Текст книги "Там, где ты (ЛП)"
Автор книги: Дж. Х. Трамбл
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)
Похоже, она что-то задумала. Вот только не понятно, что именно. Я могу уйти. Но тогда не узнаю, что у неё на уме. Или же остаться. В этом случае у меня, по крайней мере, будет шанс помешать ей.
Я улыбаюсь и сажусь на стул.
Дженнифер засовывает в рот ложку салата и самодовольно мне улыбается.
– Как твои уроки? – спрашиваю я.
– С ними всё в порядке.
Ладно. Ёжусь. За столом сидят мои коллеги. Их вряд ли можно назвать моими друзьями, но они те, с кем я работаю каждый день, и у нас в общем-то сложились вполне дружеские отношения. Перевожу своё внимание на них. Айлин, женщина средних лет и руководитель моей кафедры, говорит:
– Я слышала, что твоё заявление на программу для подготовки администраторов завернули.
Старые новости, но, видимо, для Айлин они новые. В государственных школах нет секретов. Ну, вообще один есть, и я собираюсь сохранить его любой ценой.
– Да. Так и есть. Но всё в порядке, – говорю я весело, – я подам заявку в следующем году.
– Просто знай, я дала тебе отличную рекомендацию.
– Спасибо, Айлин.
– Если надумаешь в следующем году, дай мне знать, и я...
У неё не получается закончить фразу, потому что именно в этот момент Дженнифер громко произносит:
– Почему ты не сказал мне, что ты гей?
Все разговоры в комнате резко стихают. И все взгляды устремляются на меня.
Кусок арахисового масла застревает где-то в горле иприходится выпить напитка, чтобы протолкнуть его вниз.
– Хм, думаю, потому что ты не спрашивала.
– Не считаешь, что об этом стоило сказать мне до того, как приглашать меня на свидание?
Кладу сэндвич обратно на пищевую пленку и стряхиваю крошки с пальцев. Одновременно стараюсь оставаться спокойным и беззаботным. Только бы не заболел живот. В конце концов поднимаю на неё глаза.
– Мы можем поговорить об этом позже? – говорю я тихо, надеясь, что она последует моему примеру. Но не тут-то было.
– Знаешь, что? Нет, не можем. Мне всё равно, кого ты трахаешь, но мне не нравится, когда меня оскорбляют. И мне не нравится, что ты играешь со мной в свои маленькие игры. – Она отодвигает стул, с треском закрывает пластиковой крышкой коробку с салатом, а потом хватает со стола бутылку с водой. – Если тебе нужен зонтик для прикрытия, иди в супермаркет. Слышала, у них там сейчас распродажа.
Она забирает свой обед и стремительно выходит из комнаты. Какое-то время все молчат, но постепенно разговоры возобновляются. К концу перерыва всё возвращается в обычное русло. Я не принимаю участия в разговорах, и никто не старается со мной заговорить. Слышу звонок и сбегаю в свою относительно безопасную классную комнату.
Вообще-то Дженнифер задала правильный вопрос. Если бы я работал не в государственной школе, а в каком-нибудь другом месте, например, инженерной, бухгалтерской или страховой компании, то я бы не задумываясь признался своим коллегам, что я – стопроцентный гей. Но государственная школа – это отдельный мир. Быть геем нормально. Вот только говорить об этом не надо. Это негласное, но вполне жёсткое правило. Одно из тех, которые ты просто знаешь. Если честно, мне всё равно, что знают мои коллеги. Я просто не хочу быть объектом их сплетен. Ладно, хватит об этом.
К шестому уроку мне так и не удалось полностью восстановить прекрасное расположение духа, но вид входящего в дверь Роберта придаёт мне сил. Пришлось вспомнить, что вести себя я должен сдержано.
Сегодня он улыбается и говорит: «Здравствуйте, мистер Мак», и клянусь, мне хочется расцеловать его прямо здесь и сейчас. Не потому, что мне реально хочется его целовать «прямо здесь и сейчас», а потому что вот так выглядят нормальные отношения между учеником и учителем: улыбка, приветствие, полуофициальное обращение. Никакого подмигивания, никаких пристальных взглядов. Это нормально. И я чувствую себя в безопасности.
После окончания урока Роберт выравнивает парты, потом робко улыбается (очень мило, если вспомнить, где недавно были его губы) и оставляет у меня на столе записку.
