Текст книги "Там, где ты (ЛП)"

Автор книги: Дж. Х. Трамбл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

– Он умер, – произносит тётя Оливия тихо. Она шмыгает носом, осторожно закрывает отцу глаза, потом прижимается к его груди щекой и начинает рыдать. Я вижу, что глаза мамы наполняются слезами. Она тихо, как вечный аутсайдер, сидит на краю кровати, и я удивлён, что глаза у меня тоже увлажняются.

Когда тётя Уитни и тётя Оливия откидывают с отца простынь омыть его в последний раз перед приходом людей из похоронного бюро, я выхожу из комнаты. Даже сейчас, когда он умер, мне всё ещё стыдно: за него, за себя, за мою маму.

Когда на подъездную дорожку заезжает катафалк, я чувствую облегчение. Мы напряжённо ждём в гостиной, пока обслуживающий персонал выполнит свою работу. Они появляются через несколько минут, говорят с нами уважительно мягким и тихим голосом, а потом укатывают истощённое, завёрнутое в чёрный виниловый мешок тело отца к катафалку. Сейчас час ночи, но вокруг стоят несколько соседей. Один из служащих закрывает задние двери катафалка, и тётя Оливия тянется ко мне. Я уклоняюсь от её прикосновения и достаю из кармана ключи.

Когда я сажусь в машину, никто меня не останавливает.

Глава

 

17

Эндрю

Частичкой сознания понимаю, что мой сон какой-то прерывистый: я вздрагиваю, просыпаюсь, потом снова погружаюсь в сон и снова просыпаюсь. Мне снится, что я стою перед дверью своей классной комнаты, кручу ключом в замке, но дверь не открывается. Вытаскиваю ключ, проверяю, не погнут ли он и не отломался ли случайно один из зубьев. Вставляю ключ обратно и поворачиваю, но дверь не открывается.

Слышу сильный стук в дверь и рывком вскакиваю с постели. И снова сильный стук.

Беру телефон со столика рядом с кроватью. Три часа ночи. Моя первая мысль: «Кики!». Сердце в груди начинает бешено стучать. Я включаю свет и, даже не смотря в глазок, открываю дверь.

На пороге стоит Роберт. Немного опухшие глаза, взгляд направлен вниз, руки в карманах толстовки. Я выдаю единственно, на что сейчас способен:

– Тебе нельзя здесь быть.

Роберт с трудом сглатывает и, кажется, пытается что-то сказать. Наконец он решается:

– Можно войти?

Вместо ответа я выхожу на крыльцо. Он колеблется, потом делает один шаг назад, и я закрываю за собой дверь. По Роберту видно, что то, что я только что сделал, ранило его также, как если бы я захлопнул перед ним дверь и вызвал охрану.

Снаружи прохладно и я, поёживаясь, обнимаю себя за плечи. Здесь, под фонарём на крыльце чувствую себя незащищённым, но если я впущу Роберта внутрь, то совершу более серьёзную ошибку. В документе, который всучил мне перед моим уходом мистер Редмон, был список предостерегающих, довольно серьёзных, как по мне, правил поведения:

Не позволяйнарушатьграницы.

Не прикасайся к ученикам, чтобы показать привязанность.

Не оставайся с учеником или ученицей наедине.

– Почему? – спрашивает он слабым голос. – Я думал, что мы – друзья.

Я размышлял об этом весь вечер, пока сидел перед экраном своего компьютера и изучал имена, лица, обвинения, жизни, разрушенные всего лишь неосторожными действиями. Эми МакЭлхенни, двадцать пять лет. Её обвинили в сексуальных отношениях с восемнадцатилетним учеником и суд признал, что она совершила уголовное преступление второй степени тяжести. РэндиЭриас, двадцать семь лет. Ему светит двадцатилетнее тюремное заключение при условии, что он будет признан виновным в сексуальных отношениях с семнадцатилетней девушкой, на которой он планировал жениться с разрешения её матери.

Закон 2003 штата Техас, на основании которого их арестовали, защищает только лиц возрастом до семнадцати лет. Но некоторые самодовольные хвастуны добились, чтобы в этот закон внесли поправки, согласно которым уголовным преступлением считаются сексуальные отношения между педагогами и учениками любого возраста.

