Текст книги "Там, где ты (ЛП)"

Автор книги: Дж. Х. Трамбл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

Чёрт.

– Мам, погоди, – подбежал я к ней. – Будь осторожна или он упадёт на бетон. Тут ступенька высотой сантиметров семь.

Она жёстко глянула на меня в духе «Не испытывай моё терпение».

Я оттянул инвалидную коляску назад так, чтобы та прошла через дверной проём, потом взялся за раму впереди и поднял. Вместе мы переместили коляску с отцом через ступеньку на тротуар без приключений. Когда колёса коснулись земли, отец поморщился, но ничего не сказал. По-моему, очень разумно.

У тёти Уитни мы сделали то же самое, только в обратном порядке.

– Вы пришли! – восклицает Оливия при нашем появлении на пороге гостиной. Она сидит на полу и наблюдает за детьми, обыскивающими все подарки в попытке найти коробки со своими именами. Она подскакивает и помогает нам усадить отца с коляски на диван рядом с бабушкой. Я обнимаю бабушку. В ответ та едва меня касается.

Бабушка, с дорогой укладкой, строгая вдова-южанка известного врача и тихая глава семейства Уэстфолл, всё ещё живёт в Луизиане. Все эти годы она была со мной добра, но на расстоянии. Она относится ко мне, как к одному из благотворительных учреждений, куда она жертвует свои средства. Мне иногда становится интересно, изменится ли это после смерти отца, будет ли она воспринимать меня последним звеном, связывающим её с ушедшим сыном. И знает ли она, что в этом случае она опоздала на восемнадцать лет.

– Детям сильно не терпится открыть подарки, – говорит тётя Оливия. – Но я им сказала, что мы сначала дождёмся вашего прихода. – Она зовёт тётю Уитни и моих дядей.

Этой части Рождества – обмена подарками – я боюсь каждый год. Несколько лет назад мама решительно воспротивилась обмениваться подарками с дальними родственниками. Это было просто слишком: покупки, расходы. Она попросила их не покупать нам подарки. Сначала я на неё за это обиделся: почему они не должны нам ничего дарить? Они могут себе это позволить.

Но теперь я думаю совсем иначе.

Мы сидим, ощущая неловкость, и притворяемся, что нам весело наблюдать, как облачённые в пижаму родственники разворачивают подарки. Маму бесит, что нам приходится проходить через это из года в год, но всё остаётся по-прежнему. Тётя Уитни не разрешает открывать подарки до тех пор, пока все не соберутся вместе. А отец не позволяет чему-либо или кому-либо – ни своей жене, ни своему ребёнку, – нарушить эту традицию детства. Сколько я себя помню, они ругались по этому поводу. И всегда побеждал отец.

Тётя Оливия вручает маме небольшой конверт с красным бантиком, мама поджимает губы и на лице у неё появляется напряжённое выражение: они снова отказались относится к её пожеланию с уважением. Мама открывает конверт. Внутри – стодолларовый подарочный купон в магазин Chico’s¹⁰. Она никогда не ходила в этот магазин, теперь, по-видимому, должна. Купон подписан обеими моими тётями и бабушкой.

Мне вручают аптечку и два билета на концерт IronMaiden в «Павильоне». На самом деле я не в восторге от хеви-метал, но мне нравится концерты под открытым небом и, по крайне мере, это не The BeachBoys, Chicago или Джимми Баффет. Это что-то типа места встречи. Мне нравятся оба подарка, но они ни в какое сравнение не идут с подаренной мамой сегодня утром автомагнитолой. Я должен установить её сам, и я ничего не имею против. Я благодарю всех и не смотрю на маму.

Отец свои подарки не открывает. Они сложены вокруг него на диване. Тётя Уитни сидит перед отцом на полу, открывает подарок за подарком и радостно восклицает каждый раз, как будто отцу два годика.

– О, смотри, браслет со святыми. Какой красивый. – Она трогает каждый квадратик, называет изображённого на нём святого и его предназначение. Чувствую, как мама неестественно улыбается в другой части комнаты. Когда тётя Уитни заканчивает перечислять всех святых, она говорит отцу:

– Вот, давай оденем тебе на руку.

Следующий подарок.

– Смотри, что мама тебе подарила. Этот плед такой тёплый, – она набрасывает плед на колени отца.

Бабушка подсовывает края пледа ему под ноги.