Глава
33
Роберт
Невыносимо длинная неделя. Тяжело играть роль ученика, если ты по уши влюблён в учителя.
Вечер пятницы. И на парковку в гараже я приезжаю первым. Нахожу местечко в тёмном тупике в конце ряда на верхнем этаже, где не так уж много машин. Выхожу из автомобиля и быстро обхожу этаж, просто чтобы убедиться, что в припаркованных машинах никого нет. Жду, прислонившись к багажнику машины, когда вижу, что Эндрю паркуется через восемь мест от меня.
Он осматривается, а потом быстрым шагом направляется ко мне. Широкая улыбка на его лице зеркалит выражение на моём.
– Отличное место для рандеву. Так что за сюрприз? —спрашивает он.
Я киваю в сторону машины и нажимаю кнопку разблокировки:
– Сегодня вечером я забираю тебя с собой.
– Я не...
– ... не хочу рисковать. Верь мне!
– Ну, тогда ладно, – он открывает дверь. – Поехали.
Я обратно сажусь на сиденье водителя, и он начинает: «Я скучал...». Но это всё, что ему удаётся сказать, потому что я перебираюсь через консоль и теперь полностью на его стороне. Мы не собираемся задерживаться в этом гараже, но мне нужно его поцеловать; мне нужно прикоснуться к нему; мне нужно держаться за него; мне нужно впитать в себя всё, что он может дать. И он отдаёт.
А потом мы делаем это. Потому что просто не можем иначе.
– Чёртова консоль, – бормочет Эндрю.
– Если бы ты не отказался от своей квартиры, то я бы сейчас не дрочил тебе на переднем сиденье машины, а лежал бы, вытянувшись, на тебе голышом у тебя же дома.
Он широко улыбается и дышит мне в шею:
– Пока это твоя рука, малыш, мне всё равно, где мы.
– Ты снова назвал меня малышом. Мне нравится.
Когда на рампе с другой стороны этажа появляется машина, мы с большой неохотой отлипаем друг от друга. Ну теперь, думаю, я могу уделить внимание дороге.
– Куда мы направляемся? – спрашивает Эндрю, когда мы выезжаем со стоянки.
– В центр.
– У тебя точно есть допуск для вождения на скоростных автострадах?
– Ну, ты даёшь.
Он смеётся и пристёгивает ремень:
– Я сегодня в твоей власти.
– Я запомню, что ты сам это сказал.
По пути я начинаю вытягивать из него информацию: домашние питомцы в детстве? Древний бассет-хаунд по имени Эйнштейн. Любимый способ времяпрепровождения после обеда? Качать двухлетнюю малышку на качелях в парке (хотя думаю, что он врёт). Лучший фильм, просмотренный в этом году? «ДонниДарко», взятый напрокат в Netflix (я не понял этот фильм, как и Эндрю, но образ дьявольского кролика не выходит из головы, поэтому этот фильм запомнился лучшего всего).
– Первый парень, с которым ты поцеловался?
Пару секунд он молчит, и я бросаю быстрый взгляд в его сторону.
– Ты, – говорит он улыбаясь.
– Врёшь. Или ты хочешь сказать, что у тебя никогда не было бойфренда?
– Ты не спрашивал меня про бойфренда. Ты спросил меня про первый поцелуй.
Мне нужно следить за дорогой. Движение в пятницу вечером очень оживлённое, большинство едет на север, но многие, как и мы, отправляются на юг. Но всё же, не могу удержаться, чтобы не взглянуть на него снова.
Эндрю делает глубокий вдох и фыркает:
– По сравнению с Оклахомой консервативный Техас выглядит либеральным. В старшей школе я ни с кем не встречался. Фейсбук и My-Space не были тогда настолько распространёнными, поэтому я скромно жил в своём небольшом мирке. Я был знаком только с парой парней, но они были не в моём вкусе. Тут ты можешь мне поверить.
Я улыбаюсь, глядя на дорогу.
– Поэтому мой первый бойфренд, наверное, был у меня в колледже.
– Почему «наверное»? – спрашиваю я.
Эндрю пожимает плечами.
– И вы никогда не целовались?
– Нет. Мы никогда не целовались.