Этот закон делает взрослых людей, вступающих в отношения по обоюдному согласию, преступниками, и, хотя критикующих положения этого закона предостаточно, закон остаётся Законом. Эми МакЭлхенни, РэндиЭриас, Мэри Кей Летурно, Рейчел Беркхарт – их имена и публичное рассмотрение их дел стали предостережением для всех: не позволяйте низменным желаниям брать верх и нарушать строгий кодекс поведения учителей.

Выражение боли и замешательства, и, да... возможно, злости на лице Роберта ослабляют мою решимость. И мне приходится напоминать себе о последствиях, представляя своё имя вместе с фото в профиль и анфас, взятые из уголовного дела, на сайте под заголовком «Пятьдесят самых позорных секс-скандалов с участием учителей». Я благодарен, что это случилось сейчас, а не потом, когда, возможно, было бы слишком поздно. Потому что, положа руку на сердце, мои отношения с Робертом были далеки от профессиональных и невинных, как я декларировал.

Я делаю глубокий вдох и решаюсь покончить со всем этим раз и навсегда.

– Сегодня меня вызывал мистер Редмон. – Роберт впервые за всё время поднимает на меня глаза, и я вижу в них удивление. – Кто-то из родителей рассказал, что мы были в пятницу вечером на парковке.

– И что? Мы всего лишь упражнялись с гвардейской винтовкой. Разве вы ему это не сказали?

– Не важно, что мы с тобой делали. Важно то, что я был с тобой.

– Какое это имеет значение? Мы – друзья. Разве...

– Нет. Потому что я не могу быть твоим другом, – я провожу рукой по лицу, стараясь привести мысли в порядок. – Видишь ли, Роберт, это выход за рамки отношений «ученик-учитель». Штат называет это «дифференциалом власти»²⁴. – Я ловлю себя на том, что автоматически повторяю прочитанное в Интернете и говорю с ним свысока, как учитель с учеником. Но именно ими мы и являемся, и ими же и должны оставаться. – Я могу лишиться сертификата учителя. Я могу даже попасть в тюрьму.

Он смотрит на меня так, будто я придумываю на ходу. Я его не виню. У меня тоже такое чувство, что сказанное мной – полная чепуха.

– Мы ничего не делали, – говорит он. – Людей же не сжигают и не бросают в тюрьму за то, что они говорили друг с другом.

Он прав. Но сказанное им с нажимом слово «делали» напоминает мне, как легко разговоры могут перерасти во что-то более серьёзное, если не быть осторожным. И доказательством тому – моя дочь.

– Это государственная общеобразовательная школа, – говорю я Роберту. – Мистер Редмон прав. Здесь единственное, что важно, – это субъективное мнение, Роберт. И даже, если покажется, что что-то происходит...

– Ничего не происходит. Ничего!

Его слова ударяют меня словно молнией, и в моей голове эхом звучит голос Кики: «Глупый папа». Да. Так и есть. Чёрт! У меня появляется ощущение, что я его действительно подвёл. Он хотел быть всего лишь другом, а я всё испортил – понапридумывал себе, что между нами есть что-то большее. И теперь пути обратно нет.

– Роберт, я – твой учитель. Я могу быть только им. Я не могу быть твоим консультантом, врачом или...

– Я просил вас быть только моим другом.

– Я не могу.

Он смотрит на меня так, словно я – волк, только что скинувший с себя овечью шкуру.

– Вы смогли бы, если бы захотели, – фыркает он раздражённо. – Вы просто...

– Я больше не смогу с тобой обедать, – говорю я тихо. – Прости. Мисс Линкольн...

– Мисс Линкольн меня не знает.

Он смотрит в сторону пустой парковки. Начинает накрапывать мелкий дождик.

Мне не хочется продолжать, но я должен.

– Сделай для меня ещё кое-что.

Роберт поднимает подбородок вверх и закрывает глаза, будто ожидая, что сейчас на него обрушиться небо, потому что именно это и должно случиться.

– Удали все мои сообщения и свои сообщения, отправленные мне.

Его челюсти плотно сжимаются.

– И ещё удали мою фотографию. Я больше не смогу с тобой переписываться.

