это яблочный сок.
Мама вздыхает и трёт глаза.
– Что ещё случилось, пока меня не было?
Тебе лучше не знать.
Позже я затаскиваю в дом сосну и ящик с украшениями. Мы наряжаем дерево, и я ей всё рассказываю.
Я не могу уснуть. Слышу телевизор в комнате родителей, хотя громкость убавлена до минимума. А затем – другой шум, как будто отец ищет что-то наощупь на прикроватной тумбочке. Всё, как всегда. Я не знаю, как маме удаётся поспать.
После последней МРТ отца и дня, когда невролог подтвердил то, что мы все подозревали – рак вышел из под контроля, – прошло два дня. Отец требовал назначить ему дополнительно химиотерапию, облучение, что-нибудь сильное, ну хоть что-нибудь. Врач отказал, и отец рассердился. А когда мама попыталась его успокоить, он переключался на неё. Мама позвонила мне в школу, и мисс Линкольн отпустила меня домой пораньше. Тётя Уитни и тётя Оливия были уже дома – плакали вместе с отцом в его комнате, уверяя, что позаботятся о нём. А мама в это время яростно чистила плинтус на кухне.
Он собирается умереть дома. Именно этого он хочет. Завтра придёт медсестра из хосписа. Тётя Уитни говорит, что они сделают всё возможное, чтобы он не испытывал дискомфорта до самого конца.
Мне интересно, есть ли хосписы для семей.
Прозвучавшее «Чёрт побери!» заставляет моё сердце забиться чаще. Времени два часа ночи. Я тихо лежу в постели, прислушиваюсь и пытаюсь понять, что случилось.
Вопль мамы: «Почему ты меня не разбудил?»
Плач отца: «Прости».
Мама, уже более спокойно: «Оставь. Я сделаю. Я сделаю. Почему ты не попросил помочь?»
Отец говорит что-то бессвязное.
Мама: «Ради Бога! Пожалуйста, просто ляг. Я...»
Отец: «Чёрт, оставь меня в покое!»
Мама не говорит ничего.
Я слышу, как в коридоре открывается дверь в туалет, затем закрывается, на кухне включается кран, потом выключается. Через несколько минут в их комнате уже ревёт пароочиститель. И потом до меня доходит – отец снова опрокинул свою утку.
Когда всё замолкает, я встаю.
– Мам, я вынесу, – говорю, вынося пароочиститель в коридор. – Иди обратно в постель.
Она укладывает шнур питания вокруг крючков и уже готова расплакаться.
– Всё в порядке, сынок. Я уже встала. У тебя завтра школа. Постарайся немного поспать, хорошо?
Я разрешаю маме забрать у меня пароочиститель.
– Прости, – говорю.
Она грустно улыбается и возвращается в комнату.
Обычно я сплю немного, но сплю. Утром я просыпаюсь не от сигнала своего будильника, а от адского звона колокольчика, который тётя Оливия дала отцу, чтобы звать нас, когда ему будет что-то нужно. Несколько недель назад тётя Уитни забрала у отца скутер, а вчера увезла инвалидную коляску в гараж, чтобы он не пытался использовать её самостоятельно. На самом деле мне не понятно, почему они больше не пытаются его защищать? Звук колокольчика уже невозможно игнорировать. Отец пользовался им только пару раз, но мне кажется, что сейчас всё изменилось.
Отец продолжает звонить, и я встаю и бреду в комнату спросить, что ему нужно. В душе слышен звук льющейся воды. Теперь понятно, почему мама не обратила внимание на звук.
У меня под ногами мокрый ковёр, и я вдруг вспоминаю прошлую ночь.
– Пап, что тебе нужно?
Когда он говорит, его лицо искажается:
– Помоги мне с уткой.
По крайней мере он просит. Но я не хочу этого делать. Действительно не хочу.
Он безуспешно пытается выпутаться из простыни и, похоже, ему нужна моя помощь. Здоровой рукой отец хватается за боковой поручень, установленный мамой год назад, но у него не хватает сил подтянуться. Я беру его за локоть другой руки и помогаю сесть. Когда отец усаживается, я спускаю его ноги с кровати. Под простынью он абсолютно голый: у него кожа какого-то странного цвета, вялая и в синяках, нерабочая левая нога в половину тоньше правой и совершенно потеряла форму. Я поддерживаю его, а потом, когда он отпускает поручень и подставляет утку, отвожу глаза. Прежде чем я слышу журчание, проходит несколько мгновений.
