Текст книги "Там, где ты (ЛП)"

Автор книги: Дж. Х. Трамбл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

Вот, чего я жду:

1.

Громкая музыка: рэп, хип-хоп, поп, альтернативная музыка, танцевальная музыка, рок.

2.

Много флирта и прячущихся по углам учеников.

3.

Танцы: выстроившись в линию, паровозиком, в кругу.

4.

Фан-клуб Роберта Уэстфолла, стоящий наготове и пожирающий своего кумира глазами.

Вот чего я совсем не ожидаю, так это увидеть Роберта, танцующего как Ашер и Джастин Бибер вместе взятые с маленькой колоритной Шакирой. И, если честно, я немного шокирован.

Стараюсь не уподобляться влюблённым членам его фан-клуба, но, когда Роберт выходит в центр круга и под песню Фло Рида опускается всё ниже-ниже-ниже-ниже, ниже-ниже-ниже-ниже, я, с мыслью «Чёрт, а у парня сильные бёдра!», не могу отвести от него взгляда.

– Хорош, да? – кричит мне Ричард через плечо.

– Реально хорош.

– Ей-богу, кажется, что каждый сустав этого парня может выдержать двойную нагрузку. Ты знал, что его выбрали королём бала?

– Да, что-то такое слышал.

– Ну, вот видишь. Он заставил оркестр проголосовать против, а эта группа ребят реально может влиять на любые выборы, – смеётся он. – Я, правда, рад видеть его сегодня здесь. Последние пару месяцев он был замкнут, и я, ну,... я переживал за него.

– Да. Я тоже. Он рассказывает тебе о себе?

– Он рассказывает о своей жизни дома мало. Мне кажется, что он больше переживает, чтобы не разочаровать меня, если в это можно, конечно, поверить. Он никогда не пропускает репетиции, никогда не жалуется. Я даже не знал о болезни его отца, пока не получил то письмо. Я даже не был уверен, что у него есть отец – я никогда его не видел. Я не помню, чтобы видел его отца на матчах или концертах. Теперь, когда я знаю о раке, всё стало понятно. Я просто никогда не спрашивал. У меня дома появились близнецы, поэтому мне было немного не до Роберта, – он вытягивает телефон и с гордостью показывает мне фотографию двух крошек. Я понимаю страстное чувство этого новоиспечённого отца и знаю, через какие испытания он сейчас проходит. Ричард долго смотрит на близнецов, затем убирает телефон и пожимает плечами. – Я думал, что отец Роберта давно вышел из игры, – говорит он, немного повышая голос, когда песня «Low» стихает и начинается «CupidShuffle». – Ничего необычного, – продолжает он. – У него мама, как скала. Они справятся.

– Мистер Горман, пойдёмте! – выкрикивает девочка с косичками, хватая его за руку. Ричард улыбается мне, оглядываясь через плечо, и присоединяется к танцующим. Я бреду к столу с едой и беру печенье.

Мне нравится наблюдать, как Ричард танцует с детьми. Парни не первой молодости вроде него всегда двигаются одинаково: сутулые плечи, отзеркаливающие все движения, согнутые в локтях руки и кулаки, повторяющие движения плеч. Ричарду около тридцати, но, думаю, танцором хип-хопа ему не быть. Хотя он веселится, как может, и детям его попытки явно нравятся.

Замечаю стоящих в линию за Робертом членов его фан-клуба. Во время танца Роберт поворачивается в их сторону, но делает вид, что не замечает парней. Понимаю, что моё тело тоже двигается в ритме песни, хотя ноги крепко-накрепко прикипели к полу: налево, налево, налево, налево.

Оттанцевав всего один танец в кругу, Ричард вымаливает себе свободу, и его сразу поглощает группа мамочек, стоящих у стола с призами возле двери. Поглядывая на танцпол, обхожу зал оркестра и внимательно знакомлюсь с этой частью мира Роберта.

Поразительно то, что детям удалось сделать это место своим и то, что руководители оркестра им это позволили. Здесь царит полный бардак. В одном углу обнаруживаю искусственную ёлку, всё ещё украшенную разноцветными записками с желаниями детей, адресованными Дорогому Санте. Среди них есть «заказы» подарить пони и прочие дурацкие вещи. Вот например:

Дорогой Санта, подари мне такие же груди, как у Русалочки.