– Тебе всегда нравились совы, – говорит она задумчиво, – даже когда ты был маленьким.

Мне тяжело представить своего отца маленьким мальчиком, а бабушку – любящей матерью.

Потом появляется кепка университета Луизианы, и тётя Уитни надевает её отцу на голову. Одна сторона лица у отца почти не работает, и когда он кривится в слабой улыбке, то это выглядит отвратительно. Сегодня его медлительность увеличилась в разы и перешла почти в ступор. И я не знаю, то ли это от рака, то ли от морфина. Возможно, и то, и другое.

Не могу на это больше смотреть. Отправляюсь в комнату отдыха, где двоюродные братья и сёстры играют в видеоигру RockBand. Усаживаюсь на дальнем диване позади кресел и достаю мобильный телефон.

– Пишешь своему бойфренду? – спрашивает Фрэнни, понимающе улыбаясь. Она думает, что быть геем очень романтично.

– Да, – говорю я.

Эндрю

Первое сообщение приходит во время рождественского ужина. Нас всего трое – мама, папа и я, поэтому мы обходимся без церемоний. Мы едим перед телевизором, поставив тарелки на колени, и делаем, как обычно на каждое Рождество, – смотрим фильм «Эта замечательная жизнь».

Я выуживаю телефон из кармана как раз в момент, когда Джеймс Стюарт в метель врезается на машине в дерево. Номер мне не знаком. Но сообщение читаю.

Привет!

Хм. Набираю в ответ. Кто это?

Роберт.

Тихо улыбаюсь. Я удивлён, но совру, если скажу, что я не рад.

Роберт! С Рождеством, мой друг!

И вам весёлого Рождества.

Ты застал меня как раз за поеданием индейки и просмотром фильма.

Ой, простите. Что за фильм?

«Эта прекрасная жизнь». У вас уже был рождественский ужин?

Как раз собираемся. Никогда не видел этот фильм. Хороший?

Первые 20 раз – да. Теперь он стал чем-то вроде привычки.

– Это Майя? – спрашивает мама.

– Нет. Это мой ученик. – Она не отвечает, и я поднимаю на неё взгляд. – Его отец умирает от рака. Думаю, вся эта ситуация для него немного болезненна. Бедный парень.

– Мальчик? – спрашивает она.

Замечаю в её голосе какой-то намёк, возможно, небольшое неодобрение, но списываю это на игру моего воображения.

– Да. Из выпускников. Он один из класса по углублённому матанализу.

Опускаю мобильный обратно в карман и вгрызаюсь в начинку индейки, не обращая внимание на вибрацию.

Вы сегодня со своей семьёй?

Да. В Оклахоме.

Оклахоме? Серьёзно? Машиной или самолётом?

Машиной.

Там холодно?

Так холодно, что снеговик перед домом просит меня впустить его внутрь.

Так холодно, что Санта вынужден заводить Рудольфа с толчка?

Так холодно, что, когда я надел пальто вынести мусор, мусор отказался выходить.

Так холодно, что местный эксгибиционист описывает женщинам всё на словах?

Я громко смеюсь. Я гуляю с Шепом вместо отца. На самом деле на улице не так уж и холодно, так что я почти уверен, что эксгибиционисты продолжают своё рисковое дело. Мне нравится гулять по старому району, где я вырос. Дома кажутся меньше, а деревья больше. И так я снова чувствую себя ребёнком.

Разминаю пальцы. Много времени прошло с тех пор, как я подолгу беседовал, используя клавиатуру на телефоне. А Роберт умеет быстро работать пальцами. С другой стороны, мне для набора текста всегда требовалось немного больше времени.

Пока я печатаю следующий ответ, старый спрингер-спаниель терпеливо ждёт.

Ха-ха-ха. Так, что Санта подарил тебе на Рождество?

Пауза затягивается, и мне начинает казаться, что ему стало скучно, или же что я написал что-то не то.

И тут приходит сообщение.

Что вам нравится в AfterElton? Статьи, да? Ха-ха.

Сначала я ничего не понимаю, а потом до меня доходит. Мой аккаунт в Твиттере. Чёрт! Но мне немного льстит то, что он искал обо мне информацию.

Статьи. Точно!