Роберт молчит. Следы измороси на его напряжённом лице собираются в крупные капли и увлажняют волосы. Я мучаюсь, видя его боль, зная, что я тому причина.

– Я всё ещё твой учитель, Роберт. Я всё ещё могу тебе помочь в этой роли.

Он открывает глаза и несколько раз моргает.

– Если вы, мистер МакНелис, переживаете за мою домашнюю работу по матанализу, – говорит он холодно, – то не стоит. Она будет у вас на столе завтра вместе с заданиями других учеников.

От его официального тона я вздрагиваю, но киваю в ответ. У Роберта есть право злиться. Я – взрослый, который позволил этому случиться. Протягиваю руку к дверной ручке:

– Будь осторожен по дороге домой. Увидимся завтра.

Он поворачивается уходить, но потом останавливается:

– Мой отец умер. Пару часов назад.

– Мне жаль, – говорю я, стараясь вложить в свои слова больше, чем просто сочувствие его утрате.

– Да. Мне тоже.

Роберт поворачивается уходить, а затем трусцой бежит через парковку к своей машине.

Роберт

Когда я возвращаюсь домой, подъездная дорожка пуста, но весь дом светится.

Я легко пробираюсь мимо кислородного компрессора, перегородившего дорогу к дверям гаража, и вхожу внутрь. Громко работает сушилка, а, в стоящую рядом стиральную машину, набирается горячая вода. Открыв крышку, вижу внутри простыни с кровати мамы и отца. В нос бьёт сильный запах отбеливателя.

Иду по непривычно тихому дому: никакой посуды в раковине, никаких подушек на полу, никаких крошек на диване.

Мама в своей комнате. Ей в одиночку удалось перетянуть огромный матрас. Теперь одна его половина лежит на пружинной сетке, а вторая – на полу. Недалеко от мамы из рамы торчит пружина, нагнувшись в сторону высокого комода.

– Где ты был? – спрашивает она мягко, стоя на коленях и смотря на меня с пола снизу-вверх.

– Просто катался.

– Нужно было позвонить или ответить на мой звонок. Я переживала. С тобой всё в порядке?

Я пожимаю плечами:

– Что ты делаешь?

Мама вздыхает, потом засовывает за ухо выбившийся из небрежно собранного хвоста локон волос. Она оглядывает комнату так, словно видит её впервые, потом прислоняется спиной к раме кровати и приставляет крестообразную отвертку к винту.

– Убираю.

Мама сейчас занята тем, что уничтожает все следы болезни и смерти, которые медленно пропитывали её спальню в течение последнего года или около того. И начала она с кислородного компрессора и простыней. Теперь настала очередь поручня, прикрученного к раме кровати.

– Давай я, – говорю, забирая у неё отвёртку. Мама опускается прямо на попу и отклоняется назад, пока не упирается спиной в аквариум.

Я выкручиваю первый винт и кладу его на ковёр. Краем глаза вижу, как она разматывает из рулона, валяющегося на шезлонге, мешок для мусора. Потом она открывает шкафчик под аквариумом, вытаскивает из него всё содержимое и запихивает в мешок.

Второй винт наполовину выкручен, но я останавливаюсь и смотрю на неё какое-то время:

– Ма, что ты делаешь?

Уже открываю рот, чтобы спросить, что, по её мнению, будут есть рыбки, когда мой взгляд поднимается вверх и натыкается на пустой аквариум. Вокруг самых разных фильтров продолжает пузыриться вода, в потоке всё также плавают живые водоросли, но других признаков жизни нет. На влажном ковре возле аквариума я замечаю большой сачок. Молча кладу отвёртку на выступ рамы кровати и иду на кухню.

Мой отец в уходе за рыбками был очень щепетильным. Аквариум всегда был идеально чистым, вода – прозрачной, а рыбки – разноцветными и здоровыми. При первых признаках болезни отец отсаживал рыбку из аквариума и лечил её антибиотиками или другими лекарствами для рыб согласно поставленному лично диагнозу. Иногда рыбка выздоравливала, иногда – нет.

Когда становилось ясно, что рыбка не выживет, отец пересаживал её в пластиковый пакет с небольшим количеством воды и помещал его в морозильную камеру – он считал, что будет гуманнее заморозить её там до смерти, чем дать умереть от болезни.