Он заканчивает и протягивает мне пластмассовый контейнер. Он держит его за ручку, поэтому я заставляю себя взяться за корпус – утку нужно поменять. Она тёплая на ощупь и от мгновенно нахлынувшего отвращения я покрываюсь мурашками. Отец берёт бумажную салфетку, стирает капли, а потом вручает её мне. Я помогаю ему вернуться в кровать и выбрасывают пенящуюся мочу и салфетку в туалет в ванной комнате, подавляя рвотный позыв.
Я совершенно не гожусь для такого рода близости со своим отцом.
Поэтому, когда через пол часа прямо перед моим выходом из дома мама вручает мне наружный катетер и просит надеть его на сморщенный пенис отца, я просто не могу этого сделать. Похоже, отец посреди ночи сделал жалостливый звонок тёти Уитни и рассказал о случившемся, поэтому, пока я спал, тётя по пути в поликлинику завезла катетер.
– Разве медсестра из хосписа не может это сделать?
– Нет, не может. Она появится здесь только после обеда.
– Мам, пожалуйста, не проси меня делать это, – я протягиваю ей катетер обратно.
Она смотрит на меня со смешанным чувством злости, разочарования и сочувствия, а потом выхватывает у меня из руки пластиковый пакет и открывает его. Трубка и что-то похожее на презерватив с воронкой с одного конца рассыпаются по полу кухни.
– Роберт, я больше не могу, – говорит она сквозь стиснутые зубы. Она футболит катетер босой ногой в столовую, потом в гостиную и потом снова в коридор.
– Мам! – я перехватываю её, поднимаю с пола катетер и скручиваю трубку. Трубка уже точно не стерильная, но, думаю, это уже мало кого беспокоит. Протягиваю всё маме. – Ма, я тоже не могу.
Она утирает глаза краем домашней одежды, и я ненавижу себя за то, что не могу ей помочь. Мама выхватывает у меня из руки катетер и разражается трёхэтажным матом. Я морщусь. Потом она успокаивается и отправляется в свою комнату. Я хватаю рюкзак и сваливаю оттуда к чёртовой бабушке.
Глава 3
Эндрю
В четверг утром на уроке алгебры учебная комната наполняется жалобами и скулежом девятиклассников:
– Чем мы сегодня будем заниматься?
– Может, просто устроим «окно»?
– Не понимаю, зачем нам ходить в школу эти два последних дня, если мы всё равно ничего не делаем.
Боже, ещё два дня, два последних дня. Всего два дня.
И так каждый раз перед длинными каникулами. Мы специально планируем конечные сроки сдачи зачётов и тестов за несколько дней до перерыва или окончания академического периода. Тогда у нас есть пара дней, чтобы шестьдесят девять процентов учеников, которые находятся на грани черты успеваемости, подтянули хвосты, пересдали тесты или сделали всё, что нужно, чтобы преодолеть этот рубеж. Начинать новую тему нет смысла: впереди – двухнедельный перерыв.
И с занудной регулярностью всегда находится нахал, рассуждающий про отмену этих двух последних дней. Я напоминаю очередному наглецу о том, что не важно в какой день мы закончим: перед началом каникул всегда будет два последних дня.
Не думаю, что они на самом деле понимают логику.
В любом случае, самое лучшее, что мы, учителя, можем сделать, так это удерживать детей под контролем до тех пор, пока не распустим их по домам в 14:30 в последний день (на этот раз в пятницу).
– Да-да, – отвечаю я на их ворчание. Когда дети рассаживаются, я включаю проектор и по классу проносится коллективный стон.
– Что? – говорю я, запуская воспроизведение на экране своего планшета. – Этот фильм вам понравится.
Стивен Ньюмен подходит к компьютерному столику впереди и берёт коробку от DVD. «Выстоять и добиться»? – читает он, закатывает глаза и бросает её обратно на столик.
– Почему так цинично, Стивен? Откуда ты знаешь, что фильм тебе не понравиться? Ты его ещё даже не смотрел.
– Я смотрел его в прошлом году на испанском. Отстой.