Мой ответ звучит уклончиво, но это правда. В конце концов AfterElton – это не онлайн-версия Плейбоя для геев. Этот ресурс больше похож на сайт, посвящённый поп-культуре, но статьи, колонки и другие публикации имеют явный гомосексуальный уклон. У сайта нет ничего общего с Элтоном Джоном, но имя музыканта, который публично признался в своей нетрадиционной ориентации, стало вехой в истории геев.

Меня не удивляет, что Роберт знает про AfterElton. Меня удивляет то, что он знает обо мне.

Но больше беспокоит то, что он уклонился от ответа на мой вопрос.

«У вас есть братья и сёстры?», – пишет он.

Не-а. Только я. На каникулах ты будешь с Ником?

А. Вы знаете про Ника. Не уверен. Возможно. Какие два перемноженных числа дают в итоге 1 000 000, но не содержат ни одного нуля?

Математические игры. Оборачиваю поводок Шепа вокруг запястья и делаю небольшие расчёты на калькуляторе в телефоне. 64 × 15625

Блестяще.

Как будто я этого не знаю!

У Шепа получается очень долгая прогулка. Возвращаюсь с ним в тепло дома как-то неохотно.

– Мы с твоим отцом собираемся поехать посмотреть на гирлянды, – говорит мама, когда я отцепляю от ошейника Шепа поводок. – Хочешь с нами?

– Ничего, если вы поедите без меня?

– Только если ты пообещаешь вытянуть из духовки фруктовый пирог, когда он будет готов.

– Яблочный?

– Конечно.

– Ух ты, мам, а ты умеешь вести переговоры.

Она смеётся и шлёпает меня по заднице.

Яблочный пирог, да? Звучит вкусно.

Вкуснее, если есть его с ванильным мороженым. Какой твой любимый десерт?

Фруктовый пирог с ванильным мороженым.

Я удивлён: он что, флиртует со мной?

Обманщик. Ты уже дома?

Только что пришёл. Ещё одно Рождество кануло в Лету.

Меня беспокоит цинизм, проступающий в его тоне время от времени. Приходится постоянно напоминать себе, что сейчас у него трудные времена.

Хочешь об этом поговорить?

Да. Нет. У меня слишком болят пальцы, чтобы «говорить» об этом прямо сейчас.

Улыбаюсь. У меня тоже болят пальцы. Сейчас я в своей комнате, где я вырос, в окружении всех реликвий из моего подросткового мира. Укладываю в изголовье подушки и откидываюсь на них. Уже поздно, но я надеялся, что Роберт захочет пооткровенничать, и решил оставаться на связи. Но не успеваю ответить, как от него приходит ещё сообщение.

Так хочется спать. Слишком много триптофана ¹¹ .

Иди спать, друг мой. Спокойной ночи.

Кладу телефон на прикроватную тумбочку и устраиваюсь поудобнее. На секунду задумываюсь о Кики и мне становится интересно, каким было её лицо, когда она увидела этим утром под ёлкой кучу игрушек. Как бы мне хотелось быть там. Я звонил ей, но она была слишком взволнована, чтобы говорить по телефону. Знаю, что Майя сделала много фото и видео. Она уже прислала мне парочку. Очень хочется увидеть остальные.

Ловлю себя на мысли о том, каким было Рождество у Роберта. Судя по сказанному, этот день был тяжёлым. И снова сердце защемило. Он замечательный парень. Симпатичный парень. И тут я понимаю, что думаю о Роберте так, как не должен: о светлых волосах, которые немного топорщатся впереди, о коротком деревянном украшении в виде колье, которое появляется иногда у него на шее, и о манере носить джинсы так, что задний шов всегда измят.

Я стараюсь вытолкнуть эти образы из головы. Даже если он запал на меня, я не имею права делать то же самое. И всё же, если честно: при чтении его сообщений я чувствовал лёгкую эйфорию.

Глава 6

Эндрю

Просыпаюсь утром от короткой, но обременяющей серии сообщений.

Ты заставляешь меня снова слушать музыку.Как мне остаться с тобой наедине?

Ещё сообщения. Закрываю это и читаю два следующих. То же самое.

Роберт. Это как-то неудобно.

Ха-ха. Доброе утро, мистер Мак. Это просто слова из песен. Я составляю плейлисты в своем iPod. Вам же нравится музыка, верно?