И ещё одна:

Дорогой Санта, я хотел бы единорога, радугу и фиолетовый цветок

¹⁶

.

Но не оставляй их под ёлкой, иначе Люк заберёт мою радугу, съест мой фиолетовый цветок и изнасилует моего единорога. Он это любит.

Никак не могу найти записку Роберта. Думаю, что пожелание смерти собственному отцу не считается крутым даже среди таких любителей побаловаться наркотиками.

Чуть позже останавливаюсь возле куполообразных сооружений и замечаю, что Роберт решил сделать перерыв. Вспотевший и раскрасневшийся, он запускает руку в один из кулеров и достаёт оттуда газировку.

– Мистер Мак, – говорит он, открывая банку,затем долго пьёт. – Вы не танцуете?

– Я танцую.

Он широко улыбаться и кивает кому-то в другом конце комнаты, а потом поворачивается ко мне.

– Всё в порядке, мистер Мак. Если хотите, я могу вас научить. Я буду учителем, а вы – студентом. Ха! – он хлопает меня по плечу.

Я невольно перехожу в оборонительную позицию.

– «Я могу сам быть учителем, но я ещё не умер». – И сразу же жалею о сказанной фразе «МойнтиПайнтон»¹⁷, но Роберт только смеётся.

– Ой, не расстраивайтесь. Может быть, мистер Горман сможет дать вам несколько уроков. В любом случае, мне кажется, его стиль вам больше подходит.

– Это низко.

Он окидывает меня озорным взглядом:

– Тогда докажите, что я не прав. Покажите, что вы умеете.

– Почему ты считаешь, что те, кто старше восемнадцати, не могут танцевать?

– А почему я должен думать обратное? – он пожимает плечами. – Увидеть, значит, поверить. Давайте, ответьте за свои слова.

– Иди танцуй, – говорю я ему с притворной строгостью.

Танцы заканчиваются, и я ухожу, стараясь не попасть в число дежурных, отвечающих за уборку. Из парковки уезжает на машинах пара ребят и потом там становится совсем тихо. За спиной я слышу шаги на бетонном полу, но не обращаю внимания, пока до меня не доносится оклик Роберта:

– Подождите!

– Танцы уже закончились? – спрашиваю я появившегося прямо перед мной Роберта.

– Нет. Ну, почти, – на лице у него снова играет озорная улыбка и ясно, что он что-то задумал.

– Что? – спрашиваю я.

– Вы же не думали, что я дам вам так просто спрыгнуть с крючка?

– Спрыгнуть с крючка?

– Да. Идёмте! – он дёргает меня за рукав, потом рысью направляется к своей машине, припаркованной немного дальше под одним из фонарей. Помедлив, я отправляюсь за ним и настороженно жду, чего он там надумал. Роберт отпирает дверь, садиться внутрь и включает зажигание. Подойдя ближе, вижу, что он подключает свой iPod и просматривает список песен, пока не находит нужную. Потом нажимает воспроизведение, делает громче и выходит.

– Нет, – протестую я. – StereoHearts? Это не честно.

Он широко улыбается и опирается на машину, складывая руки на груди, затем приглашает меня жестом начать.

Я окидываю взглядом парковку. Здесь ещё много машин, но людей не видно.

– Ты, правда, хочешь, чтобы я это сделал?

– Конечно. Хотя бы попытайтесь.

Итак, у меня два пути: отказаться и пожелать доброй ночи или танцевать. Да, какого чёрта?!

– Хорошо.

И когда композиция Адама Левина плавно перетекает в рэп ТревиМаккоя, я делаю поворот на 360 градусов, разминаю суставы и показываю всё, что умею.

На лице Роберта сначала появляется удивление, но затем он начинает следить за движениями моих ног, двигая плечами и головойв такт музыки.

– Йю-хуу! Танцевальная вечеринка! – выкрикивает кто-то. К нам присоединяются ещё трое детей, уходящих с танцев и привлечённых музыкой, как мотыльки на свет. Среди них —одна из моих бывших девятиклассниц, Анисия Мур. Она высокая, может, метр семьдесят, но, чёрт, как же хорошо она двигается! Анисия танцует со мной, потом хватает Роберта за руку и оттаскивает от машины. К нашей группе присоединяются ещё двое.

Когда песня заканчивается, дети исчезают также быстро, как и появились. Анисия поворачивается уходить и громко выдаёт:

– Мистер МакНелис умеет танцевать! Как можно было такое скрывать, мистер Мак?