– Да, мистер МакНелис, – говорит Кристин Марроу. Этому фильму уже сто лет в обед.
– Он выпущен в 1988 году, – говорю в защиту фильма.
– Нас тогда даже на свете не было. Давайте посмотрим Крик 3!
– Нет. Не выносите мне мозг или я за себя не ручаюсь. И, Стивен, не стоит устраиваться. Приятель, ты всё равно не будешь смотреть этот фильм.
Он смотрит на меня в недоумении.
Жестом подзываю его к своему столу. Он презрительно усмехается и в какой-то момент мне кажется, что Стивен откажется, но он, сутулясь, подходит.
В руках у меня его последний тест.
– Вчера ты не сделал по этому заданию работу над ошибками. Насколько я помню, ты в это время решил развлекать Кристин. Даже несмотря на твоё увлекательное представление, ей удалось поработать над своими ошибками.
– И что? Я не хотел их исправлять.
– Ты не хочешь исправлять свои ошибки. Девять недель ты валяешь дурака. Вот потому-то твои показатели в этом семестре хуже некуда. Твой выбор, конечно, но в таком случае, после каникул ты не сможешь участвовать в соревнованиях по лёгкой атлетике.
Я разжимаю пальцы и лист с тестом свободно падает на стол, а потом начинаю внимательно изучать таблицу посещаемости на компьютере.
Через секунду Стивен хватает бланк и отправляется в коридор, шагая прямо через детей, устроившихся на полу, нарочно задевая их ногами – в ответ ему летит многоголосое «Эй!».
– Дай знать, если тебе понадобиться помощь, – говорю ему вдогонку. И не могу сдержать улыбку. Боже, храни тренеров и их стратегии!
Открываю письмо от Джен: «Показываешь фильм?»
«Выстоять и добиться», – отвечаю. – «Что у тебя?»
«Так это ты его взял? Я смогла достать только «Шрек 3». О, я уверена, что он очень тесно связан с нашими математическими законами».
«Вообще-то, да. Математическая логика в предложениях. Пиноккио и Прекрасный Принц. Держись!» (прим.пер.: слово «предложения» в данном случае относится к логике предикатов).
Через несколько минут Джен отправляет мне на почту сцену из фильма, где Прекрасный Принц принуждает Пиноккио сказать, где находится Шрек, и Пиноккио выдаёт очередь из риторической абракадабры: «Я, возможно, в какой-то степени определенно не отрицаю возможность того, что, ни в коем случае, при любой доли сомнения...».
В ответ я отправляю ей смайлик и хихикаю. Теперь, прочитав, я вспомнил это предложение. С напрягом, но признаю, что был неправ.
«Это твой ученик сидит в коридоре?» – пишет она. – «Он заглядывает в окно двери моего класса ичто-то проговаривает одними губами одной из моих девочек».
Я вздыхаю: «Сейчас его заберу».
Переступаю через детей, открываю дверь и ловлю Стивена на месте преступления:
– Стивен, ёпрст, что ты делаешь? Ты уже закончил работу над ошибками?
– Я как раз этим и занимаюсь.
– А выглядит так, будто ты занимаешься совсем другим. Посмотри в окно снова. Ну же, давай!
Он смотрит с подозрением, но делает, как говорю.
– Видишь мисс Уент за столом? Если от неё или ещё от кого-нибудь в этом здании придёт письмо о том, что твоя голова вместо того, чтобы склониться над тестом, появилась в другом месте, то весь оставшийся день ты проведёшь, сидя рядом со мной. На день, мой друг, ты станешь любимчиком учителя. Только я и ты, – я улыбаюсь ему своей самой лучезарной улыбкой.
По-видимому, мысль быть со мной рядом кажется ему такой унизительной, что он садится попой прямо на пол и заканчивает работу над ошибками.
Я поздравляю себя с победой ещё в одном раунде.
***
Скулёж продолжается и весь четвёртый урок. Какое облегчение дожить до пятого урока и встретить детей из класса математического анализа, но самое большее удовольствие – увидеть на шестом уроке класс углублённого изучения матанализа.
И особенно приятно видеть, что Роберт сегодня больше похож на себя обычного. Входя в класс, он мне застенчиво улыбается, и я улыбаюсь ему в ответ.