Внимательно просматриваю сообщения и вижу, что так оно и есть. Слова из песен. Некоторые я не узнаю, но большинство мне знакомы. АдамЛамберт. Heart. The All-American Rejects. Чувствуюсебяидиотом.

Как сегодня твой отец?

Думаю, в порядке. Пришла медсестра из хосписа. Кажется, она помогает ему принять душ.

А ты?

Я пока могу принимать душ сам.

Ты знаешь, о чём я.

Я в порядке.

Роберт

На следующий день приезжает Ник. Я как раз устанавливаю в машину новую стереомагнитолу и, мне кажется, что, если бы я его не заметил, то он бы не остановился. Свой винтажный «Мустанг» Ник паркует на улице и неторопливой походкой идёт по подъездной дорожке.

– Пытаешься тюнинговать свою старушку? – говорит он, смотря на меня поверх солнечных очков.

Вот тебе и добренький Ник. Моя кожа начинает покалывать от раздражения. Я втискиваюсь между рулевым колесом и передним сиденьем. Отклоняю голову назад в свободную полость, стараясь не запутать и не зацепить провода сзади.

Установить магнитолу оказалось настоящим геморроем. Инструкция как будто было написана обезьянами. Мне приходилось каждый раз, как что-то было неясно, возвращаться к себе в комнату и искать на YouTube видео с пояснениями. По-моему, люди, сконструировавшие эту чёртову штуку, должны были написать инструкцию предельно ясно. Я обливаюсь потом, несмотря на всего четыре градуса на улице.

Случайно прокалываю острым металлическим краем большой палец на руке. Из раны стекает бусинка крови. Чтобы остановить её, засовываю палец в рот.

Ник болтает о новой электронной книге Kindle, о джинсах Rude, которые он собирается купить в HotTopic на наличные, подаренные на Рождество (джинсы он называет сексуальными и умопомрачительными) и о новом парне в солярии. Его непрерывный монолог раздражает, но мне наконец-то удаётся соединить все проводаправильно и установить магнитолу обратно на место. Теперь нужно всё привинтить, переподключить аккумуляторную батарею и запустить.

– У твоего отца будут пышные похороны? – ни с того ни с сего говорит Ник. – Я читал, что в Новом Орлеане после похорон иногда идут по улице и играют «Когда святые маршируют». Думаю, что это было бы реально круто. Он же из Луизианы. И знаешь, это было бы так печально. Только подумаю об этом, так сразу хочется рыдать.

Я молчу.

– Я не приду. Ты же знаешь, да?

Я презрительно хмыкаю, пытаюсь подобрать правильный угол, чтобы закрутить первый винт, и снова удивляюсь, что я нашёл в этом красавчике.

– Он ещё даже не умер, – сообщаю ему мрачно.

– Ты в курсе, что ты немного растолстел? – выдаёт он, не моргнув и глазом. – Тебе нужно бросать пить газировку и есть картофель-фри.

Я тяну край рубашки вниз:

– Я не растолстел.

– Угу, растолстел. Правда, совсем немного. В талии. И тебе нужно серьёзно подумать о загаре. У тебя живот белый, как зефир.

На секунду мне становится интересно, есть ли во мне что-то, что Нику нравится. Я уже готов втыкнуть конец отвёртки прямо в его модные дизайнерские очки, когда он заявляет:

– О Боже! Я чуть не забыл. Не поверишь, кого я тут недавно видел!

– Кого? – спрашиваю я, не обращая внимание, что его слова накладываются на ощущение знания ответа на собственный вопрос.

– Твоего учителя по матанализу. Мистера МакНелиса. Чёрт, а он секси. Я бы не отказался попробовать его на вкус.

«Смешно, – думаю я, — ты даже не можешь думать о французском поцелуе». Стараюсь держать руку ровно, хотя большой палец дрожит, и закручиваю винт.

Бормочу что-то о том, что не стоит верить всему, что слышишь, и переподключаю аккумуляторную батарею. Завожу машину, и новая магнитола разражается громким звуком. Уменьшаю громкость, потом выключаю зажигание и закрываю капот.

Из ниоткуда появляется небольшой черно-белый бостонтерьер, который, энергично виляя хвостом, обнюхивает ноги Ника. Ник со словами «Иди отсюда!» отталкивает его коленом, и тощий пёс отступает немного назад. Потом приближается к Нику снова, уже с большей осторожностью. В этот раз Ник щёлкает его сильно по носу, и дворняга начинает скулить.