Открываю дверь морозильной камеры. На полке лежит большой четырехлитровый полиэтиленовый пакет. Через прозрачные стенки видны плавники и глаза тридцати или около того рыбок, уже ставших частью бесформенного куска льда.

Закрываю дверь и бросаюсь к кухонной раковине – меня тошнит.

Потом достаю в гараже садовый шланг. Выключаю в спальне все фильтры, затем бросаю один конец шланга в аквариум, а второй тяну через всю комнату. Открываю окно, поднимаю сетку от насекомых и вытягиваю воздух из шланга так, как делал это отец много раз. Когда вода, булькая, приближается к моим губам, я свешиваю конец шланга из окна вниз и даю возможность воде под давлением воздуха вытечь из аквариума через шланг наружу.

Пока из аквариума выкачивается вода, беру мешок с мусором и засовываю его в контейнер в гараже.

Мы с мамой не говорим ни слова.

Когда боковой поручень снят, мы засовываем пружину обратно в раму, а потом укладываем сверху матрас.

Мама проводит рукой по его поверхности. На строчке матраса со стороны отца темнеет пятно, может, это кровь от плохо сделанного укола или же просто из пореза. Я не знаю. И не хочу знать.

Почувствовав себя вдруг совершенно вымотанным, усаживаюсь прямо на пол. Беру с прикроватной тумбочки небольшой блокнот и кручу его в руках, не осмеливаясь открыть.

– Почему ты вышла за отца замуж? – спрашиваю я. – То есть, я знаю, что ты была беременна, но ты не была обязана за него выходить.

Мама делает глубокий вдох, медленно выдыхает, а потом ложиться спиной на постель. Голые стопы свисают с края.

– Он был красивым, очаровательным и ребячливым, как мальчишка. Он был из хорошей семьи. У него было хорошее будущее. – Мама пожимает плечами. – И он просил меня выйти за него замуж.

– Ты жалеешь о том, что сделала?

– Не знаю. Иногда мне кажется, что я была для него действительно плохой партией. Не то, чтобы я была плохой женой и делала недостаточно, нет. Не знаю. Может, я делала слишком много? Сначала он был любимым ребёнком в своей семьей, а потом стал моим ребёнком. Мне кажется, что я слишком охотно брала в руки поводья, когда он сидел, сложа руки, принимала сама решения, была для тебя и мамой, и папой. Может, если бы я этого не делала, то это делал бы он.

– Ты его ненавидела?

– Ого! Так вот что ты думаешь?!

– Точно то же, что и те рыбки в морозилке.

Мама замолкает и с силой сгибает пальцы на ногах. Потом тяжело вздохнув, резко их выпрямляет.

– Я не должна была этого делать. Да, возможно, я его ненавидела. Или же, возможно, я ненавидела ту, в кого я превратилась после замужества. Он был похож на ребёнка. Думаю, именно из-за этого я влюбилась в него в самом начале. Я была нужна ему. Я заботилась о нём. Возможно, его это обижало, хотя у него и не было выбора, а я обижалась на него, потому что он меня за это не любил.

– Он любил меня?

Мама перекатывается на живот, устраивается ко мне лицом, кладёт подбородок на кулак и долго на меня смотрит.

– Да. Конечно, он тебя любил.

Мне хочется ей верить.

– Можно дать тебе совет? – спрашивает она. – Никогда не женись на человеке, который любит себя больше, чем тебя.

Мне на глаза наворачиваются слёзы.

– Ну, что ты, мой мальчик! – она поднимается с кровати, садится рядом на пол, но не касается меня. – Ник – милый парень. Но он не подходит тебе. Встречайся с ним, проводи хорошо время, но не повторяй моей ошибки. Когда в твоей жизни появится твой человек, всё будет совершенно по-другому. Вот увидишь! И на меньшее не соглашайся.

Когда я, наконец, заканчиваю реветь, мама находит в гараже деревянный молоток. Мы вместе снимаем поручни, установленные в душе год назад. Вместе с ними отлетает несколько кафельных плиток. Мы чувствуем себя хорошо.