– Да-да, – отвечаю я и машу ей в ответ.

Я поворачиваюсь к Роберту, и он широко улыбается.

– Я прошёл проверку?

– Хм, мы к этому ещё вернёмся.

– Мы к этому ещё вернёмся, – бурчу я, улыбаясь. Достаю телефон посмотреть время.

– Это ваша дочь? – спрашивает Роберт и вытягивает шею, чтобы получше рассмотреть фото на заставке.

– Это Кики, – отвечаю я, протягивая телефон.

– Какая хорошенькая.

– Так и есть.

– У вас есть ещё фотографии?

Зря он это спросил. Я открываю фотоальбом и пролистываю фотографии, рассказывая, где каждая из них снималась и почему. Там даже есть фотография Майи в больших солнечных очках и бейсбольной кепке с заправленными под неё волосами. Она держит Кики в воздухе. Я сфотографировал их в момент, когда Майя отвернулась. Её лица не видно, но её улыбка отражается на лице Кики. Эта фотография – одна из моих любимых. Когда Роберт спрашивает о Майе, я отвечаю:

– Долгая история. Как-нибудь расскажу.

Возвращаю мобильный обратно в карман и вижу на заднем сиденье его машины макет гвардейской винтовки. И не могу удержаться.

– Можно? – спрашиваю я, открывая заднюю дверь.

Винтовка выкрашена в белый цвет, с чёрным затвором и чёрным ремнём. Она вся в царапинах: края истёрты и покрыты вмятинами от постоянных ударов о бетонный пол.

Наверное, таков закон природы: если у тебя в руке оказывается жезл, тебе обязательно захочется им повертеть. То же самое и с гвардейской винтовкой. Я делаю одно вращение, а потом подбрасываю и, когда она летит мне прямо в голову, успеваю немного уклониться.

– Вы в порядке? – спрашивает Роберт.

– Чёрт! Больно.

– Чуть больше двух килограммов натурального дерева, созданного специально, чтобы достать каждого вокруг бросающего в радиусе метра, включая самого бросающего. Если вы хотите поиграть с моей винтовкой, то вам придётся научиться с ней правильно обращаться.

– Правда? – говорю я, пытаясь скрыть улыбку, возникшую даже несмотря на боль в ушибленном месте на голове.

– Да, правда.

Роберт поднимает винтовку и следующие десять минут, не обращая внимание на добродушные поддёвки друзей, выходящих с танцев, учит меня делать одинарный бросок: сначала удерживать винтовку, повернув левую ладонь вверх, а правую – вниз, потом правой рукой толкнуть ложу винтовки вниз, а левой – вверх и отпустить, когда винтовка будет направлена точно вниз. Винтовка делает один оборот, и я ловлю её в обратном положении – винтовка направлена совсем в другую сторону. Или что-то приближённо к этому.

Такие «фокусы» требуют ловкости, поэтому недолго и сосредоточенно попрактиковавшись, у меня всё же получается.

– Гвардейцы рулят! – выкрикивает кто-то. Роберт машет в ответ.

Он взобрался на багажник и теперь с интересом наблюдает за моими упражнениями:

– Хотите знать десять причин, почему стоит встречаться с гвардейцем?

– Давай послушаю, – говорю я, подбрасывая винтовку снова.

– Десять: мы всегда знаем, как строить людей. Девять: мы постоянно совершенствуемся. Восемь: мы носим облегающую одежду. Семь: мы работаеми на футбольном поле, и в гимнастическом зале. Шесть: мы привыкли к стволам любых размеров. Пять: мы всегда стремимся к идеальному исполнению. Четыре: мы хорошо умеем работать руками. Три: мы очень гибкие. Два: мы всегда хотим быть сверху. И первое: нам нравится заставлять людей вопить и кричать.

Роберт произносит всё это с невозмутимым видом ровно до третьего пункта. Но потом я начинаю хохотать, и, совсем потеряв контроль, пропускаю удар, который чуть не сломал мне два пальца. Не то, чтобы все эти пункты были смешными. Нет, просто в исполнении Роберта они звучат довольно весело.

Я трясу руками, которые пронзает сильная боль.

– Хотите научу делать двойной бросок? – спрашивает он, всё ещё широко улыбаясь.

– Да, хочу.