– Зачем ты это сделал? – спрашиваю сердито.

– Своими слюнями он замазывает мне все джинсы.

Я сгибаюсь и иду по подъездной дорожке, стараясь приманить пса, но тот поджал хвост и теперь держится настороженно. Через тусклую короткую шерсть проступают рёбра.

– Иди сюда, малыш. Я тебя не обижу.

– У него, наверное, бешенство, – говорит Ник.

– У него нет бешенства. Он, похоже, потерялся. – Я выпрямляюсь и делаю шаг в направлении пса. Но тот ещё больше поджимает хвост и уносится прочь.

– Вот противный пёс, – говорит Ник, затем скрещивает лодыжки и начинает внимательно изучать свою обувь.

– Мне пора возвращаться в дом, – говорю я, закрывая дверь машины. – Нужно помочь отцу принять душ.

Это ложь, но Ника как ветром сдуло.

Эндрю

В конце дня накопилось столько сообщений, что ящик входящих заполнился и мне пришлось его почистить. Просматриваю старые сообщения, многие удаляю, но оставляю сообщения от Роберта. И притворяюсь, что не знаю почему.

На следующее утро получаю следующую очередь сообщений. Ещё тексты из песен. Все песни знакомы, но на этот раз они более мрачные.

Учитель, здравствуйте! Что мне нужно выучить?Не нужно боятся смерти. Парни не плачут.

Ого! Как называется этот плейлист?

Вечеринка жалости. Скажите, на пути домой вы же проезжаете через Хантсвилл?

Совершенно верно.

Можно я встречу вас там? Возле университета Хьюстона? Хочу осмотреть кампус. Он, конечно, не суперпрестижный, но так я смогу быстро приехать, если понадоблюсь позже маме, ну, вы знаете.

Ого! Не ожидал. Я собираюсь выехать где-то через час. Но тогда в Хантсвилле я буду примерно в десять вечера. Поздновато для экскурсии по кампусу, даже если бы эта идея мне нравилась.

Не знаю, Роберт. Это не очень хорошая идея.

Почему? Я бы поехал с мамой, но, кажется, сейчас не очень подходящее время.

Я отвечаю не сразу.

Мистер Мак, мне нужно уехать отсюда ненадолго. Серьёзно. Вы же там преподаете, верно? Вы могли бы помочь мне осмотреться. Если не можете, то я поеду сам. Не такая уж и большая проблема.

А что Ник?

Он ни за что на свете не согласится поехать в кампус университета.

И почему я не удивлён?

Твои родители с этим согласны?

Мама – полностью. Не думаю, что отца сейчас вообще что-то заботит.

Вопреки здравому смыслу я собираюсь встретится с Робертом на следующий день в два часа дня. Ничего ему не говорю, но в этот день я, как и планировал, возвращаюсь домой и сплю в своей собственной постели.

Роберт

На Рождество отец выглядел совсем плохо. Оказывается, это было началом: его состояние резко ухудшилось – рак стал быстро поражать весь мозг. Отец может пока говорить, но это даётся ему со всё большим трудом, и тётя Уитни предупреждает нас, что скоро он не сможет делать даже этого. Отец ослаб и смущён, но этим вечером у него неожиданно на несколько часов сохраняется ясное сознание.

– Я позвала отца Винсента, – заявляет тётя Уитни серьёзным тоном.

Мама вытаскивает из духовки рыбные палочки. К тёте Уитни она стоит спиной, но её молчание красноречивее всяких слов.

– Знаешь, Кэтрин, я знаю, что ты не веришь в Бога, и это очень печально. Но мой брат верит. Ему нужно исповедаться в последний раз и получить прощение.

Это ещё мягко сказано!

Тётя Уитни пронзает меня взглядом. Неужели я сказал это вслух? Но тут она быстро, на одном дыхании называет пару вещей, которые я должен найти.

Собрав все нужные ей вещи – распятие, пузырёк со святой водой, купленной для отца несколько лет назад, – приношу всё в спальню. Тётя Уитни вытирает в комнате пыль и приводит всё в порядок. На высоком комоде горят три свечи. Паззл на карточном столике у изножья кровати покрыт белой скатертью. И окна открыты. Я задаюсь вопросом: это она проветривает комнату для Бога или же это священник не должен вдыхать запах смерти?