Пытаюсь соединить в голове воедино: «бойфренд» и «не целовались». Хочется расспросить его больше, задать, например, вопрос: «Что же вы тогда делали?», но не уверен, что готов услышать ответы. По крайней мере, не на скорости за сто километров в час на одной из самых загруженных скоростных дорог штата. По тону Эндрю понятно, что там была целая история, и, возможно, не очень приятная.
– Хм, расскажи мне о мисс Момин.
– Майя? Тебе коротко или ты хочешь услышать полную необрезанную версию?
– Давай сорокаминутную версию.
– Хорошо. Она – мой лучший друг со времён средней школы. Мы были очень близки. По-настоящему близки. Мы и сейчас близки. Мы даже ходили в колледж вместе. Теперь мне кажется, что я ей всегда нравился, но я этого долго не замечал. Всё начало меняться после Кевина.
– Бойфренда из колледжа?
– Да. Не уверен, что хочу рассказывать тебе эту часть истории.
Я смотрю на Эндрю:
– Тридцать девять минут. Хочу услышать.
Он снова фыркает, и его лицо становится серьёзным.
Я перестраиваюсь в другую, более свободную полосу.
– Майя была мне как сестра. Нет, не как сестра. Хм... Больше! Как друг, приятель, понимаешь? Например, пока я принимал душ, она обычно сидела на крышке унитаза и развлекала меня разговорами. В этом не было ничего такого. У нас были именно такие отношения.
Он видит мои удивлённо поднятые брови, но не реагирует.
– После Кевина я чувствовал себя, можно сказать, полной развалюхой.
Эндрю замолкает и пристально смотрит в окно.
– И?
– Однажды вечером, как всегда, мы остались ночевать вместе. Я был подавлен, и... ну, она настаивала, а я не сопротивлялся.
Он, кажется, смущается, будто делает откровенное признание. Можно подумать, что я не знаю откуда берутся дети!
– После того случая отношения между нами действительно изменились. Не было больше массажей...
Массажей?
– ...никаких разговоров во время приёма душа. Стало как-то неловко. Через пять недель Майя узнала, что она беременна. Ситуация снова поменялась. Мы опять стали лучшими друзьями, без каких-либо задних мыслей. Родилась Кики, мы поженились, потом стали жить вместе. Снова стало всё как-то неловко. И я съехал. Это всё.
– А теперь ты вернулся обратно, – смотрю на него. – Почему?
– Потому что она попросила. Потому что я испугался.
Я вспомнил, как отреагировал Эндрю, увидев дату моего рождения на водительских правах. Это был поворот на сто восемьдесят градусов. На одно мгновение он был полностью сконцентрирован на мне: его сердце билось в унисон с моим, и он отдавался той страсти. Но, даже когда он лежал на диване на моих коленях, я видел, как к нему снова возвращается страх. А потом вдруг он отшатнулся от меня так, будто я был пламенем, к которому он подошёл слишком близко.
Но переехать обратно к мисс Момин...?
– Она когда-нибудь тобой манипулировала? – спрашиваю я. Если честно, мне достаточно сложно сопоставить мисс Момин, которую я знаю, с Майей, о которой говорит Эндрю. Вроде они – два разных человека. Когда я думаю о Майе, то манипуляция кажется вполне очевидной. Но когда думаю о мисс Момин, то вроде и нет.
– Нет, не думаю. Это просто соглашение, которое выгодно сейчас нам обоим, по крайней мере, всё так выглядело вначале. Между нами ничего нет. У неё есть бойфренд. И вообще всё здорово.
– Ты, действительно, думаешь, что я тебе поверю?
– Ну, возможно, не так всё и здорово. Она лапала меня на прошлых выходных.
– Ничего себе! Не может быть. – Мне кажется, что я ослепну, просто представив эту сцену в исполнении мисс Момин.
– Роберт, похоже, я действительно облажался. И теперь не знаю, что делать. И дело не в Майе. Это Кики. Когда я в первый раз съехал, она была ещё слишком маленькой, чтобы что-нибудь понять. Но в этот раз её папочка был рядом слишком долго, и она уже привыкла. Ей будет тяжело, если я уйду. Она уже достаточно взрослая понять, что я ушёл, но ещё слишком маленькая понять, почему я это сделал.
Я отчасти чувствовал себя ответственным за его переезд. Если бы не я, то Эндрю не вернулся бы, и не оказался бы теперь в такой ситуации.