Интересно, что подумают тёти, когда увидят устроенный погром. И вдруг ловлю себя на мысли, что мне плевать. У них больше нет права принимать решения в этой семье.

Глава

 

18

Эндрю

Голова раскалывается, в глаза будто насыпали целый мешок песка, и в мозгах такая мешанина, что при решении задач на доске, я раз за разом теряю мысль. За спиной раздаётся хихиканье. Я делаю глубокий вдох и пишу:

3x²+ 8x + 4

Я собираюсь показать, как раскладывать уравнения на множители путем группировки, но хихиканье настолько громкое, что его дальше просто невозможно игнорировать.

Я поворачиваюсь и опираюсь на алюминиевый поручень под доской. Стивен Ньюмен снял кроссовок и теперь засовывает ногу в носке под бедро Кристин Марроу. Она шлёпает ладошкой по его ступне и хихикает, пока я разглядываю их без капли веселья.

– Мистер Ньюмен, – рявкаю я.

Он убирает ногу и делает преувеличенно внимательный вид. Это раздражает. На лице Стивена появляется фальшивое выражение сожаления, но, когда хохот вокруг усиливается, он тоже расплывается в глупой и широкой улыбке.

– Какое решение задачи вы предлагаете? – спрашиваю я, постукивая маркером по доске.

– Думаю, я бы приказал себе заткнуться и выметаться из класса, – отвечает он, имея в виду совершенно другую задачку. Снова хихиканье.

А они меня хорошо изучили.

– Тогда заткнись и выметайся, – говорю я.

Он встаёт, идёт к двери, прижав руки к бокам и опустив голову, всем своим видом показывая, что ему очень стыдно. Но я даже не сомневаюсь, что этот ребёнок ни разу в своей жизни не чувствовал и капли стыда. Однако, он знает правила игры.

Бросаю резкий взгляд в класс – дети затихают, но улыбки на лицах остаются.

Стивен маленькими шажками выходит из классной комнаты, закрывает за собой дверь, а потом сразу же открывает её и входит обратно:

– Мистер МакНелис, я прошу прощения за то, что помешал уроку. Можно я вернусь на своё место?

Не дожидаясь моего ответа, Стивен возвращается обратно, садится, а потом смотрит на меня с самодовольной ухмылкой.

Боже, спаси меня от девятиклассников! Я поворачиваюсь снова к доске и рассказываю материал так быстро, насколько это возможно.

За десять минут до конца урока я разрешаю ученикам приступить к домашней работе и без сил падаю на свой стул. Мне тошнит от недосыпа, большого количества кофе и двойной порции вины.

Проверяю электронную почту. Сегодня должно прийти очень важное письмо. И вот оно – сразу после предупреждения про учебную пожарную тревогу, запланированную после пятого урока.

Кому:      

ФабиолаКортез, Боб Бенсон, Аннет Нгуен, Ричард Гормэн, СюзенВезерфорд, Эндрю МакНелис, БеттФлауерз

От:

Линн Линкольн

Тема:      Роберт Уэстфолл

Уважаемые учителя!

С сожалением сообщаю Вам, что отец Роберта Уэстфолла скончался вчера поздно ночью. По словам миссис Уэстфолл, его уход был тихим. Роберт будет отсутствовать оставшуюся часть недели, поскольку семье нужно справиться со своей утратой. По возвращении Роберту понадобиться Ваша поддержка, понимание и вся Ваша лояльность, поскольку ему придётся наверстывать пропущенный материал. Помолитесь за его семью. Подробную информацию о похоронах я сообщу позже, как только станет известно. Благодарю Вас, как всегда, за то, что Вы делаете для наших студентов.

Мисс Линн Линкольн

Психолог-консультант 12-го класса

Я откидываюсь на спинку стула, закрываю глаза и пытаюсь представить, чем он сейчас занят. Тянутся ли его пальцы набрать сообщение мне также, как тянутся мои? Хватит ли у меня смелости отправить ему хотя бы пару слов сочувствия в подтверждение того, что я о нём думаю? Обрадуется ли он моему сообщению? Прочтёт ли он его? Открыл бы я дверь, если бы знал, что должен буду закрыть её позже?