Роберт
Я практически жду, что мистер МакНелис в последние два дня перед рождественскими каникулами покажет нам «Выстоять и добиться». Этот фильм – правдивая история о том, как учитель из Калифорнии берёт ватагу латиноамериканских детей-двоечников в средней школе с таким же низким уровнем успеваемости и делает из них суперзвёзд матанализа. Я видел этот фильм уже четыре раза: дважды в восьмом классе (на уроках испанского языка первого уровня и алгебры), один раз в девятом классе (испанский второго уровня) и ещё раз в десятом классе (с испытательной группой, когда была неделя государственных экзаменов). На самом деле, это отличный фильм для урока математического анализа, потому что, там идёт речь о математическом анализе, или, как говорит Лу ДаймондФиллипс в фильме, «МАТ-ана-лизе». Но никакого фильма не будет. Вместо него учитель раздаёт нам листы с математическими головоломками.
Одни головоломки достаточно сложные, и они отвлекают меня от мыслей о приближающихся длинных рождественских каникул. Другие – простые, как эта:
Учитель пишет на доске римскую цифру IX и просит учеников сделать из неё шестёрку, не отрывая маркера и добавив только одну линию.
Я копирую IX, а затем добавляю впереди букву S: SIX (ШЕСТЬ).
Следующий вопрос о спичках:
Шестнадцать спичек выложены в фигуру из пяти квадратов, как показано ниже. Уменьшите количество квадратов до четырёх, переместив только две спички. Нельзя убирать спички или оставлять стороны открытыми.
Какое-то время я изучаю фигуру, затем поднимаю глаза и вижу, что мистер МакНелис вернулся к своему столу. Он откинулся на спинку стула, закинул ноги на стол, скрестив лодыжки, и смотрит в телефон. Мой взгляд скользит по серым вельветовым брюкам к его стопам. На ногах у него мокасины – двухцветная коричнево-серая кожаная обувь с резиновой подошвой и покрытым узкими прорезями верхом. Пытаюсь угадать её размер, но учитель поднимает глаза и ловит мой взгляд.
Я быстро возвращаюсь к головоломке, продолжая думать о том, что мне нравится в мистере МакНелисе ещё, кроме обуви.
Во-первых, он в классе ругается. Ненастоящими ругательствами – нельзя ругаться в средней школе, если хочешь сохранить работу. Вместо них он говорит что-то типа «Что ты, ё-пэ-рэ-сэ-тэ, делаешь?» Или «Сук…сумасшедший сын. Просто, сядь». Если кто-то жуёт жвачку, то он скажет что-то типа «Убери жвачку или я дам пинка тебя, а потом твоей собаке». И если вы будете выносить ему мозг, то он за себя не ручается. Он может быть чудным, но нам с ним весело.
И он – ботан-математик на всю голову. Для учителей – пятница обычно день неформальной одежды3. И по пятницам он всегда носит какую-то смешную футболку на математическую тему. У него их с десяток, а то и больше. Прошлую пятницу была чёрная футболка с надписью:
π
ИРРАЦИОНАЛЬНО,
ЗАТО ГАРМОНИЧНО
Есть ещё кое-что: он – гей. Он думает, что мы не знаем. Но мы знаем. И это не потому, что он с иголочки одевается. Нет. Хотя и выглядит в этих вельветовых брюках очень сексуально. И не потому, что у него всегда чистые и аккуратно подстриженные ногти. Это факт, но причина не в этом. И не потому, что по классу он идёт плавной, скользящей походкой. Нет.
Это потому, что в Твиттере он подписан на AfterElton. Даже не представляете, что могут раскопать девчонки при определённой заинтересованности. А когда речь заходит о мистере МакНелисе, некоторые из них проявляют даже чрезмерный интерес.
Девочки думают, что смогут его изменить. Я знаю, что не смогут.
На ум неожиданно приходит решение головоломки. Карандашом стираю, а потом повторно рисую две спички. Потом ещё раз обвожу новые квадраты жирной линией.
Мистер МакНелис поднимается и идёт сбоку вглубь класса. Он разрешает нам работать в парах и небольших группах, но сегодня я решил поработать в одиночку. Есть что-то эдакое в том, чтобы быть в этой комнате с ним. Так я чувствую себя хорошо, нормально, значимо. Но это не говорит о том, что я хочу работать с кем-то из одноклассников. Не на этой неделе. Он останавливается возле маленькой группы в задней части класса – двух девочек и парня в толстовке, и заглядывает им через плечо.