Озвучиваю свою мысль. Эндрю протягивает руку и играет с короткими волосами у меня на затылке:
– Ага, спасибо тебе, приятель. В следующий раз, когда я буду снимать с тебя одежду, поступай, как взрослый, хорошо?
Клуб находится рядом с университетским кампусом в центре. Эндрю продолжает осторожничать, но я убеждаю его, что здесь вряд ли будут его бывшие студенты. В прошлом году он преподавал только у первокурсников, и раз это был всего лишь один год, вряд ли здесь кто-то его узнает. Кроме того, я не знаю никого, кто ходил бы в школу возле кампуса в центре. Не знаю, была ли моя оценка ситуации на сто процентов убедительной для обоих, но желание вместе потанцевать заставляет нас сделать вид, что так оно и есть.
Когда мы пробираемся через толпу студентов на тротуаре перед клубом, рука Эндрю лежит у меня на плечах. На нём одна из его пятничных футболок («Математик-ботан»), джинсы и кеды, и выглядит он так, будто его только что выдернули из его комнаты в общежитии. Перед нами расступается группа студенток, готовых пропустить нас вперёд. Кто-то восхищённо присвистывает.
– Красавчик, надеюсь ты покажешь сегодня своего Ашера, – говорит Эндрю мне в ухо.
– Конечно, покажу. А ты снова будешь тащиться от заезженного старого Мика Джаггера?
– Удар ниже пояса, – говорит он, притворяясь, что душит меня. – Вообще-то, я собираюсь выпустить сегодня на свободу своего Адама Ламберта, раз он тебе так нравится, друг.
– Боишься, что я ослепну от твоей неотразимости?
– Возможно. Но тогда позже тебе придётся искать меня на ощупь.
Я останавливаюсь, а он поворачивается и смотрит на меня с широкой улыбкой.
– Ладно, тогда мы возвращаемся к машине, – говорю я, разворачиваясь уходить.
– У-у, – бросает Эндрю и хватает меня за руку, пока я не успел отойти. – Мы танцуем. А потискать ты сможешь меня и позже.
– Одно условие.
– Какое? – спрашивает он.
– Ты больше не будешь называть меня «другом».
Какое-то время он изучает моё лицо, потом говорит:
– Пошли, малыш, потанцуем.
Даже не знаю, что мне нравится больше: танцевать или смотреть на Эндрю, который совершенно забыл сегодня ночью, что он – взрослый. На забитом под завязку танцполе он танцует совсем близко. Мы трёмся друг о друга и во время медленных композиций целуемся взасос. Я совершенно забыл, что он – мой учитель. Ровно до того момента, когда в перерыве к нам приближается фигуристая розоволосая девушка с кольцом в губе и бросает Эндрю: «Я тебя знаю».
Он застывает и по лицу видно, что он пытается найти в своей памяти картинку, которая бы соответствовала виду дамочки, и очень надеется, что результат будет нулевым.
– Данн Холл, верно? – продолжает она, тыкая в него пальцем. – Ты был на осенней тусовке с Крюгером. Насколько помню, ты переспал с какой-то пьяной рыженькой, – она бросает на меня оценивающий взгляд, потом снова смотрит на Эндрю, подняв брови.
Эндрю тоже смотрит на неё с удивлением.
– Я «гибкий», – отвечает он невозмутимо.
– Хм, – говорит она, окидывая его взглядом с головы до пят. – Увидимся на весенней тусовке, красавчик.
– Ага, – говорит он. Когда девушка поворачивается и уходит, Эндрю хватает мою руку и тянет меня в противоположном направлении. – Пошли отсюда, – шепчет он мне на ухо.
Красавчик... Весь следующий час я удивляюсь его гибкости на заднем сиденье моей машины.
Да, он действительно очень гибок.
Мы наслаждаемся покоем после горячих «танцев», когда я решаюсь сказать:
– Мне нужно тебе кое в чём признаться.
Эндрю
Может, этого мне не хватало в старшей школе? Страстно целоваться взасос и обжиматься на заднем сиденье машины на тускло освещённой парковке? Ударяться головами о ручку двери в попытке вытянуться на сиденье, которое на полметра короче нашего роста? Задерживать дыхание каждый раз, слыша чужой голос и звук закрывающейся двери или видя луч света в окнах?