Глава 13

Роберт

По возвращении домой застаю спящую на диване маму под тихо работающий телевизор. Выключаю его.

Из коридора вижу, как тётя Оливия сидит в спальне родителей в шезлонге и перебирает фотографии в коробке, которую мама обычно держит на полке в своей гардеробной. Тётя Оливия вытаскивает фотографию и кладёт её аккуратно в одну из разложенных вокруг стопок.

Потом, видно, почувствовав моё присутствие, поднимает глаза и жестом подзывает подойти.

Тётя Уитни лежит на постели рядом с отцом. В спальне тихо, слышны только слабое похрапывание тёти Уитни и гудение кислородного компрессора. Кажется, отец тоже уснул, но скорее всего он без сознания или же находится в искусственной коме. Черепное давление не даёт ему закрыть глаза полностью и то, как он выглядит, сильно сбивает с толку.

Я разворачиваюсь и на глаза попадается небольшой блокнот, всё также лежащий на прикроватной тумбочке.

– Мама сказала, что ты ходил на танцы, – говорит тётя Оливия тихо.

В её вопросе нет упрёка, так что я усаживаюсь на карточный столик у изножья кровати мамы и отца. Лежащий на нём паззл почти собран. Мой взгляд сразу же прикипает к одному фрагменту. На нём изображено что-то крошечное коричневого цвета на голубом фоне. Я нахожу в паззле место для фрагмента, и теперь усы кота закончены.

– Было весело? – спрашивает она.

Лучший вечер в моей жизни.

– Да.

– Хорошо.

– Как отец?

Она прекращает перебирать фотографии и бросает на него взгляд.

– Он спокоен. Не думаю, что ему больно. Медсестра из хосписа сегодня обтирала его губкой. И он дома.

Её лицо искажается, как будто она сейчас заплачет, но вместо этого тётя Оливия опускает глаза обратно на коробку с фотографиями.

Я снова возвращаюсь к блокноту. Мне очень интересно, что же написал там отец. Чувствовал ли он необходимость в этом? Было ли ему что сказать? А если было, то были ли это тёплые слова любви? Или холодные слова безразличия? И почему меня это вообще волнует?! Я смотрю обратно на столик и встраиваю в паззл ещё один фрагмент.

Тётя Оливия берёт фотографию и внимательно её рассматривает.

– Ты так похож на него в твои годы. Посмотри на эту, – она прижимает коробку к груди и, протягивая мне фотографию, осторожно перемещается в шезлонге вперёд, стараясь не опрокинуть остальные фото.

Я беру снимок. На нём мне исполнился, может, год и я лежу на лоскутном одеяле на полу гостиной. Отец надел на голову футболку, как Корхолио из мультсериала «Бивис и Баттхед». Я смотрю на него и смеюсь. Натянуто улыбнувшись, возвращаю фотографию обратно и беру из стопки следующую: на фото мой отец с каким-то мужчиной стоят на коленях на берегу озера и держат в руках свой улов.

– Мне знакома эта кепка.

Она улыбается:

– Он любил эту кепку и никогда не ходил без неё на природу.

– Ему нравилось отдыхать на природе?

– Очень.

– Кто это с ним?

Она наклоняется к фотографии, пытаясь рассмотреть.

– Это Патрик О’Келли, – говорит она, улыбаясь с ностальгией. – Он старый коллега и друг твоего отца.

Замечаю, что между двумя мужчинами стоят на коленях мальчик. Только взрослые, Роберт. Чувствую, как к горлу подступает комок:

– А кто этот ребёнок?

– Это сын Патрика. Сэмми, кажется. Ты как-то его встречал, помнишь? Вы примерно одного возраста. Удивительно, что тебя нет на фото. Ты что? Не поехал тогда?

– Нет, – я отдаю фотографию обратно. – А есть фотографии моей мамы?

– Хм, – говорит она с любопытством, – я пока ещё не видела.

– Как это? Я имею в виду, что по всему дому куча фотографий отца, но нет ни одной мамы.

Вспоминаю, как на парковке Эндрю показывал мне свои фотографии и как сияло его лицо от гордости, когда он переходил от одного фото к другому. Там даже была фотография его бывшей жены. Бывшей жены. Мне до сих пор кажется странным, что у него есть бывшая жена.

Тётю Оливию, похоже, удивил мой вопрос.