Мусолю эти вопросы, когда раздаётся громкое пукание и класс взрывается хохотом. Вот чёрт. Я не в настроении. К счастью, звенит звонок, и дети, толкаясь, спешат на следующий урок.

Я роюсь в ящике стола в поисках чего-нибудь от головной боли, но нахожу только запечатанную упаковку «Иммодиума»²⁵ – небольшой «подарок» от руководительницы кафедры математики – противопоносное средство было спрятано в корзинке, подаренной в прошлом году по случаю моего вхождения в новый коллектив, между маркерами, шоколадными «Hershey’sMiniatures», карандашами и разными блокнотами. Ещё там был небольшой пузырёк с «Мотрином»²⁶, но лекарство давно закончилось. На какую-то минуту я задумываюсь, не принять ли «Иммодиум», но потом засовываю лекарство обратно в ящик.

Джен, у тебя есть «Тайленол» ²⁷ или «Мотрин»?

У меня есть «Мидол» ²⁸ .

Уже кое-что. Я сейчас подойду.

– Да, ну? – говорит она, когда я вхожу к Джен в класс. Она протягивает мне маленькую золотистую коробочку с открытой крышкой. – Прими свою порцию яда, – говорит она, осторожно вытряхивая содержимое в мою руку. Не имею ни малейшего понятия, что это за таблетки, но выбираю две, а остальные засыпаю обратно в коробочку.

– Ворота открываются в шесть тридцать, – говорит она, когда я забрасываю пилюли себе в рот. Она передаёт мне бутылку с водой. – Мне заехать за тобой или ты заедешь за мной?

Делаю глоток воды и пытаюсь в это время сориентироваться. Ворота?

– Мисс Уент! – зовёт Джен стоящий посередине комнаты ученик в толстовке с надписью HoustonTexan. – Можно в туалет?

– Для этого есть перемена. Сядь на место, Джон.

– Но у меня понос.

Парень, у меня для тебя есть «Иммодиум».

– Похоже, у тебя точно понос. Только словесный.

Джен закатывает глаза.

– Иди. Только быстро, – говорит она ученику, а потом поворачивается ко мне.

Ворота. «Павильон». IronMaiden. Точно!

– Хм, я заберу тебя, – говорю я Джен. – В шесть?

Возвращаюсь в свой класс уже во время звонка и удивляюсь себе: о чём я только думал, принимая её приглашение?

На шестом уроке нет нужды отмечать отсутствие Роберта. Администратор уже зарегистрировал на сайте в разделе родительских оповещений сообщение об отсутствии Роберта до конца недели. Открываю веб-страницу и делаю в классном календаре дополнительно несколько пометок, чтобы он был в курсе пропущенных тем. А насколько я знаю Роберта, то он всегда в курсе. Обратит ли он внимание на дополнительные пометки? Сможет ли он прочесть между строк? Надеюсь на это. Правда, надеюсь.

Роберт

Желая хоть немного вздремнуть, сворачиваюсь калачиком на кровати, и всё ещё думаю о рыбках в морозилке. До панихиды у меня есть пара часов, и я планирую поспать. Опускаю веки, но всё равно вижу замёрзшие рыбьи глаза. Не удивительно, что мама при первой же возможности превратила рыбок в рыбные палочки.

День матери. Четыре года назад. Произошедшее в тот день я помню отчётливо, словно это было вчера. Собственно, как и все драматические моменты моей жизни: день, когда я, обливаясь кровью, потерял свой первый зуб, потому что парень, живущий дальше по улице, случайно заехал мне в лицо своим БаззомЛайтером²⁹; день, когда я сдавал вождение, врезался в обочину параллельно парковке и провалил экзамен; день, когда Люк пригласил встретиться «выпить чего-нибудь сладкого» и когда я понял, что для Люка и Куртисая – «запретная тема».

Тем утром отец встал рано, принял душ и оделся. Он сказал маме, что ему нужно уладить кой-какие дела. Вполне понятно, что мама ожидала, что те самые дела каким-то образом были связаны с её праздником, даже если ей и придётся вести машину. Но, когда отец сказал, что ему нужно в зоомагазин, даже я почувствовал, как температура в салоне машины резко упала.