Я теперь взрослый, но прячусь здесь как ребёнок. Я не делал этого даже когда был подростком. Конечно, предпочтительней было бы лежать на большой двуспальной кровати. Диван бы тоже подошёл. Но я не жалуюсь.
И вдруг Роберт говорит, что хочет признаться.
– Только прошу, не говори, что тебе шестнадцать, – шучу я. Но, по правде сказать, я боюсь именно этого. А это будет означать, что к моему растущему списку преступлений добавиться ещё одно – половая связь с лицом, не достигшим совершеннолетия.
Роберт широко улыбается, шарит рукой по полу, пока не находит свой телефон. Скорее всего тот выскользнул из кармана, когда я стаскивал с парня джинсы. Роберт нажимает кнопку, загорается экран. Он недолго что-то ищет, водя по тач-панели пальцем, а потом поворачивает телефон ко мне.
На фотографии я, стою, уперевшись в алюминиевый поручень под доской, у себя в классной комнате. Руки сложены на груди. Кажется, я кого-то слушаю.
– Как тебе не стыдно фотографировать своего учителя в школьное время. Мне следовало бы наказать тебя.
– Да? И как же?
– Не искушай меня или придётся продемонстрировать.
В приглушённом свете его улыбка исчезает и лицо становится серьёзным.
– После того, как ты ушёл тем вечером, мне захотелось оставить кое-что себе, – говорит он тихо. – Хоть ты и повёл себя со мной как сволочь. Я просто хотел оставить себе кусочек тебя.
Провожу пальцем по его брови, потом забираю у него телефон и удаляю фотографию:
– Больше никаких фотографий. Теперь ты можешь оставить себе всего меня.
По дороге домой наступает моя очередь задавать вопросы: домашние питомцы в детстве? Не было из-за аллергии у отца. Любимый способ времяпрепровождения после обеда? Играть в Xbox (что же ещё – ему же семнадцать!) Лучший фильм, просмотренный в этом году? «Горбатая гора». (Да, фильм шаблонный, но он купил DVD и некоторые сцены пересматривает снова и снова).
Немного боязно спрашивать, пока Роберт за рулём, но есть и другие вещи, которые мне действительно очень хочется знать. Поэтому спрашиваю:
– Ты когда-нибудь проводил хорошо время с отцом?
Роберт смотрит на дорогу и молчит. Не надо было затрагивать эту тему. Нужно было спросить о первой любви, или почему ему нравится играть в оркестре, или какой бренд шампуня предпочитает.
И я уже готов был спросить что-то из этого списка, но тут он говорит:
– Могу я сказать «нет»?
– Ты можешь говорить всё, что хочешь.
– Я хочу сказать «нет», но, знаешь, должны же были быть хорошие времена, верно? – он бросает на меня взгляд, но затем быстро возвращается к дороге. Уже около одиннадцати вечера и движение стало менее интенсивным. Но я переживаю, что мой вопрос выбил его из колеи. Роберт включает указатель поворота, проверяет зеркала, потом перестраивается в левый ряд и обгоняет медленно едущую впереди машину. – Не то, что были плохие времена. Просто не было никаких времён, – он снова бросает на меня взгляд.
– Давай поговорим об этом позже, хорошо? – говорю я.
Он грустно улыбается. Оставшуюся часть пути домой мы молчим. Какое-то время я изучаю профиль Роберта. Мне кажется, я никогда не устану смотреть на него.
– Ты пялишься на меня, – говорит он, улыбаясь.
Я не отрываю от него взгляд, пока он не съезжает со скоростной автострады.
Роберт держится вдали от главных оживлённых улиц и выбирает второстепенные дороги. До гаража с парковкой остаётся всего пара километров, когда кто-то стремительно вылетает на дорогу. У Роберта даже не остаётся времени уклониться или нажать на педаль тормоза. Он сбивает кого-то, а потом переезжает. Слышен тяжёлый удар.
– О, чёрт! – говорит он, резко поворачивает машину к обочине и бьёт по тормозам, потом вылетает из машины и мчится обратно.
Я задерживаюсь на минуту – нужно включить аварийный сигнал. Включаю аварийку и закрываю дверь с его стороны. Выйдя из машины, вижу, что Роберт стоит на коленях посреди тёмной дороги. Он протягивает руки над чем-то тёмным, кучей лежащей на дороге, как будто хочет прикоснуться к ней, но не знает как.