По прибытию отец Винсент выпроваживает нас из комнаты. Исповедь, как и ожидалось, не занимает много времени. Интересно, какое вечное наказание предусмотрено для тех, кто не признался в своих грехах перед Господом на смертном одре. Нас приглашают обратно быть свидетелями причащения, помазания и последнего благословения. Отец Винсент говорит напоследок: «Да снизойдёт на тебя благословение Всемогущего Господа нашего. Во имя Отца, Сына и Святого Духа. Да снизойдёт на тебя и останется с тобой во веки веков».

Произнося «Аминь», мои тёти заливаются слезами (только этим словом можно описать то, что они сейчас делают).

Мама и я стоим немного в стороне и выглядим совершенно чужими на этом небольшом обряде. Предполагается, что священник подготовит отца для прохода через врата смерти и к вечной жизни. Я не должен так думать, но я бы обошёлся без всех этих фокусов-покусов, просто вытолкнул бы отца в этот проход и закрыл бы за ним ворота.

После ухода священнослужителя тётя Уитни вытаскивает отца из постели и помогает ему перебраться в кресло, которое она перетащила в спальню из гостиной. Тётя Оливия приносит тарелку домашнего куриного супа на подносе и ставит его отцу на колени. Ему с трудом удаётся управлять ложкой и мне кажется, что это последний раз, когда отец ест самостоятельно. Я был готов куда-нибудь сбежать, но тётя Уитни поручает мне, пока отец ест, поменять простыни на кровати.

И именно в этот момент мама начинает действовать. Я не виню её. Отец умрёт, а нам нужно жить дальше. И, кроме того, мама очень практична. Просто потому, что она должна быть такой. Её несложные вопросы звучат очень мягко:

– Уэсли, мне нужно знать, где твоё завещание? Где твои полисы страхования жизни? Пароли?

– Не сейчас, – говорит тётя Уитни, видя, что отец начинает волноваться.

Мама не обращает на неё внимание и продолжает настаивать. Я резко встряхиваю чистую простынь и укладываю её поверх матраса. Отец дёргается, и я вижу, как поднос и тарелка с грохотом летят на пол, а лапша и кусочки курицы разлетаются по всему ковру. И прежде, чем кто-либо успевает среагировать, отец выбрасывает вперёд здоровую руку со сжатым кулаком и скидывает со стоящего рядом стола лампу. Тётя Уитни старается его успокоить, но он хрипит и рычит, как будто совсем лишился дара речи. Он пытается выбраться из кресла.

Мама смотрит на него пристальным холодным взглядом и выходит из комнаты. Через несколько минут тётя Уитни догоняет её на кухне.

– Да что с тобой не так? Мой брат умирает. А ты ведёшь себя, как самая безразличная и эгоистичная в мире сука!

Мама пристально смотрит на неё, потом хватает ключи со стола и захлопывает за собой дверь.

Тётя Уитни поворачивается ко мне:

– Ты тоже сбежишь?

Глава

 

7

Эндрю

На следующий день после обеда я возвращаюсь в Хантсвилл и паркуюсь на главной стоянке прямо напротив крыльца, соединяющего здания факультетов английского языка и изобразительных искусств. На улице хорошо – прохладно, но солнце светит ярко, и я, прислонившиськ машине, откидываю голову назад, и наслаждаюсь солнечными лучами.

Через пятнадцать минут рядом со мной появляется Роберт и мне приходится щуриться. Он приехал на последней модели «Камри» и, сдаётся мне, что в этой машине больше воздушных подушек, чем в детском букете из шариков.

– Хорошая машина, – говорю выходящему из автомобиля Роберту.

– Спасибо. Подарок от бабушки на день рождения. Незабываемые шестнадцать лет.

Я улыбаюсь и киваю:

– Так... где ты сейчас?

Он улыбается мне виновато:

– У Ника.

– А ты не боишься, что он позвонит тебе домой?

– Ник обычно не звонит мне домой. Вы же подъехали давно, верно?

Я чувствую, как мои щёки заливает румянец:

– Пошли. Давай осмотримся.