В тот день отец потратил больше двухсот долларов – вряд ли мы могли позволить себе тратить такую сумму! – на какие-то растения, парочку радужной форели, рыбу-клоуна, одного сомика-нижнерота. Ещё он купил новый фильтр и шикарный цельностеклянный колпак для уменьшения испарения, изготовленный под заказ.

Именно тогда мы с мамой слонялись по магазину больше часа, делая вид, что притворяться, что этот день точно такой же, как и все остальные дни, вполне нормально. Несколько лет спустя, в другой День матери, я наконец-то понял, почему она так тогда на меня отреагировала.

Мои воспоминания всплывают одно за другим, словно я открываю Русскую матрёшку.

В то утро я собирался по своим делам, когда мама предложила мне остановится возле торгового центра и купить подарок на День матери. Мне удалось скопить небольшую сумму, заработанную на стрижке газонов во время весенних каникул. Но эти деньги я планировал потратить на новые игры для своего Xbox. Поэтому без какой-либо «помощи» со стороны отца я простодушно сообщил:

– Я не буду тратить свои деньги на тебя.

Тут же развернув машину, мама поехала прямо домой, а потом отправила меня в свою комнату. Через закрытую дверь я слышал, как она плакала. Я тогда так и не понял, почему мама была так расстроена. Я просто очень злился, что она не отвезла меня в магазин с играми.

Мне стало всё ясно только в тот день в зоомагазине: унижение быть отвергнутой собственным мужем и собственным сыном, который, по-видимому, вырастет таким же, как и его отец. Но я не был похож на отца. Я просто ничего не осознавал. И если бы у меня в то время были водительские права, то я бы забрал ключи и маму, а отца просто оставил бы там. Мы бы с мамой пообедали, потом я купил бы ей какие-нибудь оставшиеся в «H-E-B» цветы и постарался бы, чтобы она почувствовала себя в свой день особенной.

Но вместо этого, вернувшись домой, я закрылся у себя в комнате. Я сделал в Publisher открытку ко Дню матери, распечатал её, аккуратно сложил и написал внизу своё имя. Но прежде чем я смог вручить открытку маме, разразился скандал. Его было слышно даже через закрытую дверь.

– Я тебе не верю, – кричала мама. – Я – его мать, а ты – его отец. И учить своего сына выражать признательность к женщинам в его жизни – это твоя святая обязанность!Это твоя обязанность помочь ему выбрать открытку или цветы, или сделать чёртов тост для меня!

Я до сих пор помню ледяной холод в голосе отца, когда он произнёс:

– Ты немоя мать.

Он просто не понял. Он никогда не понимал. Мне кажется, что в момент своей кончины замёрзшие рыбки были более осознанными, чем он за всю свою жизнь. Кто-то должен был заплатить за ту боль, которую отец причинил маме в тот день, за то, что он попросту отказался от неё. Вина рыбок была лишь в том, что они напоминали об отце.

***

Я, правда, верил, что со смертью моего отца влияние моих тёть закончилось. Но сидя рядом с мамой за столом напротив тёти Уитни и тёти Оливии, мне стало понятно, что я сильно ошибался.

Сотрудник похоронного бюро, сидящий на конце тёмного, отполированного до блеска стола для совещаний, чувствует себя неуютно. Он слегка поправляет узел своего галстука, затем стучит большим пальцем по лежащим перед ним бумагам, пока мама сердито смотрит на другую сторону стола.

Тёти уже заставили маму согласиться на бетонный склеп весом чуть больше тонны с выдвижным ящиком для хранения личных памятных вещей и записок, а также памятной полкой для демонстрации сувениров и фотографий. Этот склеп гарантированно защитит гроб отца из красного дерева. На неограниченный срок.

Теперь они хотят нанять волынщика.

– Мы не можем себе позволить всего этого, – препирается мама. Я вижу, что она смущена тем, что ей приходиться отстаивать своё право экономить, и что её бесит, что она выглядит бедной.

Лицо тёти Уитни превращается в камень:

– Вот для этого и нужно страхование жизни.

Я смотрю на маму. Её лицо заливается алой краской, а челюсти плотно сжимаются.

– Нет, – наконец отвечает она. – Никакого склепа, никаких волынок, никаких открыток с молитвами. У нас будут простые похороны.