– Я не видел его, – его голос срывается. – Клянусь, я не видел его. Он появился из ниоткуда.
Постепенно мои глаза привыкают к темноте. Теперь я могу разглядеть довольно большого пса, судя по длине шерсти, золотистого ретривера.
– Нужно отвести его к ветврачу, – говорит Роберт дрожащим голосом. Видно, что он ищет место, где можно было засунуть под пса руки и поднять, но вокруг столько свежей и запекшейся крови, что, похоже, Роберт не сможет поднять животное, не оставив его часть на дороге. Дыхание пса учащённое и поверхностное.
– Роберт, он не выживет.
– Нет. Он... если мы.. о, Боже... ветеринар... они могут его спасти, – в его голосе звучит отчаяние, он заикается через слово.
– Они не смогут его спасти.
Пёс громко выдыхает и замирает.
Роберт быстро поднимается на ноги и его рвёт в траву на обочине дороги. Пока он отплёвывается и прочищает рот, я поддерживаю его за плечи. А потом Роберт начинает плакать:
– Я сбил его ненарочно. Он просто появился. Из ниоткуда. Я не смог остановиться.
– Я знаю, – говорю я, гладя его сзади по шее. – Ты ничего не смог бы сделать.
– Я не смог остановиться, – шепчет он. – Нам нужно его сдвинуть.
Вот это тяжёлая задачка. Потому что, чтобы сдвинуть этого пса, понадобиться лопата. А я более чем уверен, что вряд она найдётся в багажнике Роберта. Нам не остаётся ничего другого, кроме как оставить животное лежать на дороге. Служащие округа очистят здесь всё. Для них это обычное дело. Иначе улицы были бы застелены трупами белок, броненосцев, опоссумов и случайных домашних животных. Когда мы доберемся обратно, я позвоню им и назову место происшествия, но прямо сейчас мне нужно забрать с дороги Роберта.
– Мы не сможем убрать его, – говорю я мягко.
– Мы должны его убрать, – говорит он, икая. – Если мы его не уберём... – он не заканчивает фразу и утирает глаза рукой. У меня в голове крутится одна и та же картинка, как наша машина переезжает собаку. Знаю, что Роберт видит то же самое.
С дороги сворачивает машина и останавливается за нами. Роберт поворачивается к ней спиной и, спотыкаясь, идёт к своей машине.
Из окна чужого автомобиля выглядывает подросток:
– Вам нужна помощь?
Мне он не знаком, и я отчаянно надеюсь, что он нас тоже не знает. Темнота нам в помощь.
– Нет. С нами всё в порядке. Спасибо.
– Мёртвая собака. Вот хрень, – говорит он, потом выруливает на дорогу и быстро уезжает.
Роберт ссунулся с пассажирского сиденья вниз и теперь сидит в траве, наклонившись вперёд. Его плечи трясутся. Я присаживаюсь перед ним на корточки:
– Нам нужно ехать, Роберт. Опасно сидеть на краю дороге вот так.
– Я не могу его оставить. Он же кому-то принадлежит.
– Ну, хорошо, я заберу его ошейник, позвоню его владельцу и расскажу, что случилось. Он приедет за псом, хорошо?
Роберт прячет лицо в угол локтя и его плечи снова трясёт.
– Он выбежал на дорогу прямо перед машиной, – говорит Роберт тихо и по голосу слышно, что он страдает.
Глажу рукой его затылок, а потом возвращаюсь к мёртвому псу. Сейчас я больше переживаю, что кто-то наберёт скорость и точно также размажет нас по дороге. Нащупываю и расстёгиваю пряжку на собачьем ошейнике. На тяжёлом нейлоне качается бирка в виде собачей кости. Снимаю ошейник. Мои руки становятся мокрыми от крови. Вытираю их о траву, а потом нахожу листья, чтобы завернуть ошейник. Бросаю его в багажник.
Роберт всё ещё плачет. Мне кажется, что его плач похож больше на очищение, когда внутри вскрылся какой-то гнойник. Подозреваю, что причина слёз кроется не только в сбитом псе.