– Я не знаю. Возможно, твоя мама не любит фотографироваться.

Это неправда. Я никогда не слышал, чтобы мама протестовала против направленного на неё фотоаппарата. Может быть, потому что никто на моей памяти её не фотографировал. С другой стороны, по всему дому есть сотни фотографий отца: в рамках, в альбомах, в выдвижных ящиках, даже в магнитах на дверях холодильника. И мои фотографии тоже. Но ни одной моей мамы.

Я говорю тёте Оливии, что мне так не кажется, и она вздыхает:

– Именно она была всегда по ту сторону объектива. Фотографии делала она. Это точно.

– Знаете, я не перестаю думать: а что если бы умирала мама, то у меня бы после её смерти не осталось бы ни одной её фотографии. Ни-че-го. Ну, может быть, одна или две, где нас снимал мой учитель на выпускном из детского сада, и её старые свадебные фотографии.

– Но не твоя же мама умирает, верно? А твой отец. После его смерти ты сможешь фотографировать свою маму, сколько захочешь.

Меня поражает неожиданная резкость её тона. Она совершенно не уловила сути. Одним движением сметаю со стола паззл на пол и ухожу, не обращая внимания на её шокированный вид.

Мою комнату оккупировали спиногрызы. Они задрыхли на полу в неком подобии кровати, сделанной из собранных в кучу лоскутных и шерстяных одеял. Один из них всё-таки забрался ко мне в кровать. В комнате для гостей никого нет, но по сумкам, брошенным на кровати, понятно, что тетя Оливия собирается ночевать именно здесь.

Я забираюсь с ногами в своё любимое кресло в гостиной и натягиваю на себя плед. Мне неудобно, но мне всё равно. Я истощён, физически и эмоционально.

Я медленно погружаюсь в сон, думая об Эндрю, и удивляюсь, насколько легко у меня получается называть его по имени.

Эндрю

Вставляю поудобнее наушники, пропускаю кабель под футболку, вылавливаю его внизу и вставляю его в разъем iPod.

Я. Не хочу. Спать. Я хочу танцевать!

Глава 14

Эндрю

Я обещал Майе забрать Кики в девять, и вот я здесь.

– Ого, у тебя такой вид, будто по тебе проехался грузовик.

Улыбаюсь Майе устало:

– Я и чувствую себя, как будто по мне проехался грузовик.

Она слегка щуриться и склоняет голову на бок:

– Ты пил?

– Пил? – я смеюсь. – Нет. Я... – я не решаюсь сказать. Я был сопровождающим на танцевальном вечере, но, чёрт, я так вымотан и болят все мышцы, потому что прошлым вечером после захода солнца я упражнялся на парковке с дурацкой винтовкой. Я выучил двойной бросок, потом тройной, и до горизонтального броска я почти освоил «четвёрку». Проделывать это в темноте было сложно и очень глупо, но лунный свет и белый цвет винтовки помогли. И ещё: находиться наедине с Робертом в темноте было очень интимно – его руки касались моих, его тело было так близко. Мы не говорили о серьёзных вещах. Мы только упражнялись с винтовкой и смеялись. Господи, как же чудесно звучит его смех!

Но почему-то мне кажется, что рассказать Майе о своём переживании «дзен»-опыта на парковке с одним из своих учеников чуть ли не до рассвета, куда глупее, чем само моё пребывание на той же парковке. Я смогу ей рассказать только о танцах. Этого будет достаточно, чтобы объяснить усталость в мышцах моего потерявшего форму тела. Но внутри я ощущаю разрастающееся тёплое, уютное чувство, которым я просто обязан поделиться с другими, даже если для этого мне придётся приукрасить свою историю на тему «Как я провёл ночь». Поэтому я решаю озвучить полуправду:

– Вчера вечером я ходил танцевать.

Брови Майи взлетают вверх:

– Танцевать? Э-э-э…, с парнем?

– Возможно.

Понимаю, что недоговариваю, но, если честно, сегодня мне не хочется откровенничать.

– Правда? Так... этот парень особенный?

– Особенный? – ловлю себя на том, что эхом повторяю её слова и запинаюсь, а потом говорю: – Да. Можно сказать, что он особенный. Даже очень. Но особенный ли он для меня? Даже не знаю. Мы просто друзья.

Какое-то время она рассматривает меня, потом на её лице медленно появляется улыбка и глаза начинают светиться:

– Ты влюбился!