В кампусе Хьюстона я ориентируюсь очень плохо. Осенью и весной я обычно преподаю выпускникам онлайн (хотя этой весной я и не взял «часы», всё же собираюсь участвовать в программе профподготовки для администраторов). И, во время занятий с выпускниками летом, я паркуюсь возле учебного корпуса, иду в класс, а через час или два возвращаюсь прямиком обратно к машине. Мне пришлось воспользоваться картой кампуса, чтобы найти легкодоступное место для встречи. Поэтому территорию мы исследуем вместе.

Кампус, большей частью, пустует. По пути из одного конца в другой мы встретили, может, двух-трех человек. Кампус университета ничем не отличается от студенческих городков, в которых я бывал раньше: старые здания, новые здания, мемориальные скверы тут и там, студенческий центр, многоэтажные общежития. Единственное, чем он отличается, так это разве что холмами, поэтому к моменту, когда мы возвращается к фонтану в центре кампуса, мышцы у меня на ногах уже ноют.

С севера дует лёгкий ветерок и нам приходится стоять с наветренной стороны, чтобы не попасть под брызги из фонтана. Покрытое плиткой дно усеяно блестящими монетами.

Роберт выуживает из кармана несколько пенни и передаёт одну монету мне. Он пожимает плечами и улыбается:

– Загадайте желание.

– Хорошо.

Закрываю глаза, загадываю желание, а потом бросаю монетку в воду. Он смеётся и делает то же самое.

– И что ты загадал? – спрашиваю.

– Не скажу, иначе оно не сбудется.

Я смеюсь и поворачиваюсь уходить.

– Я загадал, чтобы, когда я вернусь домой, мой отец уже умер.

Услышав это, я останавливаюсь. В ярком солнечном свете ищу его глаза.

– Какого ёпрст, да? – говорит он и улыбается, но улыбка выглядит натянуто.

– Да. Какого ёпрст? Ты же не серьёзно? – говорю я, но подозреваю, что всё как раз наоборот.

Он пожимает плечами.

– Я не могу врать. – Он легко поддевает носком кроссовка камни вокруг фонтана, потом кривиться, и я вижу, что его глаза начинают блестеть. – Знаете, я просто хочу, чтобы всё закончилось. Люди, постоянно торчащие в нашем доме, запах, чувство обиды. Вчера приходил священник и дал отцу последнее напутствие.

Мы садимся рядом с фонтаном на скамейку. Работая с детьми, я усвоил одно правило: если они изъявили желание говорить, закрой рот и молчи. Поворачиваюсь на скамейке так, чтобы видеть его, и подпираю голову кулаком. Он наблюдает, как в облако брызг от фонтана приземляется пересмешник, встряхивает крылышками, а потом улетает.

– Я понимаю, что он – мой отец и всё такое, – говорит наконец Роберт, – но у меня такое чувство, как будто он высасывает из комнаты воздух. Как будто Земля остановилась и сможет крутиться дальше, только когда отец уйдёт. – Он обхватывает себя руками, как будто ему холодно, и рассказывает мне о курином супе.

– Знаете, мне хотелось бы содрать с его лица кислородную трубку, накрыть его подушкой и держать. Возможно, вы думаете, что он волнуется, чтобы со мной всё было хорошо, что все дела улажены и что нам после его смерти не придётся разбираться с проблемами. Но реально его волнует только он сам. Как будто я вообще не имею значения. И они говорят о нём, как о герое. Я совсем ничего не понимаю. И я не могу смириться с тем, что они считают мою маму плохим человеком. Она не такая.

Я опускаю ладонь ему на затылок. Он замолкает, как будто сегодня не в силах больше откровенничать.

– Ты голоден? – спрашиваю его через какое-то время. – Я знаю тут одно местечко. Отличная мексиканская кухня. Я плачу!

Роберт

Мы оставляем мою машину на парковке, и он отвозит меня в кафе «Чёртик из табакерки», расположенное ниже по улице в нескольких кварталах. Я впервые за весь день от души посмеялся.

Мы садимся за столик возле окна и заказываем тако¹², луковые колечки и напитки.

– Итак, – говорю я, разворачивая обёртку и вытягивая из неё немного тако, – почему вам нравится быть учителем?

– Хм. Сложный вопрос. Уж точно не зарплата. И точно не обожание подростков. А если так: свободное лето, пицца или сэндвичи с курицей пять дней в неделю, тридцать шесть недель в году?

– Ну, по крайней мере, честно. – Он улыбается, и я чувствую, как внутри всё становится мягким и вязким. – Но вы не покупаете обеды в школе, – напоминаю ему.