– Вставай, – говорю я и поднимаю его на ноги. Он падает ко мне в объятия. Какую-то минуту я удерживаю его, а потом усаживаю на пассажирское сиденье. В течение оставшейся пары километров до парковки Роберт постоянно вытирает лицо рукавом, а потом вообще прячет лицо в воротник. Он смотрит в боковое окно. Кажется, он смущён, но не может перестать плакать.
Время приближается к полуночи и четвёртый этаж гаража заметно опустел. Заезжаю на место рядом со своей машиной и глушу двигатель. На этаже осталось ещё три машины. Выхожу и считываю с ошейника номер телефона.
Одной рукой я придерживаю Роберта, другой набираю номер. С облегчением слышу голос мужчины. Мне совсем не хочется говорить ребёнку, что мы только что убили его собаку. Я рассказываю, что случилось, называю место и говорю, что нам очень жаль. Он спрашивает, всё ли с нами в порядке, и я отвечаю утвердительно. Но думаю, что всё это очень относительно, потому Роберт сейчас далеко не в порядке.
Опускаю телефон и прижимаю его к себе чуть покрепче. И он почему-то начинает плакать сильнее.
Глава 34
Роберт
Этим утром машу маме рукой – она направляется в «Гудвил» на машине, в которой багажник забит одеждой отца.
Солнце усиленно пытается прогреть февральский воздух, но кожа на руках местами всё же покрывается мурашками. Хочу впитать в себя тепло всем телом и, сидя на стуле в саду, вытягиваю ноги. После вчерашних слёз болят глаза. На секунду вспоминаю пса, который сейчас счастливо чавкал бы где-то свой корм, если бы меня вчера не было на той дороге. Я ничего не могу поделать, чтобы исправить случившееся. Смотрю в небо, шепчу: «Прости», а потом мысленно возвращаюсь к Эндрю и к тому, как он мило заботился обо мне после инцидента. Кажется, я отдал бы вчера что угодно, только чтобы уснуть в его объятиях.
В поле 30 ворон. Фермер застрелил 4. Сколько теперь в поле ворон?
Приходится прищуриваться, чтобы прочесть его ответ:
4. Они мертвы. Остальные улетели. Слишком легко. Сколько будет 50 разделить на одну вторую?
100. Ты меня обижаешь.
Эндрю уже умеет набирать текст быстрее, поэтому когда в ответ нет сообщения, пытаюсь придумать другую головоломку. И пока вспоминаю подходящую, мой телефон начинает вибрировать.
Ладно, всезнайка. Что должно идти в этом примере следующим?
1
11
21
1211
111221
312211
13112221
Ага, эта головоломка сложная.
Сдаюсь.
Читай вслух. Каждая последующая строка описывает предыдущую. Одна единица. Две единицы. Одна двойка одна единица. Понял?
Обидно, что так просто, но я понял.
Время признаний. Правда или ложь? У меня сросшиеся пальцы на ногах.
У тебя НЕТ на ногах сросшихся пальцев. У тебя очень красивые пальцы. Правда или ложь? У меня камптодактилия 38 .
Я заинтригован.
Гуглю.
Камптодактилия. Согнутые мизинцы. На обоих руках.
Пальцы сгибаются внутрь. Я помню, как однажды, стоя возле стола Эндрю (когда тот что-то для меня искал), я задумался о том, что играть на деревянном духовом инструменте ему может быть проблематично, потому что клавиши зафиксированы в одном положении специально для прямых пальцев. Не уверен, что клавиши можно подогнать под согнутый мизинец. Тогда ему нужно было пойти на медные духовые или ударные инструменты. В любом случае, мы будем играть вместе, с согнутым мизинцем или без.
Ага, об этом...
Ха-ха. Наследственное. У Кики тоже.
Мой взгляд привлекает подъезжающая машина. У-у...
Ник на подъездной дорожке, будет здесь через 30 секунд. Что посоветуешь?
Скажи ему отвалить. Ты – мой.
Тейлор Свифт?
Нет. Эндрю МакНелис.
Улыбаюсь и убираю свой телефон в момент, когда Ник заезжает на подъездную дорожку, загораживая машиной весь обзор окрестности. Нет, он не сможет испортить мне настроение. Что бы он не сказал и не сделал, ничего не может спустить меня с облаков на землю. Даже вчерашний инцидент.
Ник выходит из машины, поправляет солнечные очки и направляется ко мне гордой походкой.
– Ты встречаешься с другим.
И ничего больше.