– Есть дни, которые можно исключить? – спрашивает он.
Они смотрят на вопрос и затем одна девочка со словами «Матерь Божья!» выдаёт ответ. Он улыбается и говорит им продолжать.
Пробегаю страницу глазами и нахожу этот вопрос. Он на логику. Задумываюсь о том, что мистер МакНелис только что сказал группе, и приступаю к поиску своего способа решения этой задачи.
Я пишу пояснение и чувствую, как его рука сжимает моё плечо. Поднимаю глаза, и он подмигивает. Что-то внутри меня щёлкает.
***
В пятницу учитель раздаёт полоски бумаги и ещё один комплект головоломок. На его футболке сегодня написано:
ПЛАЧЕШЬ?
НИКАКИХ СЛЁЗ НА УРОКЕ МАТЕМАТИКИ!
Но мне хочется плакать.
В отличии от своих одноклассников я боюсь звонка в 14:30. Я не хочу провести две недели, дежуря у кровати умирающего. Я не хочу открывать подарки под большой благородной пихтой высотой два с половиной метра —тётя Уитни притащила её к нам вчера. Как я ненавижу это дерево!
«Благородная» – это просто апгрейд. Как блестящие новые бусы, ангелы и снежинки.
Сосна, которую мы с мамой двое суток назад битый час украшали всякой всячиной, собранной со всех рождественских праздников, вернулась в гараж и теперь лежит на бетоне, позвякивая скромными украшениями.
Благородная пихта такая высокая, что курьеру, чтобы её установить, пришлось укоротить верхушку на несколько сантиметров. Прошлым вечером тётя Уитни привезла отца в гостиную, и они украшали новую ёлку вместе с тётей Оливией и всеми двоюродными братьями и сёстрами. Постоянно толкуя о красоте ангелов, мои тёти предались воспоминаниям и рассказали детям о том, как им было весело, когда они маленькими наряжали рождественские ёлки. Так и представляю себе: Оливия и Уитни (на шесть и восемь лет старше моего отца) носят своего маленького братишку на руках, одевают в пижаму с оленями, учат чревоугодничать на Рождество в семье Уэстфоллов.
Мама и я наблюдали за этим молча из кухни, где готовили очередной сборный ужин для всей оравы.
Когда они ушли, мама исчезла в гараже, а секундой позже оттуда донёсся дикий крик. Я был уверен, что её загнала в угол пробравшаяся незамеченной чудовищная крыса или бешенный енот. Я рысью помчался в гараж, но прежде, чем успел прийти на помощь, мама спокойно вышла и закрыла за собой дверь.
– Что? – спросила она меня. И всё. Просто «Что?».
Я выбираю полоску бумаги и читаю первый вопрос.
Сделайте ленту Мёбиуса.
Переворачиваю один конец бумаги и скрепляю его с другим концом липкой лентой из дозатора – мистер МакНелис расставил их вместе с ножницами по всему классу.
Вопрос:
Что произойдёт, если разрезать ленту в центре по всей длине?
Даже не пытаюсь отвечать, и просто разрезаю ленту. Получается одна лента бумаги, но длиннее в два раза.
Откидываю её в сторону и смотрю, что дальше.
Сделайте ещё одну ленту Мёбиуса.
Готово.
Вопрос:
Что произойдёт, если разрезать всю ленту вдоль, на треть отступив от края?
Ответ:
Да мне по фиг.
Беру ножницы и делаю разрез. В руках остаются два соединённых вместе кольца.
Обычно я бы постарался понять, как одно кольцо превратилось в два, но сегодня все мои мысли только о двух кольцах. Вставляю пальцы внутрь каждого кольца и развожу их в разные стороны. Интересно, сколько потребуется усилий, чтобы порвать одно из колец? Нажимаю сильнее.
Оказывается, немного.
Эндрю
Я наблюдаю за Робертом с задней части класса. Он играл со второй лентой Мёбиуса, а теперь занят двумя соединёнными кольцами. Этот фокус отлично подходит для вечеринок и всё ещё приводит меня в восторг, хотя я и понимаю принцип, лежащий в его основе.