Майя всегда знала меня лучше, чем я.

– Просто друзья, – настаиваю я, уже с меньшей уверенностью. Мы только вертели винтовку и подбрасывали её в воздух столько раз, что я сбился со счёта. Но не смотря на усталость, я чувствую себя сегодня более живым, чем за несколько прошедших лет, а может, и за всю жизнь.

– Кики всё еще завтракает. Даг тоже здесь. Хочешь зайти выпить кофе?

При виде меня лицо Кики начинает сиять. Она протягивает мне промокшее колечко «Cheerio»¹⁸, я наклоняюсь, и она кладёт его мне в рот. Потом я целую Кики в запачканные молокомгубы.

– Как дела у моей любимой девочки сегодня утром?

– «Чивиос»!

– Знаю, – говорю я, и, когда Кики предлагает мне ещё одно колечко, отказываюсь.

Усаживаюсь за стол. Майя передаёт мне чашку и наливает кофе. Даг стоит возле плиты и готовит какое-то блюдо, сильно пахнущее луком. Он чувствует себя здесь вполне уютно, и я почему-то думаю, что он станет отличной парой для Майи и хорошим отчимом для Кики. Майя шлёпает его по заднице и ставит контейнер с кофе в кофеварку.

Он бросает на меня через плечо взгляд:

– Готовлю завтрак. Присоединишься?

– Конечно. Хорошо пахнет.

– Майя сказала, что ты подал заявку на программу профподготовки для администраторов. Есть новости?

– Ещё нет. Собеседование было только в понедельник. Надеюсь, что они ответят на этой неделе.

– Так что? Скоро дети будут называть тебя директором МакНелисом?

Я смеюсь:

– Вряд ли.

Майя протягивает мне упаковку со сливками, сахарницу и ложку. Я подмигиваю ей.

– Это двухлетняя программа. Я стажируюсь последний семестр. Потом мне найдут замену, и я поиграюсь несколько дней в администратора. Потом я начну подавать заявки на открытые вакансии. Но, насколько я слышал, прежде чем предложить что-то толковое, округ сначала устраивает тебе «сладкую жизнь»: куча собеседований и много отказов. Придётся набраться терпения. Поэтому, думаю, что пока я стану хотя бы помощником директора, пройдёт как минимум года четыре.

– Ого!

Даг – инженер. Он старше меня всего на несколько лет, но зарабатывает в три раза больше. Это нормально. Это значит, что Майя будет обеспечена и она сможет, если захочет, оставаться с Кики дома, когда они поженятся. Если они поженятся.

– Но всё не так уж плохо, – говорю я.– Мне, правда, нравится работать с детьми. Каждый день – новое испытание. Каждый год – новая задача. Ты никогда не знаешь наверняка, чему придётся учить детей или с какими детьми придётся работать. Слышал, что это сохраняет молодость. Если бы не такая низкая зарплата, то я был бы просто счастлив работать учителем всю оставшуюся жизнь.

Майя выглядит немного смущённой. Она знает о моих финансовых затруднениях, но она также знает, что у меня по-другому не будет. Я справляюсь. Я счастлив. Это должно быть достаточно для любого человека.

– Дрю встретил парня, – говорит Майя.

– О-о-о,– бормочу я, – спасибо, что хранишь мои секреты.

– Ты не говорил, что это секрет, – снисходительно замечает она.

– Правда? – спрашивает Даг. – Где ты его встретил? В школе?

– Он просто друг, – говорю я, оставляя последний вопрос без ответа.

– Вчера вечером они ходили на та-а-анцы, – говорит нараспев Майя.

Даг убирает с плиты сковороду и ставит её подальше от Кики так, чтобы та не смогла добраться и обжечь свои маленькие пальчики. Отличный ход, Даг.

– И как? Он справился?

– Знаешь, меня напрягает, что вы так много обо мне знаете.

Даг вручает мне тарелку и широко улыбается:

– Ты же легенда.

– Сомневаюсь в этом.

– Ну, обычные разговоры в постели.

– Тогда предлагаю вам в постели не разговаривать, а заняться делом, или эта малышка, – я ерошу волосы Кики, – вырастет единственным ребёнком.

Лицо Майи заливается краской, а Даг даже и бровью не ведёт:

– Мы делаем всё правильно.