В ответ я молчу. Я не в курсе, что он знает, и не собираюсь восполнять его пробелы информации, поэтому просто молчу.
– В последнее время это видно по твоему счастливому виду, – Ник упирается кулаками в бёдра и переносит, как обычно, вес на одну ногу. И ещё надувает губы. – Так кто он?
С облегчением выдыхаю и пожимаю плечами.
– Он из нашей школы?
Я снова молчу.
– Он что? Круче меня?
Усилием воли сохраняю на лице нейтральное выражение, потому что улыбка так и просится наружу.
– Ты ведёшь себя так, потому что всё ещё на меня злишься, да? Хорошо!Тогда прости. Прости, что не пришёл на похороны твоего отца. Прости, что не позволил тебе... ну, ты знаешь! Мы пойдём сегодня на свидание. Я буду за рулём. Мы можем пойти в кино. Можем, ну, не знаю, например, пойти потом ко мне в комнату и целоваться.
Хотя лицо Ника наполовину прикрыто солнечными очками, видно, что он занялся бы чем-то другим, только не этим. На самом деле, я должен быть ему благодарен. Я рад, что мы этим никогда не занимались. Я рад, что мой первый раз и много последующих были у меня с тем, по кому я схожу с ума, а не с тем, кто мне «позволил».
И ещё по отношению к Нику я чувствую жалость. Не знаю, почему. Кажется, ему отчаянно что-то или кто-то нужен, но явно не я. Решаю, что расстанусь с ним мягко.
– Ник, я ни с кем не встречаюсь. Просто, считаю, что мы не подходим друг другу. Ты заслуживаешь того, с кем ты действительно захочешь быть вместе и признаешь это. Тот парень не я.
– Но все думают, что ты меня отшил, – говорит он.
И как я не догадался сразу? Он хочет меня вернуть не потому, что я ему нравлюсь или он по мне скучает, а для того, чтобы он отшил, а не его отшили. Это понимание почти приводит меня в ярость, но затем он вызывает у меня жалость:
– Если хочешь, я скажу всем, что это ты меня бросил. Даже постараюсь выглядеть ненадолго расстроенным по этому поводу.
– Ты, правда, так сделаешь? – говорит он, поднимая очки на лоб.
– Да.
Ник с виноватым видом недолго топчется на месте. Потом засовывает руки в карманы и поднимает плечи:
– Ну, хорошо. Тогда увидимся.
Ага. Проваливай.
Ник уезжает, и я так рад, что Эндрю не настаивал на моём участии в этой игре до конца. Да я быстрее выколю себе глаза.
Кстати, об Эндрю. Пока я избавлялся от Ника, он прислал мне шесть сообщений, и все с цитатами из песен Леди Гаги. Последняя:
Мне нужно твоё сумасшествие, твой 39 ... ну, ты знаешь.
Я смеюсь и набираю текст ответа.
Эндрю
– Кому пишешь?
Я сижу на террасе, греясь в лучах солнца, пока Кики играет в маленькой песочнице в форме черепахи. Эту песочницу я установил на её второй день рождения. Прижимаю телефон экраном к животу и оглядываюсь на Майю. Она протягивает мне чашку с кофе.
– Другу.
– Для друга слишком много текста. – Я опускаю ноги и Майя садиться на другой стул. – Это старый или новый друг?
Смотрю на неё и вижу: ревность, боль. Она говорит, что может справиться с тем, что мы живём вместе. Говорит, что у каждого может быть своя жизнь. Но Майя не справляется, поэтому мы не можем жить так, как хотим. О чём я только думал, переезжая обратно? Почему я считал, что в этот раз всё будет иначе?
На животе завибрировал телефон, но я его игнорирую.
– Майя, нам нужно поговорить. – Она сжимает губы и смотрит в сторону Кики, которая возится в песке, насыпая кучки. Кажется, она пытается построить холмик. – Мне жаль, но так не пойдёт.
Майя прячет прядь волос за ухо и на какое-то мгновение закрывает глаза. Потом поворачивается ко мне и улыбается ну просто невозможно счастливой улыбкой:
– Слушай, мне всё равно, есть ли у тебя бойфренд. Я счастлива за тебя. Правда. Я просто хочу знать о нём. Ты держишь всё в таком большом секрете, что я чувствую себя вроде как не при делах. А ты – мой лучший друг.