Тётя Уитни смотрит на маму, словно та – таракан, которого она с удовольствием раздавила бы носком своей туфли.

– У моего брата не будет нищенских похорон. Если нужно, я оплачу всё сама. Но я одно хочу тебе напомнить, – она тычем пальцем в мою маму. – Деньги, которые ты здесь потратишь, это деньги моих детей. Сумма, которую мне придётся выложить за эти похороны, чтобы проводить моего брата с почестями, которых он заслуживает, будет забрана у моих детей.

Мама с грохотом отодвигает свой стул и стремительно выходит из помещения. Я иду за ней в вестибюль.

Мама плачет и обнимает себя за плечи, а я внезапно начинаю так сильно злиться на тёть, что не могу ясно мыслить. Мне не нравится видеть маму такой. Сломленной. Дома она всегда была сильной и вела, как взрослая.

– Да пошли они, – говорю я.

Она слабо улыбается и по её лицу текут новые слёзы.

Через стеклянные двери вестибюля я смотрю на территорию кладбища. Вся земля разделена на две секции: одна – с простыми мемориальными досками, вторая – с надгробиями и монументами, купленными семьями, которые, по-видимому, заботились о своих любимых усопших настолько сильно, что готовы были раскошелиться. В глаза бросаются флаги, безделушки и фотографии, украшающие безжизненные могилы. Может быть, другая секция украшена точно также, но за массивным гранитом трудно что-то рассмотреть.

– Как по мне, так ты можешь его положить хоть в сосновый ящик, – говорю я. – Но если им нужно что-то большее, то пусть они сами за это и платят.

В конце концов мама отписывает на похороны практически всю небольшую сумму полиса пожизненного страхования отца и передаёт бумаги сотруднику похоронного бюро.

В полном молчании мы едем с мамой домой. Потом вытаскиваю на заднее крыльцо дома аквариум. Сучковатой деревянной фамильной тростью ручной работы я превращаю его в мелкие кусочки стекла и покорёженного металла. Убирая остатки, режу большой палец на правой руке и заливаю своей кровью всю фирменную куртку оркестра.

Двойной лейкопластырь останавливает кровотечение, но немного позже просочившаяся через ткань кровь оставляет на клавиатуре телефона водянисто-красные пятна: в последний раз я перечитываю входящие сообщения, прежде чем удалить их навсегда. Их всего 199, максимальное количество, которое может хранить мой телефон. Я уже несколько раз зачищал список, оставляя только самые свежие или очень личные. В этот раз я удаляю всё.

Просто ещё одно домашнее задание, которое я послушно выполню, потому что он – учитель, а я – только ученик.

Последнее сообщение от Ника отправлено буквально через несколько минут после окончания всех уроков. Примерно в то же время моя мама подписывала бумаги, лишившие её последней надежды оплатить мою учёбу в выбранном мною колледже.

О Боже! Боже!! Боже!!! Твой отец! Я только что узнал. А я всё думал, почему тебя не было сегодня утром? Ты, наверное, совершенно опустошён. Я знаю, потому что я – тоже. Мы с Кристал сегодня вечером постараемся сделать так, чтобы ты чувствовал себя немного лучше. И ещё, если ты будешь покупать себе новый костюм на похороны, то выбирай с зауженными брюками. Поверь мне на слово.

На нижней полке, расположенной вдоль дальнего края моего стола, рядом с липким круглым кольцом чего-то красного (может быть, гавайский пунш?), лежат билеты на концерт IronMaiden – подарок тёть на Рождество. Я не говорил про них Нику.

Беру билеты в руки и смотрю на дату. Я знаю, что если выйду на улицу, то смогу услышать непрекращающиеся басы, источник которых находится за три километра отсюда. Но я остаюсь в комнате. Бросаю билеты в плетеную корзину рядом со столом, удаляю сообщение Ника и отправляюсь в постель.

Эндрю

Говоря Дженнифер, что заберу её на концерт, я, собственно, и не думал, что реально пойду на концерт. Я просто старался где-нибудь скрыться, словно прикрывающий свои половые органы ребёнок, с которого только что стянули штаны в раздевалке.