Не сомневаюсь. Я уже знаю, что, когда я забираю Кики, Даг ночует здесь. Хотя, судя по его домашнему виду, – босиком, в тренировочных брюках и майке – я уверен, что и прошлую ночь он тоже провёл здесь. Нечего их винить, ведь именно я изменил планы в последнюю минуту. Майя легко подстраивается. Мы оба легко подстраиваемся. В любом случае, Кики только два годика и если Майя счастлива, то и я тоже.

В кармане вибрирует телефон. Сегодня утром, даже не встав с постели, я написал Роберту:

Не могу двигаться. Все мышцы болят. В этом виноват ты.

Он наверняка ещё спал. Достаю телефон и проверяю сообщение.

Так вам и надо, старичок вы наш.

Но я всё ещё могу завалить тебя на тестах.

Ха-ха. Эндрю, вы же знаете, что я шучу! (Никакого мистера Мак. Вы заметили? Да?)

Я заметил ;)

Поднимаю глаза и вижу, что Майя и Даг обмениваются довольными взглядами.

– Что? – спрашиваю я.

– Ты улыбаешься, – говорит Майя. – Твой новый парень?

Беру кусок бекона и притворяюсь, что не услышал вопрос.

Роберт

– Здесь пахнет дымом, – говорю я тёте Уитни, наливая в стакан молоко.

Она забирает у меня пакет с молоком, проверяет, сколько там осталось, и ставит обратно в холодильник.

– Хорошо спалось?

– Да, – отвечаю я. – Вполне. – Но не долго. Спиногрызы проснулись рано.

В попытке избавится от зажатости потягиваюсь сначала левой рукой за головой, потом правой. Эндрю не единственный, у кого сегодня утром болят мышцы. Но эта боль напоминает мне о прошлом вечере, и я смакую каждое её проявление.

– Прости, что пришлось оставить детей в твоей комнате, – говорит тётя Уитни, добавляя в список покупок молоко. – Не было другого места. Этот дом такой маленький.

Я уверен, что она говорит это, как своё обычное наблюдение, но подтекст, звучащий в подобных комментариях в течение уже нескольких лет, доходит до меня быстро. Все женщины Уэстфолл живут в больших домах, соответствующих их «божественному» статусу врачей (тетя Уэстфолл – неврология; тётя Оливия – отоларингология, причудливое слово из области медицины, связанной с ухом, носом и горлом). Наш дом – для них просто лачуга, которая, ясное дело, не дотягивает до уровня их младшего брата. Я гоню плохие мысли и стараюсь думать о тётушках хорошо.

– Как чувствовал себя сегодня утром отец?

Она качает головой.

– Он борется. Он цепляется за жизнь, используя любую возможность, но... – тетя Уитни тяжело вздыхает и её глаза наполняются слезами. – Он умирает, Роберт.

– Но вы только что сказали, что он борется.

– Я имею в виду, что его внутренние органы отказывают. Осталось совсем мало времени. Он выглядит плохо, и мне хочется верить, что он в полном забытьи и смерть будет просто коротким переходом с этого мира прямо на Небеса, – она слабо улыбается и шмыгает носом. – Ты, правда, не против сходить в магазин?

– Нет, не против.

– Я бы сама сходила, но кто-то должен оставаться с твоим отцом.

Я зверею. Кто-то. Правильно.

– Где мама?

– Не знаю. По-видимому, у неё есть куда более важные задачи, чем оставаться рядом с мужем, – говорит тётя Уитни, добавляет к списку рыбные палочки и вручает его мне. – Сначала забеги в соседний «Холмарк» и посмотри, есть ли у них паззлы. Кто-то сложил последний паззл прошлой ночью.

***

В «Холмарке» я выбираю самый сложный паззл – двухстороннюю мозаику из двухсот фрагментов без каких-либо отметок и подсказок. Надеюсь, что они будут собирать его до своей смерти.

Ненавижу всё, что связано с тобой.

Ого! Я не знал, что мой танец был НАСТОЛЬКО плох.

😊Вы уже забрали Кики?

Открываю в секции замороженных продуктов один из холодильников, достаю три упаковки рыбных палочек и бросаю их в тележку, к пакету с молоком, хлебу и другимпродуктам.

Да.

Чем вы сегодня собираетесь заняться?

Ну, прямо сейчас мы покупаем мороженное.

В «БаскинРоббинс»* или «Колд Стоун Кримери»*?