– Да. А откуда ты знаешь?

– Возле вашего стола на полу каждый день стоит пятилитровый кулер¹³.

– Пятилитровый? Тебе не кажется, что это звучит как-то слишком дотошно?

Я растерянно пожимаю плечами.

– Настоящий вопрос вот в чём, – верчу колечко лука на пальце, – что в нём?

– Настоящий вопрос?

– У нас есть кой-какие соображения по этому поводу.

– О том, что в моём кулере? Ты серьёзно? Так что говорит народ?

– Голоса народа разделились почти поровну между арахисовым маслом с желе и чем-то вроде тофу. Я считаю, что вы больше похожи на парня, который любит арахисовое масло и желе.

– Джиф¹⁴. И джем, а не желе. Арахисовое масло на один кусок пшеничного хлеба и джем – на другой. Употреблять вместе.

– И кто тут у нас дотошный, мистер Мак?

Он широко улыбается:

– Хочу попросить тебя об одолжении. Ты можешь перестать называть меня мистером Маком? Звучит так, как будто ты разговариваешь с моим дедушкой. И, кстати, моя фамилия Мик-Нелис, а не Мак-Нелис, как Мик-Дональдс.

— Мик-Дональдс – это неправильно.

– Конечно, правильно. Именно так нужно произносить М-К.

– Ну да? Тогда почему же они подают Биг Маки вместо Биг Миков?

Он смотрит на меня какое-то время и потом смеётся:

– Ладно, ты меня поймал. Тогда как на счёт того, чтобы закрыть вопрос и называть меня Эндрю?

Эндрю?

– А что случилось с Дрю? М-м, так указано на школьном веб-сайте.

– Хорошо, тогда называй меня Дрю.

– Нет. Я буду называть вас Эндрю.

Катаю имя на языке, но оно кажется немного чужим, в хорошем смысле – к нему нужно просто привыкнуть.

– Ты серьёзно думаешь поступать в университет Хьюстона? – спрашивает он меня.

– Нет.

При моём признании его брови взлетают вверх. Я не даю ему возможности задать следующий вопрос:

– Я собираюсь в университет Луизианы. Сначала на подготовительные курсы, а потом в медицинскую школу.

– Ого! Серьёзное заявление. – Когда я усмехаюсь, он продолжает, – но мне кажется, ты не особо от этого счастлив.

Я снова пожимаю плечами:

– Ну за меня вроде как уже всё решено. Мой дедушка, когда умер, оставил мне доверительный фонд. Я – последний из Уэстфоллов. Он надеялся, что я продолжу традицию. Ещё в день моего рождения стало ясно, что я стану врачом.

– Ты этого хочешь?

– А это важно?

– Думаю, да.

– Если не будет подготовительных курсов и медицинской школы, значит, не будет и фонда. А не будет фонда, значит, не будет средств для колледжа.

Эндрю откидывается на спинку своего стула и внимательно меня рассматривает. У меня появляется чувство, что сейчас мне будут читать лекцию, так что я быстро меняю тему:

– На день студента вы носили футболку университета Оклахомы. Вы там учились?

– Да, я – оклахомец. Гордость штата Оклахома.

Он подхватывает мусор со стола и выбрасывает его в качающуюся дверь ящика, стоящего в нескольких метрах от нас, а затем усаживается обратно. Я наблюдаю, как за окном сгущаются сумерки. Мне не хочется уходить.

– Думаете, я плохой? – спрашиваю.

Он отодвигает напиток в сторону, ставит локти на стол и подпирает подбородок кулаками:

– Нет. Точно, категорически, определённо нет.

– Похоже, вы не очень-то уверены.

Он улыбается:

– А ты? Ты сам думаешь, что ты плохой?

– Иногда.

Он больше ничего не говорит. Он сейчас – в «режиме приёма» и, кажется, не торопится уходить. Поэтому я начинаю говорить, стараясь объяснить то, что сам едва понимаю:

– Знаете, у меня такое ощущение, что я больше не выдержу. Я всё думаю: нельзя же ненавидеть умирающего человека, верно? Особенно, если он – твой отец. Но я чувствую именно ненависть. Я хочу закончить эту главу своей жизни и двигаться дальше, я хочу, чтобы он умер, но очень боюсь, что, желая этого, стану чудовищем.