В «Н-Е-В»* (* прим. пер.: все три – названия магазинов).

Я толкаю тележку на выход из отдела замороженных продуктов и направляюсь к отделу с мороженным.

Эндрю в одной руке держит дочку, а открытую дверь холодильника придерживает бедром. Свободной рукой он перекладывает упаковки с мороженным.

Немного холодновато для шортов, не думаете? Но, хм, симпатичные ноги.

По мне, так очень симпатичные. С лёгким слоем растительности каштанового цвета, как и завитки волос, всегда выглядывающих из воротников его рубашек. Смотрю, как он старается удержать на руках Кики, телефон и мороженное. Эндрю одет в шорты цвета хаки, шлепанцы и толстовку с надписью «Университет Оклахомы». Если бы я его не знал, то принял бы за студента колледжа.

Эндрю читает моё сообщение и слегка морщится. Одной рукой набирает ответ.

??? Ты что? Ясновидящий?

Он улыбается Кики, кладя в стоящую у ног корзину две полукилограммовые упаковки с мороженным, и я, приближаясь, слышу, как он говорит:

– Представляешь, кое-кто думает, что у меня симпатичные ноги. А что ты думаешь?

– Я думаю, что она бы согласилась, если бы ноги не выглядели слегка жутковато, – говорю я, останавливая свою тележку возле его корзины.

Эндрю резко поворачивается в мою сторону. Он глуповато улыбается, и его уши слегка краснеют. Внезапно все мысли о паззлах и о том, что я – гость в собственном доме, улетучиваются.

Кики вертится у него на руках, стараясь меня увидеть, и Эндрю приходится подхватить её, чтобы удержать. Знакомая мне с фотографий малышка держит в руках пятнистую мягкую собаку в летнем платьице. Мощные лапки игрушки затянуты в маленькие белые сандалики.

Эндрю прижимается щекой к щеке дочки и говорит тихим голосом заговорщика:

– Это – папин друг, Роберт. Он хитрый, но не нужно его в этом винить. Он умеет танцевать даги¹⁹ так, как никто другой.

Кики хихикает и прячет лицо за шеей своего отца.

– Мне нравится твоя собака, – говорю я. – Как её зовут?

– Кики, ты хочешь сказать Роберту, как зовут твою собаку?

По-видимому, не хочет. Поэтому я начинаю угадывать.

– Дай-ка подумать... Ральф? – в ответ тишина. – Джордж? Бруно? – Эндрю морщиться и дёргает за маленькое платьице на собаке, как бы намекая, что собака – это она. – Дейзи?

Кики резко оборачивается и впивается в меня такими же как у Эндрю серыми глазами. Она выглядит немного взволнованно, даже обиженно и выдает:

– Спот!

– А-а-а, Спот. Отличное имя. Платье! Конечно же! Какой я глупый. Должен был догадаться.

Я смотрю на Эндрю взглядом «Ну, спасибо, чувак!».

Он подмигивает и внимательно рассматривает содержимое моей тележки:

– Так что ты тут делаешь, друг мой? Я и не знал, что у тебя такой разносторонний вкус. У тебя там чертовски много рыбных палочек. Думаю, если их все вытянуть из упаковки, то получится воссоздать целую рыбную стаю.

Протягиваю ему список покупок:

– В нашем доме сейчас целая толпа.

Его улыбка исчезает, и он смотрит на меня несколько секунд изучающе:

– Твой отец...

– Нет. Ещё нет. Но уже недолго осталось. Они не хотят оставлять его одного, поэтому сегодня я – ответственный за покупки.

– Я могу чем-то помочь?

Ты можешь забрать меня к себе домой. И помочь мне почувствовать себя хоть кому-то нужным.

– Нет, но спасибо, – я бросаю взгляд в его корзину, стоящую на полу. – А кому это пирожное и мороженное?

– Мне! – кричит Кики.

– А «Moo-llenniumCrunch»²⁰ для папы? Да, малышка?

Она тычет пальчиком Эндрю в нос. Мне хочется на них просто смотреть, навсегда сохраняя этот милый момент в своей памяти, и потом, позже, вспомнить и попытаться понять, каково это – быть любимым. И тут у меня появляется идея.

– Ой, а давайте я вас сфотографирую, – говорю я, сжимая в руке свой телефон.

– А-а, нам нравится фотографироваться. Правда, Кики?